Литературно-публицистическое наследие диссидентов как объекгкультурологического исследования | Вестн. Том. гос. ун-та. Культурология и искусствоведение . 2015. № 3(19).

Литературно-публицистическое наследие диссидентов как объекгкультурологического исследования

Автор предлагает культурологический подход к литературно-публицистическому наследию диссидентов. Он, по мнению исследователя, может заключаться в изучении специфики диссидентского дискурса, свойственного не только текстам, но и мировосприятию диссидентов. Исследование поведенческих моделей, зафиксированных в текстах нонконформистов и реализованных в социальной практике, выявление механизмов создания поведенческой нормы и образца - эти научные проблемы также входят в круг внимания культуролога.

The literary-publicistic heritage of dissidents as object of culturological studies.pdf Культурология, как динамичная и развивающаяся дисциплина, неустанно ищет новые направления интеллектуальной рефлексии. В 1990-е г., в пору своего становления, наука проходила путь самоопределения, а значит, должна была определиться с базовыми понятиями, выявить онтологические особенности объекта исследования, уточнить категориальный аппарат и проч. Этой задаче соответствовала разработка фундаментальных проблем - исследование культурных процессов и явлений, возникающих в результате социокультурных закономерностей определенной исторической эпохи. Сегодня научный поиск сместился в сторону прикладных исследований - прогнозирования социокультурной динамики и управления деятельностью культурных институтов и общественных организаций. Но и внутри фундаментального направления наметилось переосмысление базовых категорий: по справедливому мнению Л.П. Репиной, концепции социальной структуры, культуры и индивида перестают рассматриваться как некие отделенные друг от друга сущности и понимаются как взаимосвязанные аспекты человеческого поведения и социального взаимодействия. Соответственно, одной из задач культуролога становится выявление того, «каким образом субъективные представления, мысли, способности, интенции индивидов действуют в пространстве возможностей, ограниченном созданными предшествовавшей культурной практикой коллективными структурами, испытывая на себе их постоянное воздействие» [1. С. 131]. Методологическую значимость в таком случае приобретают понятия «поведенческие практики», «взаимодействие», «личностные стратегии», «репрезентации» и «дискурс». Новые исследовательские позиции делают актуальным дополнительный анализ некоторых периодов отечественной культуры, казалось бы наиболее близкой и известной, - советской. В ней сохраняется неосвоенная «terra incognita» - культурное наследие нонконформистов 1960-1970-х гг. При этом упрёки в абсолютном научном пренебрежении контркультурой «оттепели» излишни. Потребность заполнить тематические лакуны ясно ощущали филологи, даже в «застойные» годы пытавшиеся, по мере возможностей, выявлять различные парадигмы развития советской литературы и анализировать художественный процесс во всей полноте явлений. Благодаря их усилиям творческое наследие А. Солженицына, И. Бродского. В. Аксёнова и других «запрещённых» авторов сохранялось в общественном и научном сознании. Однако сам- и тамиздат как феномен литературной жизни оставались за пределами научного анализа и по сей день получили осмысление лишь частично: составлена антология самиздата, восстановлена история неподцензурных журналов, представлена их классификация, оценено качество текстов и проч. При этом монографического исследования феномена до сих пор нет. Отечественные историки обратились к изучению нонконформизма в постсоветский период, явно уступив приоритет публицистам и самим диссидентам, всегда плодотворно занимавшимся самоописанием и рефлексией. За последние 20 лет историками были осмыслены механизмы взаимодействия власти и диссидентства (А.И. Лушин, А.Б. Безбородов), логика функционирования политической цензуры (Т.М. Горяева), описаны этапы и классифицировано «движение протеста» (Л.М. Алексеева, Л.А. Королева, А.Н. Молькин). При этом учёные неизбежно обращались к литературно-публицистическому наследию диссидентов для иллюстрации основных положений научных изысканий: опирались на воспоминания участников проте-стного движения, использовали материалы хроник судебных процессов над диссидентами для подкрепления выводов о механизмах государственного подавления инакомыслия. Но феномен диссидентского дискурса, аксиология нонконформизма, механизм формирования нормативной поведенческой модели и другие проблемы не могли получить освещения в историографии в силу их специфически культурологического характера. Культурологи, как и историки, обратились к анализу культуры нонконформизма лишь во второй половине 1990-х гг. Одной из первых попыток научного осмысления проблемы взаимодействия официальной и контркультуры 1970-х гг. стал сборник статей «"Семидесятые" как предмет истории русской культуры» [2]. Несмотря на некоторый эклектизм материалов (воспоминания деятелей андеграунда о художественном процессе и повседневной жизни соседствуют с научными статьями и культурной хроникой 1970-х гг.), коллективное исследование стимулировало дальнейшее изучение явления и выявило направление научного поиска. В начале XXI в. интерес отечественных авторов к изучению темы неофициальной культуры усилился. В сфере внимания оказались «другое» искусство, феномен сам- и тамиздата. Заметной работой, созданной в это время, стал сборник «Художественная жизнь России 1970-х годов как системное целое» - историко-культурный и культурологический анализ данного периода, в том числе его неофициальной сферы [3]. Однако литературно-публицистическое наследие нонконформистов осмысливается здесь в качестве сопутствующего явления, как элемент неофициального культурного пространства. При том обилии литературно-публицистических текстов, что оставили нам нонконформисты и наиболее радикальная их часть - диссиденты, такой взгляд на явление явно недостаточен. Во второй половине 1990-х - 2000-е гг. выходит в свет ряд переводов монографий зарубежных исследователей, посвященных истории культуры советского периода. Среди них можно выделить работы В. Эггелинга [4], Д. Кречмара [5], К. Аймермахера [6]. Данные работы характеризуются высоким уровнем научной проработанности исследуемой темы и взвешенностью оценок. Однако западным исследователям не всегда удается освободиться от культурных и идеологических мифов, транслируемых самими диссидентами, высланными на Запад. Примером может служить книга Ф. Буббайера «Совесть, диссидентство и реформы в Советской России» [7]. Учёный, вероятно, исходил из следующих базовых позиций, типичных для западного сознания: диссиденты - борцы с тоталитарным режимом, их деятельность носила жертвенный характер и была созвучна западным ценностям. Автор явно солидаризировался с морально оправданной социальной практикой своих героев. Дискурс был задан этим подходом: в авторской позиции аналитика сочетается с апологетикой. Кроме того, при научной рефлексии над инородным культурным явлением происходит переход автора из одной культурной системы в другую (из европейской - в советскую), что неизбежно приводит к деформации семантики явления, подобно тому как ни один, даже блистательный переводчик не может похвастать абсолютно точным эквивалентом оригинала. Следует признать, в культурологии практически не создано крупных научных трудов, в которых литературно-публицистическое наследие диссидентов рассматривалась бы как целостное культурное явление. Кроме того, тексты диссидентов мало исследованы с собственно культурологических позиций: с точки зрения механизмов формирования и функционирования поведенческих моделей, образующих постепенно норму социальной и личностной практики. Аксиология нонконформистов, ценностная иерархия различных форм общественной активности, личностная стратегия, специфика диссидентского дискурса не могут получить полного и всестороннего анализа без привлечения литературно-публицистического наследия. Эти соображения вызывают потребность дополнительного научного осмысления феномена и формируют цели и задачи данной статьи: выявить мотивы обращения диссидентов - сообщества, ориентированного на общественную деятельность, к литературно-публицистическому творчеству; определить место писательской практики в ценностной иерархии других форм социальной активности; охарактеризовать специфику диссидентского дискурса и нормативную модель гражданского поведения, зафиксированную в текстах и внедрявшуюся в социальную практику. Объём текстов, оставленных диссидентами, может показаться поразительным, если учесть испытанную ими степень политического давления и репрессий. По наблюдению А. Даниэля, «в архиве Научно-информационного и просветительского центра "Мемориал" содержится приблизительно 25 тыс. документов, общим объёмом около 200 тыс. листов по истории диссидентства, и подавляющая часть этих материалов - тексты самих диссидентов. В будапештском Институте истории послевоенного коммунизма и холодной войны при Центрально-Европейском университете, куда переехал бывший архив Отдела Самиздата Исследовательского института Радио Свобода/Свободная Европа, этих текстов ещё больше» [8. С. 115]. Однако удивительная творческая плодовитость имеет своё объяснение: поставленные властью в положение культурных маргиналов, испытывая не только социальную, но и информационную дискриминацию, диссиденты нашли адекватную форму противодействия - словесную. Писательская практика в ценностной иерархии приравнивалась к общественной. Диссиденты в литературно-публицистической деятельности стремились решить несколько задач: - интеллектуальную - осмыслить причины социально-политических неудач, смоделировать возможные варианты развития страны («почвенническую», либерально-демократическую и др.), спрогнозировать перспективы; - информационную - дать полные сведения о целях и задачах, преследуемых в своей социальной деятельности, позволить читателю самостоятельно делать выводы о гражданской и нравственной состоятельности их акций; - идеологическую - склонить общественное мнение в пользу нонконформистов, лишённых права голоса на страницах официальной печати; - нравственно-этическую - разоблачить несправедливый характер обвинений в их адрес как «внутренних врагов», «пособников империализма»; - социальную - мобилизовать граждан к борьбе за права личности и социальное оздоровление; - практическую - представить соотечественникам и мировой общественности материал, способный затруднить карательные меры в их адрес. Очевидно, что объём печатной продукции был равно пропорционален социальной значимости автора: «именитого» диссидента, снискавшего известность на Западе своими публикациями, было труднее уничтожить, нежели безвестного. В таком случае возникал более предпочтительный для обеих сторон выход - высылка виновника многократных скандалов или его добровольно-принудительная эмиграция. Задачи рождали авторскую стратегию: защиту единомышленников и дискредитацию идейных противников. А значит, литературно-публицистическое высказывание превращалось в акт социальный и становилось продолжением общественной деятельности. Текст наделялся в большей степени социальными полномочиями, чем литературными. Этим объясняется высокая степень идеологической заряженности и художественная неоднородность представленных в сам- и тамиздате материалов. Диссиденты, позиционирующие себя не только в качестве общественных деятелей, но и авторов художественных текстов (Н. Горбаневская, Ю. Галансков и др.), не смогли реализовать творческие дарования в полной мере, были вынуждены подчинять художественные интенции социальным практикам. Сфера функционирования также определяла характер высказывания. Если в первые годы «оттепели», на рубеже 1950-1960-х гг., автор (А. Солженицын, Г. Померанц и др.) мог печататься как в официальных, так и в неофициальных изданиях, то уже во второй половине 1960-х - 1970-х гг. такие акции были весьма затруднительны: однажды опубликовавшись в неподцензурном журнале или за рубежом, он едва ли сумел бы вернуться в официальную печать. Консервация с обеих сторон объяснялась опасениями инфильтрации: в условиях ожесточавшегося идеологического противостояния герметизация означала сохранность собственных позиций. Однако результат был драматичен: для официальной культуры он означал обеднение интеллектуальной и творческой жизни, дальнейшую идеологизацию и добровольное отсечение возможных путей развития. Контркультура, благодаря функционированию в сам- и тамиздате, смогла сохранить многие культурные артефакты, но значимость текстов не всегда бывала высокой и в целом уступала общему уровню легальной культуры тех лет. Социокультурная маргинальность определяла герметизм сознания и рождала особый диссидентский дискурс, основанный на бинарных оппозициях «нонконформисты» - «власть», «социально активный индивид» - «общественно пассивное население», «духовно свободный диссидент» - «идеологически порабощенный народ» и т. д. Тексты формировали способ объяснения мира и человека и поведенческую модель, ориентированную на практическую реализацию. Защита «своих», гласность, массовость, метод «опережающего удара» - эти тактические приёмы интеллектуально осмысливались в публицистических материалах и применялись в социальной практике. Чувство единства внутри сообщества приводило не только к созданию фондов помощи политзаключённым, семьям арестованных, но и к изданию всевозможных брошюр и памяток (В.Я. Альбрехт. «Как быть свидетелем», «Как вести себя на обыске»). Воспоминания диссидентов (В. Буковский. «И возвращается ветер.», А. Амальрик. «Записки диссидента» и др.) также содержат подробные рекомендации такого рода. Требования гласности и массовости реализовывались в различных акциях: демонстрациях протеста/защиты, присутствия единомышленников во время обыска, у стен зала суда во время уголовного процесса над диссидентами и проч. Все действия немедленно освещались в «Хронике текущих событий». Как видим, герценовский принцип «Слово есть дело» получал у диссидентов буквальное толкование и действенное воплощение. В этом смысле показательна модель мира и человека, зафиксированная в воспоминаниях, пожалуй, одном из самых разработанных жанров в наследии диссидентов (в библиотеке общества «Мемориал» сегодня хранится 300 единиц мемуарной литературы). Казалось бы, неповторимая личностная судьба, изложенная в тексте, должна породить столь же непохожую сюжетную историю. На первый взгляд так оно и есть. А. Солженицын в книге «Бодался телёнок с дубом» (1975 г.) повествует историю своих взаимоотношений с редакцией «Нового мира». А. Марченко («Мои показания» (1969 г.) рассказывает о положении политзаключённых в советских тюрьмах, В. Буковский («И возвращается ветер.» (1978 г.) - об использовании психиатрии в репрессивных целях, В. Орлов («Опасные мысли» (1990 г.) - о противостоянии правозащитников советской системе. П. Григоренко («В подполье можно встретить только крыс.» (1981 г.) - об обращении стойкого коммуниста в диссиденты. Однако при разнообразии тем авторы создают однотипную модель мира, исчерпывающуюся несколькими умозаключениями: 1. Советское государство бесчеловечно. Оно изобретательно в способах подавления свободной воли и независимого ума. 2. Советская власть исторически бесперспективна, обречена с момента возникновения. 3. Современный период советской истории - время стагнации. Колосс на глиняных ногах рухнет при активном сопротивлении граждан. 4. Советский народ одурманен пропагандой, но начинает медленный путь духовного освобождения и всё активнее поддерживает инакомыслящих в их борьбе. 5. Мировая общественность и советский народ должны знать борцов с режимом поимённо: перечисление имён единомышленников - обязательный элемент воспоминаний диссидентов. 6. История движется поступательно, нравственная правота и социальная справедливость на стороне инакомыслящих, следовательно, победа будет на их стороне. Стандартизированное мышление рождает однотипные повествовательные мотивы и сюжетные ходы в автобиографиях диссидентов: «прозрение» (у Буковского - в школе, у Орлова - в институте, у Солженицына - на фронте), этический позыв вступить в борьбу (неприятие лживой идеологии, реставрация сталинизма), первый поединок, приведший к крутому повороту судьбы (у Орлова - потеря работы, у Буковского - исключение из вуза, у Григоренко - из партии), «кошки-мышки» с режимом, нравственная стойкость в заключении и высылка из страны как этап непрекращающейся борьбы с советской властью. Характерно, что ради этой концептуально выстроенной схемы автор может нарушить один из принципов документалистики - «анализ действительности равен художественному образу этой действительности» [9. С. 49]. Например, А. Солженицын («Бодался телёнок с дубом») отступает от «правды жизни» и создаёт фактически фальсифицированную историю своих взаимоотношений с Твардовским и редакцией «Нового мира». Сюжет книги базируется на мифологическом компоненте - «мифе творения», с его обязательными элементами: «инициация» - публикация первого рассказа; «борьба с сакральной фигурой отца» - Твардовским; «искушение» - несостоявшееся присуждение Ленинской премии; «борьба с инфернальными силами» - Союзом писателей, КГБ и другими властными структурами; «помощь волшебных помощников» - жены, единомышленников, сочувствующих граждан, мировой общественности; «победа» - свободная жизнь за границей. Мифологическая составляющая позволяет глубже осмыслить логику автора: себя он позиционирует как «культурного героя», современного Прометея -разрушителя старого миропорядка и созидателя нового. Героическая модель поведения, зафиксированная с помощью мифологического кода, предполагает открытое противоборство, жертвенное служение правде - эти коннотации архетипа «культурного героя» соответствуют самоидентификации автора. Впрочем, героическая модель социального поведения не исключает использования тактических приёмов «трикстера» - плута и мошенника. Владение техникой «ускользания» от преследователей, «непонимания», «обмана» врагов так же необходимо «культурному герою», как навыки прямого столкновения. Игровое, состязательное начало в поведенческих моделях диссидентов неоднократно фиксировалось самими диссидентами в их воспоминаниях (Солженицын, Амальрик, Орлов, Буковский, Григоренко) и исследователями (А. Даниэль) [8. С. 122-123]. Использование мифологического компонента в воспоминаниях, документальном по природе жанре, выявляет стремление автора, рассказав свою персональную биографию, создать образцовую модель поведения, годную к тиражированию. Читатель должен был понимать, как делается жизнь диссидента, ориентироваться на предложенную поведенческую схему как на образец для подражания. Характерным свойством воспоминаний диссидентов является исключение из рефлексии автора-повествователя темы кризиса идентичности, неизбежного, казалось бы, в случае потери социального статуса. Правда, молодое поколение диссидентов зачастую не получало возможности социализироваться, как Буковский, Галансков, Гинзбург, исключённые из вузов за правозащитную деятельность. Но старшее поколение, как правило, к моменту начала диссидентской активности обладало определённым социальным статусом: Орлов был доктором физико-математических наук, академиком Армянской АН, Григоренко - генералом, заведовал кафедрой в Академии Генерального штаба. Да и как бы ни разнилось социальное положение участников диссидентского движения, трудно предположить, что репрессии не вызывали у них психологического кризиса, сопряжённого с потребностью найти себя в социальном статусе изгоя, провоцирующего желание восстановить утраченные позиции. Однако ничего подобного нет в мемуарах диссидентов, напротив, настойчиво декларируется мысль о добровольном, осознанном выборе положения маргинала, нравственно более ценном и предпочтительном, чем конформизм. Такая самоидентификация свидетельствует о стремлении автора не столько рассказать подлинную историю своей жизни, сколько утвердить в сознании читателя «образцовую биографию» диссидента. Действительно, реальные события личной жизни героев для массового сознания не назовёшь иначе чем катастрофическими. А значит, для привлечения читателя на свою сторону необходимо акцентировать этическую составляющую нонконформистской деятельности, вызвать уважение к нравственному выбору героя в пользу правды и совести в ущерб социальному благополучию. Как видим, авторская стратегия при создании воспоминаний всякий раз соответствовала задаче реабилитации диссидентов в глазах современников, стремлению утвердить отличную от официальной трактовку нравственной и социальной мотивации их общественного поведения. Социальный опыт диссидентов, этого весьма неоднородного по идейным ориентациям и художественным поискам сообщества, аккумулировался по мере обретения всё новых форм общественной активности (петиционные кампании, демонстрации протеста, неподцензурные издания, составление отчётов о судах над диссидентами и проч.). Реализуясь на практике, он проходил селекцию: одни поведенческие навыки отмирали, другие, как наиболее значимые в ценностной иерархии и социально эффективные, становились образцом и постепенно формировали поведенческую норму. Нормативное поведение, в свою очередь, закреплялось в наглядных формах, в частности в литературно-публицистических текстах, внедрялось в социальную практику и систему межличностной, внутригрупповой и социальной коммуникации. Так процессы формирования поведенческой нормы определяли основные формы деятельности и взаимодействия диссидентов, в конце концов сложились в системообразующее ядро нонконформистской культуры.

Ключевые слова

диссиденты, нонконформисты, диссидентский дискурс, поведенческие модели, dissidents, nonconformists, dissident's discourse, models of behavior

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Серебрякова Елена ГеннадьевнаВоронежский государственный университеткандидат филологических наук, доцент кафедры культурологииSerebrjakova@hpipsy.vsu.ru
Всего: 1

Ссылки

Репина Л.П. Историческая наука на рубеже XX-XXI вв.: социальные теории и историографическая практика. М. : Кругь, 2011. 559 с.
РОССИЯ/RUSSIA. Вып. 1 [9] : «Семидесятые» как предмет истории русской культуры / ред.-сост. К.Ю. Рогов. М. : О.Г.И. , 1998. 304 с.
Художественная жизнь России 1970-х годов как системное целое / редкол. : Н.М. Зоркая и др. СПб. : Алетейя, 2001. 350 с.
Буббайер Ф. Совесть, диссидентство и реформы в Советской России. М. : РОССПЭН, 2010. 367 с.
Эггелинг В. Политика и культура при Хрущёве и Брежневе. 1953-1970 гг. М. : АИРО-XX, 1999. 310 с.
Кречмар Д. Политика и культура при Брежневе, Андропове и Черненко. 1970-1985 гг. М. : АИРО-ХХ, 1997. 316 с.
Аймермахер К. От единства к многообразию : Разыскания в области «другого» искусства 1950-1980-х гг. : сб. ст. М. : Рос. гос. гуманит. ун-т, 2004. 374 с.
Даниэль А.Ю. Диссидентство: культура, ускользающая от определений? // РОССИЯ / RUSSIA. Вып. 1 [9] : «Семидесятые» как предмет истории русской культуры / ред.-сост. К.Ю. Рогов. М., 1998. С. 111-125.
Местергази Е.Г. Литература нон-фикшн/non-fiction // Экспериментальная энциклопедия. Русская версия. М., 2007. 327 с.
 Литературно-публицистическое наследие диссидентов как объекгкультурологического исследования | Вестн. Том. гос. ун-та. Культурология и искусствоведение . 2015. № 3(19).

Литературно-публицистическое наследие диссидентов как объекгкультурологического исследования | Вестн. Том. гос. ун-та. Культурология и искусствоведение . 2015. № 3(19).