Книга и историческая память | Библиосфера. 2017. № 4. DOI: 10.20913/1815-3186-2017-4-8-13

Книга и историческая память

В статье предпринята попытка историко-книговедческого осмысления концепта «память». Изучение мнений историков, социологов, книговедов позволило составить представление о роли книги и чтения в процессах сохранения памяти и формирования исторической составляющей общественного сознания. Проанализирована связь традиций книжности и памяти, выявлены негативные тенденции «разрыва с традицией» в сфере книжной культуры.

Book and historical memory.pdf Возрастание интереса к проблемам исторической памяти характерно, как правило, для переходных этапов в развитии общества, когда возникает острая необходимость анализа причин масштабных преобразований, поиска исторических аналогий с целью недопущения или преодоления негативных последствий процесса перемен. Примечательно в этом плане появление трудов по теории памяти известного французского социолога М. Хальбвакса «Социальные рамки памяти» (1925 г.) и «Коллективная память» (1945 г.), над которыми он работал в те годы, когда в Европе преодолевались последствия Первой мировой войны и разворачивалась трагедия очередной военной катастрофы. Европейские научные школы занимаются данной проблематикой с середины прошлого века. Больше внимания ей уделяли социологи. Историки Подпись: 1 Работа выполнена в рамках комплексной программы СО РАН № II.2П «Интеграция и развитие». обратились к теме памяти позже. П. Хаттон, изучая историографию темы, отмечает, что проблема исторического статуса памяти стала, наконец, актуальной в 1980-е гг. [19, с. 33, 80]. В России изучение исторической памяти вышло на новый уровень актуализации в конце XX - начале XXI в. в условиях смены цивилизационной парадигмы от постиндустриального этапа к информационному. Острота вопроса «с каким наследием человечество вступает в новый век информационной цивилизации?» повлекла за собой новое прочтение трудов европейских классиков и разработку на их основе научных концепций памяти. Постоянно расширяется диапазон междисциплинарного взаимодействия историков, философов, социологов, психологов, культурологов, деятелей литературы и искусства в исследовании различных аспектов памяти (коллективной, социальной, культурной, исторической). При схожести общих подходов к пониманию памяти как совокупности информации о прошлом, об общем опыте, пережитом людьми совместно, специалистами различных отраслей гуманитарного знания детализируются и дискутируются вопросы об истоках и источниках исторической памяти, ее структурных элементах и механизмах влияния на общественное сознание, апробируются способы конструирования прошлого и сохранения исторической памяти в условиях глобальных социокультурных трансформаций [12, с. 24]. При этом прослеживается интересная деталь: феномен «книга» незримо присутствует в большинстве публикаций (рукопись, текст, документ, литературное произведение и т. п.), но в прямой постановке вопрос о роли книги, книжной культуры в сохранении исторической памяти не изучался. Попытки привлечения внимания книговедов, библиографов, специалистов библиотечного дела к этой теме были сделаны в рамках научных конференций «Румянцевские чтения», проведенных в Российской государственной библиотеке: «Вехи истории России в зеркале книжной культуры. Историческая память народа: из прошлого к будущему» (2010 г.), «Книга и историческая память (К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне)» (2015 г.). Но докладчики освещали в большей степени актуальные проблемы истории книжной культуры через призму юбилейных мероприятий, патриотического воспитания. В научной периодике последних лет появились публикации, обращенные к проблемам памяти в контексте изучения концепта социальной памяти в библиографоведении [15], анализа работы библиотеки как института социальной памяти [4]. Полагаем, что введение в научную полемику дополнительных аргументов историко-книговедческого осмысления проблемы, которые представлены в статье, позволит акцентировать внимание исследователей на роли книги в сохранении исторической памяти. Книга. Память. Сознание Рассмотрение научных подходов к проблеме исторической памяти предварим интересным мнением известного писателя А. А. Ананьева о двойственном подходе к осмыслению концепта памяти. Он пишет: «Есть два способа сохранения исторической памяти. С одной стороны, это летописи, документы, архитектурные и иные памятники старины, позволяющие людям с нынешних высот проникать в самую глубь минувших тысячелетий и с той или иной степенью достоверности выстраивать всю последовательность происходивших событий, иначе говоря, рассматривать все с точки зрения науки, базирующейся на определенных и неоспоримых будто бы фактах, а с другой - когда та же история, те же события записываются не на глиняных черепках, папирусах или каким-либо другим современным способом, но наносятся на человеческие гены, на гены общества, народа, приспосабливая таким образом (стихийно, бессознательно) данный народ или общество, как, впрочем, и каждого отдельного человека, к социальным и нравственным условиям окружающей их жизни. Сей генетический код - это все та же, только не прочитанная еще летопись; и даже, может быть, в сто крат достовернее, чем то, что используется исторической наукой. Мы обычно стараемся вывести характер народа из исторических условий его жизни, большей частью придумывая эти условия и подгоняя их по своему произволу под тот или иной определенный шаблон, нужный правителю и заказанный им, тогда как не лучше ли, не вернее ли было бы исходить из обратного, то есть из характера народа выводить историю и уже на основе этих полученных данных строить настоящее и будущее» [1, с. 146-147]. Это мнение мы не рассматриваем как бесспорное, особенно в части того, как из «характера народа выводить историю», но образные интерпретации «генетического кода», «непрочитанной летописи» и «нанесения исторических событий на человеческие гены» дают интересный исходный материал для анализа роли книги в сохранении исторической памяти. Следует отдать должное проницательности писателя, усматривающего в толковании прошлого двойственный характер памяти. На существовании двух видов памяти - внутренней и внешней - базируются основные положения теории М. Хальбвакса. Внутреннюю память он называл личной, автобиографичной, индивидуальной, а внешнюю - социальной, коллективной, исторической [17]. Современные исследователи, в частности Л. Н. Мазур, в структуре исторической памяти (по очевидной аналогии с М. Хальбваксом) также выделяют два ее вида: индивидуальную (профессиональная, непрофессиональная) и коллективную (групповая, локальная, национальная, страновая, глобальная) [9]. То, что А. Ананьев называет генетическим кодом, а историки определяют как историческую память, - это, по сути, является ментальным ядром общественного сознания [16], определенным образом сфокусированным сознанием, которое отражает особую значимость и актуальность информации о прошлом в тесной связи с настоящим и будущим. Определяя различие в понятиях историческая память и историческое сознание, Л. Мазур пришел к выводу, что память рассматривается чаще всего как функция, информационная основа и процесс исторического сознания, которое, в свою очередь, является частью общественного сознания [9]. Как видим, в той или иной интерпретации историческое сознание рассматривается как производное от индивидуальной и коллективной памяти. Чтобы определить роль и место книги в процессах сохранения памяти и формирования исторического сознания, надо понимать ее сущность как социокультурного феномена в истории культуры и ее функции в системе информационных коммуникаций. Книга в виде привычного ныне бумажного кодекса стала самым распространенным средством отражения и передачи любой социально значимой информации и приобрела, по утверждению Н. М. Куфаева, «все черты явления исторического» [6, с. 66]. Обратим внимание на сходство позиций Н. М. Куфаева и М. Хальбвакса по поводу фиксации информации о прошлом. Первый пишет кратко: «Слово книжное фиксирует то, что уже отошло» [6, с. 67]. По мнению второго, «потребность написать историю того или иного периода, общества и даже человека возникает только тогда, когда они уже ушли так далеко в прошлое, что у нас мало шансов найти вокруг себя многих свидетелей, сохраняющих о них какое-либо воспоминание. Спасти эти воспоминания можно, только письменно зафиксировав их в форме связного рассказа - ведь слова и мысли умирают, а тексты остаются» [17]. По мере накопления книг возникла необходимость библиографии, имеющей, по утверждению П. Н. Беркова, «сохраняющее» значение для истории культуры и представляющей в своей совокупности «инвентарь всей многовековой культурной жизни народа, … своеобразный отчет о достижениях народа во всех отраслях общественной жизни, но выраженный особыми приемами, характерными только для библиографии» [3, с. 19-20]. Приведенные выше мнения авторитетных в книговедении и библиографоведении ученых, а также аргументы современных исследователей о резервах влияния библиографии на социальную память, весьма убедительно показывают роль и значение книги в процессе фиксации исторических событий, обеспечения хранения и доступности для широкой аудитории информации о прошлом [14]. «Сущность книги, - по утверждению А. А. Беловицкой, - способ социальной коммуникации, то есть способ превращения, организации произведения индивидуального сознания в произведение общественного сознания… Книга реализует в обществе свои идеологические, политические, познавательные, воспитательные, эстетические функции и всегда была, есть и будет способом отражения и средством формирования общественного сознания» [2, с. 153, 156]. Такое толкование книги вполне определенно указывает на ее место и функции в механизмах сохранения памяти и формирования общественного сознания. Сопоставление идей, понятий и представлений М. Хальбвакса, Л. И. Репиной, Ж. Т. Тощенко, Л. Н. Мазура, М. Н. Куфаева, А. А. Беловицкой и других позволяет представить место и роль книги в процессе формирования исторической памяти и исторического сознания (рисунок). В схеме очевидной точкой пересечения исторической памяти и книги является общественное сознание в рамках его исторической составляющей. В процессе эволюции книжного дела и формирования канала книжной коммуникации определились свойственные книге возможности по сохранению исторической памяти и формированию исторического сознания. Книга может хранить и тиражировать исторические документы, доподлинно передающие информацию об исторических событиях (сборники документов, фотоальбомы), отражать субъективное видение тех же событий (мемуары, воспоминания), представлять научную интерпретацию совокупности исторических фактов (монографии, научные статьи), а может быть способом преобразования этих фак- тов и авторских представлений в художественный образ (художественная литература). Кроме того, книги и книжные коллекции, обладающие выдающимися духовными, эстетическими и документирующими свойствами, представляющие общественно значимую научную, историческую, культурную и материальную ценность, имеют статус книжных памятников. Не случайно М. Н. Куфаев подчеркивал, что «книга, мыслимая в своем всеединстве, по своему характеру входит в цикл явлений исторических» [6, с. 68]. А будучи явлением историческим, она имеет непосредственное влияние на формирование исторической памяти. Книга в системе сохранения исторической памяти и формирования исторического сознания A book in the system of preserving historical memory and forming historical consciousness Чтение - «заимствованная память» Выделяя предмет изучения, особенно в гуманитарных науках, важно не преувеличить его значение при анализе процессов, составляющих круг исследования. Изучение материалов о роли книги в формировании и сохранении исторической памяти порождают соблазн воспеть гимн книге, последовательно отразившей на своих страницах историю человеческого бытия. Своеобразными ограничениями такого соблазна являются рассуждения М. Хальбвакса о заимствовании памяти. В его монографии «Социальные рамки памяти», в главе «Реконструкция прошлого», есть немало ностальгических строк о перечитывании книг для «пробуждения воспоминаний» о том, как автор «переносит читателя на такой уровень, до которого тот не поднялся бы сам» [18, с. 119-120]. Обобщая эти впечатления, он позднее писал: «Я ношу с собой багаж исторических воспоминаний, который могу увеличивать при помощи разговоров или чтения. Но это заимствованная память» [17]. При этом разговорам (речи) М. Хальбвакс отводил более значимую роль, нежели чтению (книге). Надо полагать, что такое ранжирование обусловлено большей доступностью, можно сказать, повсеместностью устного канала коммуникации. Индивидуальная память у человека начинает складываться еще до того, как он овладеет навыками чтения. Чтение же - процесс более сложный, поскольку при чтении надо конструировать образ, а чтение исторических книг побуждает еще и к расширению представлений об эпохе, что невольно ведет к наслаиванию интерпретаций - авторской, редакторской, читательской. «Прочтение источника, - как утверждает А. И. Макаров, - это его интерпретация или перекодирование с языка прошлого на язык настоящего. Когда происходит перекодирование с одного уровня символов (с языка источника) на другой уровень (на язык читателя), то возникающие при этом новые значения позволяют состояться пониманию, осознанию смысла текста» [10, с. 8]. По такой схеме посредством чтения (перекодирования) происходит заимствование информации из печатных источников, ее трансформация в индивидуальную память читателя и распространение в рамках исторической памяти социальной группы или общества, а осознание смысла текста оказывает влияние на индивидуальное и общественное сознание. В современных условиях, когда конкурентом книжной культуры становится экранная культура, действие данной схемы сужается. В отличие от трудоемкого процесса поиска необходимых книг, заимствования памяти посредством чтения и конструирования образов, экранные технологии предлагают готовые привлекательные образы и исторические конструкции, визуализация которых сокращает путь к сознанию, формирует его по заданным алгоритмам. Анализируя происходящие перемены, специалисты приходят к выводам о том, что «кинематограф можно рассматривать в качестве одного из основных средств конструирования памяти» [9, с. 253], а современный процесс чтения при перемещении текста с книжной страницы на экран переживает, по мнению Р. Шартье, три глобальные мутации: техническую (распространение новых устройств для чтения), текстовую (текст в электронном виде отличается от обычного печатного текста) и мутацию, связанную с восприятием текста (чтение не целиком, а кусками) [20]. Следствием этих мутаций является формирование так называемого клипового сознания, а в отношении книги и памяти сбывается предостережение П. Н. Беркова о том, что «…без книги забывается добытое знание и опыт» [3, с. 108-109]. Угроза «разрыва с традицией» До недавнего времени в отношении к устоявшимся культурным традициям не усматривалось каких-либо опасений. Процессы глобализации и масштабных перемен поставили на повестку дня вопрос о ревизии традиций, что затронуло и сферу книжной культуры, и сферу памяти. Традиционность книги усматривается по меньшей мере в двух проявлениях. Во-первых, она была и остается общечеловеческой ценностью, памятником материальной и духовной культуры, беспристрастным свидетелем всех значимых событий своей эпохи и их своеобразным отражением свойственными эпохе средствами книжного дела. Во-вторых, выполняя функцию последовательного накопления и передачи информации в виде знаний и опыта, книга является связующим звеном между поколениями. Это позволяет рассматривать книгу и как элемент наследия, и как способ наследования аккумулированных в ней ценностей, что по сущностным характеристикам сближает, но не отождествляет ее с традицией [8, с. 240]. Похожие характеристики обнаруживаются и при изучении феномена исторической памяти. С одной стороны, «реальное прошлое - это традиция, сохраняемый и передаваемый через поколения социальный опыт» [10, с. 8]. С другой - «социокультурные традиции в своей совокупности представляют собой форму формирования, проявления и функционирования коллективной памяти» [11, с. 77-78]. Своеобразие нынешнего времени заключается в том, что «сейчас начинает доминировать не естественное следование устоявшимся традициям, а искусное конструирование образов прошлого, закладывающих долговременные параметры порядка, определяющие развитие будущего» [5, с. 25]. Динамичное развитие информационных и социокультурных процессов вступает в противоречие с присущим традиции свойством «величайшей консервативности», в чем нобелевский лауреат Конрад Лоренц усматривает угрозу разрыва с традицией [7, c. 53]. Интересное толкование подмены традиции политизированной исторической памятью находим в статье И. М. Савельевой «Перекрестки памяти», опубликованной в качестве послесловия к книге П. Хаттона «История как искусство памяти». Она пишет: «В последние десятилетия историческая память стала рассматриваться, наряду с традицией и политизированными версиями истории, в качестве фактора, обеспечивающего идентификацию политических, этнических, национальных, конфессиональных и социальных групп, формирующегося у них чувства общности и достоинства. Считается, что историческая память в ка- кой-то мере восстанавливает необходимую для социума связь с прошлым, которую обеспечивала традиция, но в сегодняшнем динамичном обществе даже “изобретенная”, то есть определяемая настоящим, традиция перестает работать, ей на смену прихо- дит социально детерминированная “историческая память”, аисторичная в еще большей степени, чем традиция» [13, с. 417]. Разделяя эту позицию, отметим превращение некоторых традиционных свойств книжности и памяти в негативные тенденции. К примеру, автор исторического произведения всегда имел право на собственную интерпретацию исторических событий, фактов. Контроль над тем, чтобы его интерпретации не искажали историческую реальность, осуществляли редактор, издатель, цензор. В современном книжном бизнесе качество редакционно-издательской подготовки зачастую принесено в жертву оперативности в погоне за сенсационностью и прибыльностью произведения. Компьютерные технологии позволяют автору обращаться к читателю, минуя редактора и издателя, что порождает множество версий исторических событий, реальность которых не всегда подкреплена документами и фактами. Памяти, в свою очередь, всегда были свойственны вариативность и избирательность. При множестве версий вероятность выбора читателем той, которая в большей степени отвечает историческим реалиям, уменьшается. Надо полагать, эти обстоятельства имел в виду М. Хальбвакс, когда писал о том, что «коллективная память не совпадает с историей …, история обычно начинается в тот момент, когда заканчивается традиция, когда затухает или распадается социальная память» [17]. Для современной ситуации исторической памяти, наряду с вариативностью, характерна гетерогенность (неоднородность, несогласованность), что, по утверждению Л. Н. Мазура, приводит «к эффекту разорванной памяти, крайним проявлением которой становится историческая амнезия» [9]. Этому способствует разрушение традиционных устоев книжности. Понятия авторитет книги, магия чтения воспринимаются нынешним молодым поколением как пережиток прошлого. Переоценка истории после смены политических режимов и очередное переписывание учебников сопровождаются утратой уважения к «написанной» истории. Политизация исторической памяти и искусственное конструирование выгодных образов прошлого создают почву для манипуляции сознанием. Предпочтение в этой деятельности отдается оперативным, эффектным медийным средствам, а историко-культурный потенциал книги становится менее востребован. Складывающаяся ситуация указывает на ключевую проблему книжной культуры - привлечение читателя, мотивированного к «заимствованию» из книги знаний и памяти. Система прошлого века, в которой были задействованы и отработаны все механизмы влияния книги на сознание (авторские коллективы, издательства, типографии, книготорг, библиотеки, образовательные учреждения), была подвергнута основательной реконструкции, прежде всего по идеологическим и экономическим причинам. Новые структуры, решающие, как правило, частные задачи, на уровень системного взаимодействия выйти пока не могут, а зачастую и не хотят. В условиях разобщенности нельзя добиться желаемого эффекта ни от традиционных подходов, ни от инноваций. Библиографы и библиотекари говорят о совершенно не заслуженном забвении рекомендательной библиографии, педагоги отмечают негативное воздействие чрезмерного увлечения компьютером в начальной школе и при изучении литературных произведений, при этом недостаточно используются новые технологии в книжной рекламе и возможности соцсетей в работе с читателями. А такие сферы существования социума, как историческая память и сознание, предполагают системное, целенаправленное и согласованное воздействие.

Ключевые слова

книга, книжная культура, история, память, историческая память, историческое сознание, чтение, традиция, book, book culture, history, memory, historical memory, historical consciousness, reading, tradition

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Лютов Сергей НиколаевичГосударственная публичная научно-техническая библиотека Сибирского отделения Российской академии наукдоктор исторических наук, профессор, заведующий лабораторией книговеденияser.lutov@gmail.com
Всего: 1

Ссылки

Ананьев А. А. Лики бессмертной власти. Царь Иоанн Грозный. Москва, 1994. 624 с.
Беловицкая А. А. Общее книговедение. Москва, 1987. 256 с.
Берков П. Н. Избранное: труды по книговедению и библиографоведению. Москва, 1978. 264 с.
Кочукова Е. В., Цветкова В. А. Библиотека как институт социальной памяти // Библиография и книговедение. 2015. № 2. С. 46-49.
Кудашов В. И. Когнитивные особенности конструирования социально-исторической памяти // Коллективная социально-историческая память и вызовы современности. Актуальные теоретические очерки. Нижний Новгород, 2011. С. 25-34.
Куфаев М. Н. Проблемы философии книги. Москва, 2004. 188 с.
Лоренц К. Восемь смертных грехов цивилизованного человечества // Так называемое зло. Москва, 2008. С. 7-83.
Лютов С. Н. Книжность как традиция // Берковские чтения 2013. Книжная культура в контексте международных контактов : материалы междунар. науч. конф. (Минск, 16-17 мая 2013 г.). Минск ; Москва, 2013. С. 240-242.
Мазур Л. Н. Образ прошлого: формирование исторической памяти. URL: http://elar.urfu.ru/bitstream/10995/ 21845/1/iurg-2013-117-21.pdf (дата обращения: 05.05.2017).
Макаров А. И. Историческая память: конструкция или реконструкция // Историческая экспертиза. 2014. № 1. С. 4-10.
Ребещенкова И. Г. Риск «разрыва с традицией» в современном обществе: необходимость и возможность его устранения // Коллективная социально-историческая память и вызовы современности. Актуальные теоретические очерки. Нижний Новгород, 2011. С. 77-86.
Репина Л. П. История и память: историческая культура Европы до начала нового времени. Москва, 2006. 768 с.
Савельева И. М. Перекрестки памяти // Хаттон П. Х. История как искусство памяти. Санкт-Петербург, 2003. С. 398-421.
Сафиуллина З. А. Концепт социальной памяти в библиографоведении // Библиография и книговедение. 2015. № 2. С. 50-60.
Сафиуллина З. А. Социальная память как предмет библиотечно-библиографической диагностики // Библиография. 2016. № 3. С. 55-64.
Тощенко Ж. Т. Историческое сознание и историческая память. Анализ современного состояния // Новая и новейшая история. 2000. № 4. URL: http://vivovoco.rls/ ru/VV/JOURNAL/NEWHIST/HIMEM.HTM (дата обращения: 05.05.2017).
Хальбвакс М. Коллективная и историческая память // Неприкосновенный запас. 2005. № 2/3. URL: http:// magazines.russ.ru/nz/2005/2/ha2.html/ (дата обращения: 17.05.2017).
Хальбвакс М. Социальные рамки памяти. Москва, 2007. 348 с.
Хаттон П. Х. История как искусство памяти. Санкт-Петербург, 2003. 423 с.
Шартье Р. Компьютер уравнивает читателя и автора // Книжное обозрение. 2007, февр. URL: http://1001.ru/arc /knigoboz/issue84/ (дата обращения: 05.05.2017).
 Книга и историческая память | Библиосфера. 2017. № 4. DOI: 10.20913/1815-3186-2017-4-8-13

Книга и историческая память | Библиосфера. 2017. № 4. DOI: 10.20913/1815-3186-2017-4-8-13