Виды непосредственности в уголовном процессе | Уголовная юстиция. 2017. № 10. DOI: 10.17223/23088451/10/10

Виды непосредственности в уголовном процессе

Отмечается различие сущности непосредственности в англо-американском и континентальном типах уголовного процесса. С учетом уголовно-процессуальной теории и законодательства стран континентальной Европы (Германии, Нидерландов, Швейцарии) обосновывается необходимость разработки в теории уголовного процесса России вопроса о видах непосредственности, в том числе формальной и материальной непосредственности, разграничиваемых по содержанию, а также ординарной, факультативной и экстраординарной непосредственности, различаемых по режиму функционирования. Аргументируется позиция о реформировании особых порядков судебного разбирательства в уголовном процессе России посредством закрепления в них режима факультативной непосредственности.

Types of directness in the criminal process.pdf Непосредственность исследования судом доказательств является одной из важнейших гарантий, обеспечивающих установление действительных обстоятельств уголовного дела в ходе судебного разбирательства. При этом содержание непосредственности в значительной степени определяется методом установления фактических обстоятельств уголовного дела, лежащим в основе уголовного процесса того или иного типа. Состязательный метод установления фактических обстоятельств дела, характерный для англоамериканского уголовного процесса, обусловливает такое построение последнего, при котором отсутствует досудебное производство с детально регламентированным в законе порядком собирания доказательств до того момента, когда они будут представлены суду, уполномоченному рассматривать и разрешать дело по существу. Стороны, играющие доминирующую роль в уголовном процессе данного типа, в значительной степени определяют процесс установления фактических обстоятельств уголовного дела и соответственно его результат. Доказательства в процессуальном смысле появляются здесь лишь в ходе рассмотрения уголовного дела в суде. В связи с этим в англо-американском уголовном судопроизводстве отсутствует необходимость в «кристаллизации» непосредственности в отдельный принцип уголовного процесса. Состязательная, устная и открытая процедура рассмотрения уголовных дел с присущими ей правилами доказывания, прежде всего такими, как «best evidence» и «hearsay», создает условия непосредственного исследования судом доказательств. Непосредственность в англоамериканском уголовном процессе в силу ее «рас-творенности» в процедуре судебного разбирательства можно назвать транспарентной (от англ. transparency - прозрачность). Следственный метод установления фактических обстоятельств уголовного дела, характеризующийся активной ролью в доказывании лица, осуществляющего производство по делу (дознавателя, следователя, прокурора, судьи), и кумулятивностью процесса судебное разбирательство, исследование доказадоказывания с момента получения сообщения о преступлении до вынесения итогового решения по уголовному делу, обусловливает формализацию досудебного производства в континентальном уголовном процессе. В связи с этим возникают две взаимосвязанные, в определенной степени пересекающиеся, но все же самостоятельные процессуальные проблемы: во-первых, обеспечения нахождения центра тяжести доказывания в судебном разбирательстве при сохранении возможности введения в судебный процесс в установленном порядке доказательств, полученных в ходе досудебного производства, и, во-вторых, обеспечения целостности восприятия судом всех обстоятельств дела в условиях активности суда в доказывании, обусловленной целевой направленностью континентального уголовного процесса на установление материальной истины, и недопущения при этом нарушения прав участников процесса, прежде всего подсудимого. В англо-американском уголовном судопроизводстве первая из указанных проблем ввиду отсутствия формализованного досудебного производства не стоит, а обеспечение целостности восприятия судом обстоятельств дела осуществляется в существенной мере за счет стимулирования активности сторон, в том числе с помощью правил раскрытия доказательств и распределения бремени доказывания, в условиях «равенства оружия», поддерживаемых беспристрастным судьей - арбитром. В континентальном уголовном процессе решать вышеуказанные серьезные, носящие структурный характер проблемы предназначен разработанный в теории и выраженный в законодательстве принцип непосредственности, изначально сформулированный немецкими учеными-процессуалистами XIX века. Необходимо отметить, что способ решения концептуальных правовых проблем посредством формулирования принципов права характерен для континентальных правовых систем, логика построения которых обусловливается дедуктивным типом мышления континентальных юристов. В то же время юристам в правовых системах общего права, в основе которых лежит судебный прецедент, свойственно индуктивное мышление, осуществляемое от частного к общему [1, с. 96-99]. Это объясняет факт сосредоточения англо-американских юристов не на формулировании принципов процесса, а на разработке специальных правил доказывания, которые зачастую, как например «hearsay», имеют множество исключений. А.М. Михайлов пишет: «Превалирование дедуктивных заключений среди логических операций в мышлении юристов континентальной семьи имеет под собой культурные основания, укорененные в догматической юриспруденции. Дедуктивная ориентация континентального юридического мышления своей необходимой предпосылкой имеет формирование представления, ставящего абстракцию выше конкретных явлений. Данное представление сформировалось в континентальном юридическом мышлении в период господства схоластического мировоззрения, для которого высшей степенью действительности обладал Бог - самая абстрактная универсалия» [1, с. 99]. При этом принципы права, входя в содержание континентальной юридической догмы, в дальнейшем сами определяют мышление континентальных юристов. Таким образом, сущностным отличием непосредственности в континентальном уголовном процессе от транспарентной непосредственности в англо-американском уголовном судопроизводстве является то, что она, будучи закрепленной на догматическом уровне в качестве принципа уголовного процесса, носит концентрированный характер (концентрированная непосредственность). Это позволяет структурировать сам принцип, составляющий наряду с состязательностью, устностью и открытостью (гласностью) фундамент исследования доказательств в суде, а также проектировать и выстраивать правовые конструкции и нормы, в которых он конкретизируется. Сложность обозначенных выше процессуальных проблем обусловила глубокую разработку принципа непосредственности в уголовном процессе Германии и других стран континентальной Европы. В ходе исследований принципа непосредственности европейскими процессуалистами с учетом характера указанных проблем была определена двухэлемент-ность структуры непосредственности. С. Маас, один из первых немецких ученых-правоведов, выделивших непосредственность в качестве самостоятельного принципа, в работе, посвященной данному принципу (S. Maas, Der Grundsatz der Unmittelbarkeit in der Reichsstraf-prozessordnung, Breslau, 1907), писал, что непосредственность состоит из таких двух элементов, как «die Unmittelbarkeit der Tatsachenersvhliessung» (непосредственность постижения факта) и «die Unmittelbarkeit der Verkehrs» (непосредственность процесса). Элемент «die Unmittelbarkeit der Tatsachenersсhliessung» означает, что судья должен находиться в прямой связи с фактами дела. Данное требование вытекает из того, что риск искажения информации возрастает, когда она часто передается, потому что каждая передача информации включает субъективную оценку. Поэтому свидетельские показания перед судьей предпочтительнее письменных показаний свидетелей. Должна быть прямая связь между доказательствами и судьей. Исходя из «die Unmittelbarkeit der Verkehrs», судья должен непосредственно слышать и видеть участников судебного разбирательства и доказательства [2, с. 9]. Х.Е. Лёр подразделяет принцип непосредственности на «Prinzip der Form» (принцип формы), в соответствии с которым доказательство представляется судье в самой непосредственной форме, и «Prinzip der Wahl» (принцип выбора), согласно которому судья должен использовать наиболее непосредственное доказательство [3, с. 39-50]. Х. Сельчук отмечает схожесть принадлежащей С. Маасу концепции «die Unmittelbarkeit der Tatsachenersvhliessung» с концепцией «Prinzip der Form» Х.Е. Лёр [2, с. 9]. Наряду с Х.Е. Лёр в 1970-е годы вопросы непосредственности и ее видов в уголовном процессе Германии на фундаментальном уровне разрабатывал К. Гепперт. Данный ученый разделил непосредственность на формальную и материальную. Исходя из формальной непосредственности, в ходе исследования доказательств в судебном разбирательстве должна существовать возможность поставить под сомнение все доказательства, которые могут оказать возможное влияние на решение суда. Материальная непосредственность требует, чтобы в судебном разбирательстве доказательства основывались на самых первичных источниках для гарантирования их проверяемости, в связи с чем первоначальное доказательство предпочтительнее любой его копии, которая несет риск искажения [2, с. 9; 4, с. 122-186]. Как показывает анализ работ современных немецких процессуалистов, в настоящее время деление непосредственности на формальную и материальную в уголовном процессе Германии в целом можно считать устоявшимся. М. Хуссельс пишет, что принцип непосредственности вытекает из § 226 и 250 УПК ФРГ и означает, что исследование доказательств производится в суде первой инстанции (так называемая формальная непосредственность) и данные доказательства не могут быть заменены на суррогаты (так называемая материальная непосредственность) [5, с. 115]. Аналогичная точка зрения относительно содержания непосредственности у В. Бойкле, который также выводит принцип непосредственного исследования доказательств в судебном разбирательстве из § 226 и 250 УПК ФРГ, раскрывая его таким образом, что исследование доказательств, как правило, должно производиться в суде, который рассматривает дело (формальная непосредственность), и доказательства нельзя подменить на доказательственные суррогаты (фактическая непосредственность) [6, с. 235]. При этом, согласно § 226 УПК ФРГ, относящемуся к содержанию формальной непосредственности, основное судебное разбирательство производится при непрерывном присутствии всех лиц, призванных принимать решение по делу, а также прокуратуры и делопроизводителя судебной канцелярии. § 250 УПК ФРГ, посвященный принципу личного допроса и закрепляющий материальную непосредственность, определяет, что если доказательство факта основывается на восприятии индивидом, он должен быть допрошен на основном судебном заседании. Допрос не может быть заменен оглашением протокола о прежнем допросе или письменного объяснения [7]. По мнению У. Хелльманна, под формальной непосредственностью необходимо понимать принцип, гарантирующий, что решения могут опираться исключительно на восприятие суда на основном судебном разбирательстве. Данный принцип отражен в § 264 (1) УПК ФРГ, в соответствии с которым предметом вынесения приговора является указанное в обвинительном заключении деяние, и в § 261 УПК ФРГ, который устанавливает, что суд вправе выносить приговор только исходя из содержания основного судебного разбирательства. Материальная непосредственность, вытекающая из § 250 УПК ФРГ, согласно У. Хелльманну, означает, что в исследовании доказательств, как правило, нельзя ограничиваться суррогатами доказательств, а необходимо привлекать доказательства, непосредственно затрагивающие подлежащий доказыванию факт [7, с. 69; 8, с. 229-230]. Анализ взглядов Ф.-К. Шредера и Т. Феррела на принцип непосредственности позволяет сделать вывод о том, что указанные немецкие процессуалисты, разграничивая формальную и материальную непосредственность, к первой относят требование о том, что осуждение может опираться только на доказанное в судебном разбирательстве. Это вытекает, прежде всего, из § 261 УПК ФРГ, в соответствии с которым суд принимает решение на основе «совокупной оценки разбирательства», из обязанности суда по всестороннему исследованию истины в судебном разбирательстве (§ 244 (2) УПК ФРГ), а также § 264 УПК ФРГ, согласно которому предметом вынесения приговора является результат проведения судебного разбирательства. При этом, как отмечают указанные авторы, ссылаясь на практику Верховного Федерального суда, недостаточным считается простое наблюдение суда во время основного судебного разбирательства, например, наблюдение за реакцией слушателей без их предварительного привлечения к участию в судебном разбирательстве. Материальную непосредственность Ф.-К. Шредер и Т. Феррел также связывают с § 250 УПК ФРГ. В то же время, добавляют они, исключения из формальной непосредственности (как, например, допрос по поручению суда), как правило, одновременно являются нарушением материальной непосредственности (оглашение протоколов, допрос лиц, проводивших допрос) [9, с. 175-176, 180-181]. Вышеуказанное свидетельствует о том, что выделение формальной и материальной непосредственности направлено на более глубокое понимание принципа непосредственности, который имеет единое содержание и двухэлементную структуру, в рамках которой формальная и материальная непосредственность тесно взаимосвязаны и лишь относительно, но не абсолютно самостоятельны. Одновременно можно сделать вывод, что по вопросу о содержании материальной непосредственности в современном уголовном процессе Германии к настоящему времени сформировался единый подход, согласно которому нормативной основой материальной непосредственности выступает § 250 УПК ФРГ, толкуемый расширительно. Соответственно материальная непосредственность, из которой вытекает обязанность суда не ограничиваться суррогатами доказательств и привлекать доказательства, непосредственно относящиеся к подлежащим доказыванию фактам, касается исследования всех видов доказательств. Однако относительно содержания формальной непосредственности в уголовном процессе Германии имеются определенные различия во взглядах. Часть авторов, такие как М. Хуссельс и В. Бойкле, выводят формальную непосредственность из § 226 УПК ФРГ. При этом в содержание формальной непосредственности ими включается исследование доказательств перед судом, разрешающим дело по существу. Акцент в данном случае делается на субъекте, который призван осуществлять исследование доказательств в целях разрешения дела по существу. Помимо этого, из § 226 УПК ФРГ вытекает, что судьи, разрешающие дело по существу, должны присутствовать при рассмотрении дела непрерывно, то есть в указанной норме закрепляется неизменность состава судей. Таким образом, при обозначенном подходе подчеркивается субъектно-целевая сторона непосредственности, в которой находит свое выражение предназначение судебной власти в уголовном процессе. По мнению У. Хелльманна, Ф.-К. Шредера и Т. Феррела, формальная непосредственность вытекает из § 244 (2), 261 и 264 УПК ФРГ. Как можно заметить, отличное от рассмотренного выше понимание формальной непосредственности, и у К. Геп-перта. Субъектно-целевая сторона непосредственности (исследование доказательств судом, разрешающим дело по существу) также отражена в определении формальной непосредственности, даваемом указанными авторами, однако фокусирование производится ими на других аспектах формальной непосредственности. Это, во-первых, личное восприятие судьями, разрешающими дело по существу, всех доказательств, представленных в судебное разбирательство. Не случайно, что формальная непосредственность выводится из § 261 УПК ФРГ, посвященного свободной оценке доказательств. Именно результаты непосредственного исследования доказательств путем их личного восприятия без каких-либо промежуточных звеньев должны являться основанием оценки совокупности доказательств, формирования у судьи внутреннего убеждения и последующего вынесения итогового решения по уголовному делу. Во-вторых, можно заключить, что в содержание формальной непосредственности включается такой элемент, как привлечение к участию в судебном разбирательстве всех участников процесса, могущих поставить под сомнение относящиеся к делу доказательства. В связи с этим УПК ФРГ достаточно подробно регламентирует вопросы участия подсудимого в основном судебном разбирательстве (§ 230-234). Согласно же § 238 УПК ФРГ, проведение основного судебного разбирательства в отсутствие прокуратуры или лица, обязанного присутствовать по закону, является безусловным основанием для кассационного обжалования приговора. В таком подходе к определению формальной непосредственности отражается технологическая сторона непосредственности, определяющая, каким образом должно производиться исследование доказательств судьей, разрешающим дело по существу. Таким образом, анализ точек зрения немецких авторов на понятие формальной и материальной непосредственности позволяет сделать вывод, что формальная непосредственность в структуре принципа непосредственности функционально предназначена для ответа на вопросы, кто и для чего (субъ-ектно-целевая сторона непосредственности), а также как (технологическая сторона непосредственности) осуществляет исследование доказательств. Функция материальной непосредственности в структуре принципа непосредственности состоит в ответе на вопрос, что исследуется (предметная сторона непосредственности). Отдельно следует рассмотреть вопрос о том, как решается в уголовном процессе Германии вопрос о непрерывности основного судебного разбирательства. Актуальность данному вопросу придает факт незакрепления начала непрерывности судебного разбирательства в УПК РФ 2001 г. Однако данное начало долгое время действовало в отечественном уголовном процессе в его дореволюционный (ст. 633 Устава уголовного судопроизводства 1864 г.) и советский (ст. 240 УПК РСФСР 1960 г.) периоды развития, рассматриваясь в уголовно-процессуальной теории, начиная с дореволюционных времен [10, с. 158-159; 11, с. 36], в одной связке с принципом непосредственности и даже как его элемент. Поскольку непрерывность судебного разбирательства обеспечивает сохранение у судьи целостного впечатления обо всех обстоятельствах уголовного дела, что крайне важно для правильной оценки всей совокупности доказательств и вынесения правосудного решения, такой подход, безусловно, правомерен. Ю.К. Якимович прямо указывал на то, что настало время вернуть в УПК РФ принцип непрерывности [12, с. 157]. О недостаточной обоснованности отсутствия в современном УПК РФ непрерывности судебного разбирательства пишет Д.А. Мезинов [13, с. 123-124]. Немецкими процессуалистами отмечается, что в целях сохранения впечатления об устном судебном разбирательстве и достоверности воспоминаний обо всех необходимых моментах дела основное судебное разбирательство не может прерываться на слишком длительный срок [6, с. 219; 9, с. 153]. Для того чтобы это обеспечить, УПК ФРГ в § 228 и 229 закрепляет положения о приостановлении и отложении основного судебного разбирательства. Согласно § 229 УПК ФРГ, основное судебное разбирательство может быть отложено на срок до трех недель. Оно может быть отложено также на срок до одного месяца, если до этого оно проводилось не менее 10 дней. Если подсудимый или лицо, призванное принимать решение по делу, из-за болезни не может явиться на основное судебное разбирательство, которое уже продолжается не менее десяти дней, течение сроков в контексте вышеуказанных положений приостанавливается на время этой неспособности, но не дольше, чем на шесть недель; эти сроки истекают самое раннее через десять дней после истечения срока приостановления. В то же время если основное судебное разбирательство не продолжается самое позднее на следующий день после истечения сроков, указанных выше, оно должно быть начато заново, а значит, все рассмотренное ранее теряет свое значение. Дополнительные основания приостановления основного судебного разбирательства содержатся в ряде других норм УПК ФРГ (§ 145 (3), 217 (2), 265 (3,4)). Однако обозначенное регулирование вопросов приостановления и отложения основного судебного разбирательства в уголовном процессе Германии основывается не на принципе непосредственности, а на других началах. М. Бохландер, выводя обозначенные положения из принципов концентрации и быстроты судебного разбирательства, пишет, что быстрое судебное разбирательство, помимо защиты интересов обвиняемого, также является гарантией сохранения доказательств в их наилучшем состоянии: чем дольше длится дело, тем больше опасность забывания, или болезни либо смерти (старых) свидетелей, или уничтожения либо повреждения вещественных доказательств, таких, как документы, образцы и т.д. [14, с. 26]. В. Бойкле называет соответствующее начало принципом судебного процесса, согласно которому дело по возможности должно быть разрешено в течение одного судебного заседания [6, с. 219]. Со сравнительно-правовой точки зрения интерес представляет разработанность вопроса о видах непосредственности в уголовном процессе Нидерландов, поскольку, как отмечается самими голландскими правоведами, Нидерланды могут рассматриваться как страна, которая возможно является наиболее инквизиционной в Западной Европе [15, с. 4]. Принцип непосредственности был введен в уголовный процесс Нидерландов с принятием нового Уголовно-процессуального кодекса 1926 г. (Wetboek van Strafvordering), пришедшего на смену Уголовно-процессуальному кодексу 1838 г. Как пишет П. Так, этот принцип требует, чтобы все доказательства были представлены и обсуждены в суде в присутствии подсудимого и что показания «с чужих слов» не принимаются [16, с. 29]. Однако Верховный Суд Нидерландов практически сразу после введения в действие нового УПК постановил, что доказательства «с чужих слов» допустимы, если будет обосновано, что свидетель «с чужих слов» лично наблюдал, что другое лицо говорит (решение от 20 декабря 1926 г.). Это оказало драматическое влияние на практику расследования преступлений голландской полицией. В соответствии с правилом, изложенным в обозначенном выше решении, показания полицейских, данные под присягой и содержащие описание показаний подозреваемого, являются таким же пригодным доказательством, как и показания непосредственно подозреваемого. Если суд использует такие показания, чтобы обосновать свое решение, формально, данные под присягой показания проводивших расследование полицейских используются в качестве доказательства вместо показаний самого подозреваемого. Они будут использоваться, даже если впоследствии подозреваемый откажется от своих показаний. Такое положение дел связано с доверием голландских судов к работе полиции [15, с. 7]. Другие исключения из принципа непосредственности, такие как использование в качестве доказательств показаний анонимных свидетелей, позднее также были признаны допустимыми. Использование анонимных свидетелей в качестве источников информации было ответом на возрастающий уровень организованной преступности в Нидерландах. Согласно практике Верховного Суда Нидерландов, анонимные свидетели могут иметь определенное значение при условии, что содержание их показаний будет использовано с осторожностью (решение от 4 мая 1981 г.) [17, с. 263]. Несмотря на формальные положения УПК Нидерландов, роль в установлении истины в голландском уголовном процессе в действительности принадлежит, как правило, не суду, рассматривающему и разрешающему уголовное дело, а следственному судье, осуществляющему предварительное расследование [16, с. 29-30]. А. Сварт по этому поводу отмечает: «Поскольку все данные, имеющие отношение к делу, уже собраны на стадии расследования, само судебное разбирательство длится недолго, особенно если обвиняемый признал свою вину. В последнем случае даже дело об убийстве рассматривается не более двух часов» [18, с. 276]. За один день голландскими судами, включая апелляционные суды, могут рассматриваться до двенадцати дел о тяжких преступлениях. Это позволяет голландским процессуалистам характеризовать уголовный процесс своей страны как эффективный и прагматичный [17, с. 262]. Под влиянием решений Европейского суда по правам человека (далее - ЕСПЧ) роль принципа непосредственности в уголовном процессе Нидерландов стала большей, однако практика ЕСПЧ не смогла коренным образом поменять природу последнего. Акцент на досудебные стадии в голландском уголовном процессе до сих пор очень силен, а стадия судебного разбирательства в значительной степени все еще сфокусирована на содержании материалов дела, а не на устной и состязательной борьбе в открытом судебном разбирательстве [17, с. 273]. Такое состояние уголовного процесса Нидерландов коррелирует со степенью разработанности вопросов непосредственности в уголовно-процессуальной теории. Голландский процессуалист Я. Ней-бур указывает, что разработка принципа непосредственности в уголовном процессе Нидерландов является, в сравнении с другими странами, «чрезвычайно минимальной» и наименее полной [2, с. 10]. Исследуя принцип непосредственности, данный ученый выделяет две точки зрения на понятие этого принципа в академической литературе. Первая описывается им как формальный взгляд на непосредственность, основу которого составляет исследование доказательств в судебном разбирательстве. Формальный взгляд требует, чтобы была непосредственная связь между доказательством и судьей для того, чтобы существовала широкая возможность проверки информации. Формальный принцип непосредственности определяет, что все доказательства, которые могут влиять на решение суда, должны быть предметом исследования в ходе судебного разбирательства. Вторая точка зрения - материальный взгляд на непосредственность, согласно которому принцип непосредственности является принципом, который направлен на использование самых непосредственных доказательств. Аргументом в пользу этого взгляда является то, что воспроизводство доказательства несет риск искажения. Соответственно материальный принцип непосредственности требует, чтобы в ходе судебного разбирательства доказательств основывались на самых первичных источниках для гарантирования проверяемости содержащейся в них информации [2, с. 10]. Как можно увидеть, формальный и материальный принципы непосредственности, выделяемые в теории уголовного процесса Нидерландов, в данном случае содержательно совпадают с формальной и материальной непосредственностью в уголовно-процессуальной теории Германии. Формальный принцип непосредственности базируется на ст. 338 УПК Нидерландов, которая устанавливает, что обвинение может считаться доказанным, если суд пришел к убеждению, основанному на юридических доказательствах, что обвиняемый совершил инкриминируемое преступление [17, с. 255]. Нормативной основой материального принципа непосредственности выступает ст. 342 УПК Нидерландов, которая гласит, что показания свидетеля - это информация, которую он дает в суде о фактах и обстоятельствах, которые он наблюдал или в которых участвовал лично [16]. Однако можно сделать вывод, что принцип непосредственности, несмотря на закрепленность в УПК Нидерландов, на догматическом уровне пока не вошел «в плоть и кровь» голландского уголовного процесса и соответственно не определяет мышление профессионального юридического сообщества и правоприменительную практику в Нидерландах в той степени, в которой это имеет место в Германии. Об этом косвенно свидетельствуют сроки рассмотрения уголовных дел в судебном разбирательстве. Если в немецких уголовных судах средняя продолжительность обычного основного судебного разбирательства составляет от одного до двух дней, в редких случаях две недели и даже больше, то в голландских судах - от одного до двух часов [15, с. 271-272]. Как представляется, проведенный сравнительно-правовой анализ развития доктрины, законодательства и практики в уголовном процессе Германии и Нидерландов в части вопросов, относящихся к принципу непосредственности, достаточно наглядно показывает необходимость более глубокой разработки аналогичных вопросов в теории уголовного процесса России, включая выделение в структуре принципа непосредственности формальной и материальной непосредственности, в том числе в целях дальнейшего совершенствования уголовно-процессуального законодательства. Наоборот, невнимание к обозначенным вопросам может привести к отклонению уголовного процесса России в его развитии в сторону повышения степени «инквизиционности». Формальная и материальная непосредственность, содержательно различаясь, но при этом будучи взаимосвязанными элементами в структуре принципа непосредственности, являются «внутренними» видами непосредственности. Одновременно по такому критерию, как режим функционирования непосредственности можно выделить такие виды последней, как ординарная, факультативная и экстраординарная непосредственность. Если уголовно-процессуальные доктрина и законодательство соответствующей страны содержат принцип непосредственности, то, с учетом субъект-но-целевой стороны непосредственности, личное восприятие судьями, разрешающими дело по существу, всех доказательств, представленных в судебное разбирательство, привлечение к участию в судебном разбирательстве всех участников процесса, могущих поставить под сомнение относящиеся к делу доказательства (технологическая сторона непосредственности) и обязанность судьи исследовать доказательства, непосредственно относящиеся к подлежащим доказыванию фактам (предметная сторона непосредственности), являются общими правилами исследования доказательств в судебном разбирательстве, из которых есть объективно обусловленные и одновременно четко законом определенные исключения. Непосредственность с таким режимом функционирования является ординарной. Обозначенный режим функционирования непосредственности в судебном разбирательстве действует как в уголовном процессе Германии, так и в уголовном процессе России. Однако с учетом глубокой разработки в немецкой уголовно-процессуальной теории принципа непосредственности, в УПК ФРГ по сравнению с УПК РФ намного детальнее урегулированы вопросы исследования доказательств, в том числе запреты на введение в основное судебное разбирательство доказательств, порядок заявления и рассмотрения ходатайств об исследовании доказательств. Ординарный режим функционирования непосредственности в судебном разбирательстве реализуется в уголовном процессе не всех стран континентальной Европы. Так, в соответствии с уголовно-процессуальной теорией и ст. 343 Уголовно-процессуального кодекса Швейцарии в судебном разбирательстве действует факультативная непосредственность (facultative Unmittelbarkeit) [20, с. 154, 822]. Как отмечается в литературе [21, с. 22], швейцарский законодатель при разработке УПК, принятого в 2007 г. и вступившего в силу в 2011 г., не считал непосредственный допрос необходимым ни на основании п. 3 ст. 6 Конвенции о защите прав человека и основных свобод (далее - Конвенция), ни по другим причинам. В уголовно-процессуальном законодательстве кантонов процесс доказывания в суде первой инстанции с давних пор не был центром уголовного процесса, из чего исходит Конвенция. Потребности практики и измененный политико-правовой взгляд на полицейско-прокурорскую борьбу с преступностью фактически переместили установление обстоятельств дела в предварительное производство. Исходя из ч. 3 ст. 308 УПК Швейцарии, суд получает официальные материалы дела из прокуратуры принципиально решенными, со всей фактической и правовой информацией, которая требуется для принятия решения по вопросу виновности. Повторное получение в суде свидетельских показаний, данных на предварительном следствии, вопреки требованиям Конвенции является исключением, а не правилом [21, с. 22]. Обязанность повторного получения доказательств, собранных в предварительном производстве, при рассмотрении дела по существу согласно УПК Швейцарии существует только в двух случаях. Во-первых, если доказательства собраны в предварительном производстве с нарушением предусмотренного законом порядка (ч. 2 ст. 343 УПК Швейцарии). Так, в литературе нарушением признается, если в предварительном производстве не было обеспечено право на очную ставку [21, с. 22-23]. Во-вторых, такая обязанность возникает, если у суда имеются основания полагать, что непосредственное исследование доказательства, полученного в ходе предварительного производства без нарушения предусмотренного законом порядка, необходимо для вынесения приговора. Как пишет А.А. Трефилов, в этом случае «суд самостоятельно в каждом отдельном деле принимает решение, исследовать ему доказательство или нет. Одновременно принцип следствия (ст. 6 УПК) ориентирует его не уклоняться от исполнения своей обязанности по установлению истины» [20, с. 414]. Далее указанный исследователь швейцарского уголовного процесса отмечает: «Кодекс предусматривает единую процедуру получения доказательств при рассмотрении дела по существу, основанную на концепции активного суда. Вместе с тем в силу ст. 343 он вправе отказаться от непосредственного исследования доказательств. По смыслу Кодекса такое возможно, если судья уже сформировал на основе объективных данных впечатление о виновности или невиновности подсудимого» [20, с. 415]. Таким образом, при факультативной непосредственности непосредственное исследование доказательств в ходе судебного разбирательства может производиться как в отношении отдельных первоначальных доказательств и теоретически даже в том же объеме, что и в рамках ординарной непосредственности, если такое решение будет принято судом в целях вынесения правосудного приговора, так и, наоборот, при отсутствии установленных законом случаев обязательного исследования доказательств суд может ограничиться лишь исследованием материалов дела, собранных в ходе предварительного производства. Ограничителем судейского усмотрения при факультативной непосредственности в уголовном процессе Швейцарии, как отмечено выше, выступает закрепленный в ст. 6 УПК принцип следствия. Согласно ему, органы уголовного судопроизводства обязаны ex officio установить все фактические обстоятельства, имеющие значение для квалификации деяния и разрешения дела в отношении обвиняемого. Они выявляют с равной тщательностью обстоятельства, свидетельствующие о виновности и невиновности обвиняемого. По своему содержанию это тот же принцип, который в уголовном процессе других стран континентальной Европы именуется принципом материальной истины, инквизиционным, инструктивным принципом, принципом расследования или всесторонности, полноты и объективности исследования обстоятельств дела. В то же время можно прийти к выводу, что и сама возможность факультативной непосредственности в уголовном процессе Швейцарии вытекает из концепции активного суда, который самостоятельно определяет границы непосредственного исследования доказательств в целях установления материальной истины. Однако при закреплении в законе факультативной непосредственности возникает не менее важный вопрос о соблюдении вытекающего из подп. «d» п. 3 ст. 6 Конвенции права обвиняемого допрашивать показывающих против него свидетелей или иметь право на то, чтобы эти свидетели были допрошены, и иметь право на вызов и допрос свидетелей в его пользу на тех же условиях, что и для свидетелей, показывающих против него. Данная проблема в уголовном процессе Швейцарии, как представляется, решается посредством создания в предварительном производстве действенного механизма защиты прав обвиняемого. В рамках данного механизма статус обвиняемого, во-первых, построен на основе материального критерия, отраженного в ч. 1 ст. 111 УПК Швейцарии, и, во-вторых, является единым на протяжении всего досудебного производства, будучи сконструирован в соответствии с германской моделью [20, с. 188]. Кроме того, УПК Швейцарии содержит достаточно широкие права участников процесса, в том числе обвиняемого и защитника, связанные с собиранием доказательств. В соответствии с ч. 1 ст. 147 УПК Швейцарии участники процесса вправе присутствовать при собирании доказательств прокуратурой и судами, а также задавать вопросы допрашиваемым лицам. Присутствие защитника при проведении допросов определяется ст. 159 УПК Швейцарии. Согласно ч. 3 ст. 147 УПК Швейцарии, сторона или ее представитель вправе требовать повторения процессуальных действий, связанных с собиранием доказательств, если представитель или сторона были лишены возможности участвовать в их проведении по независящим от них обстоятельствам. От повторения можно отказаться, если оно повлечет несоразмерные расходы и требование лица быть выслушанным, в частности, право задавать вопросы, может быть удовлетворено иным способом. Тем не менее, в швейцарской литературе продолжает обсуждаться вопрос о соответствии п. 3 ст. 6 Конвенции закрепленного в УПК Швейцарии порядка исследования доказательств в режиме факультативной непосредственности [21, с. 22-23]. Швейцарский опыт построения судебного разбирательства в уголовном процессе на основе факультативной непоср

Ключевые слова

research of evidence, types of directness, trial, principle of directness, виды непосредственности, тельств, принцип непосредственности

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Михайлов Александр АлександровичТомский сельскохозяйственный институткандидат юридических наук, доцент кафедры правовых дисциплинmaa1505@sibmail.com
Всего: 1

Ссылки

Пиюк А.В. Теоретические основы упрощения форм разрешения уголовных дел судом в Российской Федерации: типологический аспект: автореф. дис.. докт. юрид. наук. Томск, 2017. 38 с.
Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 28 июня 2012 г. № 16 «О практике применении судами особого порядка судебного разбирательства уголовных дел при заключении досудебного соглашения о сотрудничестве» // СПС КонсультантПлюс (дата обращения 30 июня 2017 г.).
Кайгородов А.А. Пределы ограничения непосредственности при проведении судебного разбирательства в особом порядке // Вестник Томского государственного университета. Право. 2013. № 2 (8). С. 43-47.
Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 5 декабря 2006 г. № 60 «О применении судами особого порядка судебного разбирательства уголовных дел» // СПС КонсультантПлюс (дата обращения 30.06.2017).
Beckers S. Das Konfrontationrecht nach Art. 6 (3) (d) EMRK in der konventionsrechtlichen und schwezerischen Praxis. Eine Analyse mit besonderrer Berucksichtigung der Kompensationsprufung bei Einschrankungen. Masterbeit von Simone Beckers. 2014. 66 p.
Code of Criminal Procedure of the Kingdom of Netherlands (as of 2012) [Электронный ресурс]. URL: http://www.legislationline.org/documents/section/criminal-codes/ (дата обращения 30 июня 2017 г.).
Трефилов А.А. Уголовный процесс зарубежных стран. Т. 1. М., 2016. 1019 с.
Groenhuijsen M.S., Selguk H. The Principle of Immediacy in Dutch Criminal Procedure in the Perspective of European Human Rights Law // Zeitschrift fur die Gesamte Strafrechtwissenschaft. V. 126. Iss. 1 (May 2014). P. 248-276.
Правовая система Нидерландов / отв. ред. В.В. Бойцова, Л.В. Бойцова. М., 1998. 432 с.
Adversarial versus Inquisitorial Justice. Psychological Perspectives on Criminal Justice Systems / ed. by Peter J. van Koppen and Steven D. Penrod. Springer Science+Business Media, LLC, 2003. 437 p.
TakP.J.P. The Dutch Criminal Justice System. 2008. 189 p.
BohlanderM. Basic Concepts of German Criminal Procedure - An Introduction // Durham Law Review. 2011. V. 1. P. 1-31.
Якимович Ю.К. Насущные проблемы науки уголовного процесса // Вестник Томского государственного университета. 2012. № 354. С. 155-158.
Мезинов Д.А. Непосредственность судебного разбирательства в уголовном судопроизводстве: понятие, значение, тенденции реализации в современной судебной практике // Вестник Томского государственного университета. 2008. № 309. С. 123-126.
Духовской М.В. Русский уголовный процесс. М., 1910. 448 с.
Тальберг Д.Г. Русское уголовное судопроизводство. Пособие к лекциям. Киев, 1880. 318 с.
Hellmann U. Strafprozessrecht. Zweite, uberarbeitete und aktualisierte. Springer, 2008. 387 p.
Шредер Ф.-К., Ферелл Т. Уголовно-процессуальное право Германии - Strafprozessrecht: пер. с нем. 5-е изд. М., 2016. 304 с.
Головненков П., Спица Н. Уголовно-процессуальный кодекс Федеративной Республики Германия - Strafprozess-ordnung (StPO): Научно-практический комментарий и перевод текста закона со вступительной статьёй профессора Уве Хелльманна «Введение в уголовно-процессуальное право ФРГ». Universitatsverlag Potsdam, 2012. 404 с.
LohrH.E. Der Grundsatz der Unmittelbarkeit im deutschen StrafprozeBrecht. Berlin, 1972. 206 p.
Geppert K. Der Grundsatz der Unmittelbarkeit im deutschen Strafverfahren. Berlin, 1979. 302 p.
Hussels M. Strafprozessrecht. Schnell erfasst. Zweite, aktualisierte und erweiterte. Springer, 2008. 218 p.
Бойкле В. Уголовно-процессуальное право ФРГ: учебник. 6-е изд., с доп. и изм.: пер. с нем. Я.М. Плошкиной / под ред. Л.В. Майоровой. Красноярск, 2004. 352 с.
Selguk H. The actual role of the principle of immediacy in the Dutch criminal procedure: Master thesis research master in law, 2012. 34 p.
Михайлов А.М. Генезис континентальной юридической догматики: монография. М., 2012. 496 с.
 Виды непосредственности в уголовном процессе | Уголовная юстиция. 2017. № 10. DOI: 10.17223/23088451/10/10

Виды непосредственности в уголовном процессе | Уголовная юстиция. 2017. № 10. DOI: 10.17223/23088451/10/10