Мир и война, или Парадокс имперского мышления: из комментариев к статье Жуковского «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» | Имагология и компаративистика. 2014. № 1.

Мир и война, или Парадокс имперского мышления: из комментариев к статье Жуковского «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.»

В революционную эпоху 1848 г. Жуковский последовательно осудил народный бунт, свержение законной монаршей власти, коммунизм, парламентаризм, коммунизм, русофобию. Поэт настаивал на внутреннем мирном развитии России, не вмешивающейся в европейские дела. Жуковский развивал идею об особом пути России к Святой Руси, к обретению Божьей Правды. Политическая концепция поэта была тесно связана с идеализацией самодержавной власти и сакрализацией русского царя, что привело в итоге к апологии венгерской кампании и созданию утопического Иерусалимского проекта. Парадокс Жуковского заключался в идее духовного преображения России, которое подразумевало политическое развитие империи без приобретения новой территории.

Peace and war: a Paradox of the imperial consciousness (from the comments on vasily Zhukovsky's article "The letter to.pdf В 1841 г. наставник наследника престола В.А. Жуковский вышел в отставку, покинул Россию и обрел столь долго ожидаемое семейное счастье. Поэт женился на дочери своего друга, живописца Е.Р. Рей-терна, 20-летней Елизавете Евграфовне. В 1842 г. в семье Жуковских родилась дочь Александра (в 1844 г. - сын Павел). В начале 1842 г. поэт приступил к работе над переложением «Одиссеи» на русский язык. В жизни Жуковского наступило, казалось бы, благословенное время. Обретение своего Дома (пусть и за границей) было неотделимо в сознании Жуковского от мысли о России - о необходимости ее защиты в Европе. В том же 1842 г. 28 октября поэт писал великому князю Константину Николаевичу: «В публичных листах известий о России искать нельзя: они врут без памяти Эта ненависть к России, без особенной причины, есть замечательный феномен нашего времени» [1. Т. 6. С. 356-357]. Тема русофобии возникнет в трех политических статьях Жуковского революционной эпохи «Весны народов» -в «Письме к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» (1848), «Русской и английской политике» (1850), «По поводу нападок немецкой прессы на Россию» (1850). 22 февраля 1848 г. на балу Николай I получил депешу о начале революции в Париже. Согласно историческому анекдоту царь прервал бал фразой: «Седлайте коней, господа, во Франции провозглашена республика!» (цит. по: [2. С. 376]). В Европе наступила «Весна народов». В ночь на 14 марта произошло народное восстание в Вене. 18 марта в Берлине король Фридрих Вильгельм IV был вынужден подписать указ о созыве парламента. Европейские революционные события, общая политическая нестабильность, чума - эти знаковые явления «Весны народов» непосредственно влияли на уклад и благополучие семьи Жуковского: здоровье жены ухудшилось, поэт вынужден был переезжать из одного города в другой и не мог вернуться в Россию5. Резко отрицательное отношение Жуковского к «Весне народов» и цикл написанных для тома «Духовной прозы» историко-политических статей были психологически связаны стремлением поэта защитить свою семью, обретенный дом и, как следствие, Россию. Первой публичной реакцией Жуковского на революцию в Европе стало анонимно опубликованное в России «Письмо Русского из Франкфурта» (12 марта 1848 г. в газете «Северная Пчела»). Эта статья представляет собой отрывок из письма поэта к великому князю Александру Николаевичу от 5 марта; эта публикация создавала необходимый читательский фон для восприятия главного текста тех дней. 13 марта Николай I лично составил манифест об объявлении войны всем европейским революционным силам, который заканчивался фразой: «С нами Бог, разумейте, языцы, и повинуйтесь, яко с нами Бог!» (цит. по: [2. С. 378]). Император позиционировал себя единственным и истинным защитником идеала абсолютной христианской монархии. К европейским границам России начала стягиваться 300-тысячная армия, что усилило европейские слухи о возможном наступлении русских войск на Пруссию6. С самого начала «Весны народов» в каждом письме к цесаревичу Александру Николаевичу Жуковский доказывал практическую пользу для России военного невмешательства в европейские дела. Уже 17 (29) февраля 1848 г. он предупреждал: «...устремленная на внешнее она (Россия. - Т.Г.) только может растратить свои силы и чужим потрясением разрушить свое собственное здание» [4. Т. 6. С. 541]. 5 марта он подчеркнул: « мы тверды нашими внутренними силами и богаты будущим, но тверды у себя, а не вне наших пределов» [4. Т. 6. С. 543]. В другом мартовском письме поэт утверждал: «Все надежды наши на самобытность России, которая во всей силе может отделиться от Запада и стоять твердо за своею стеною» [4. Т. 6. С. 549-550]. В рассуждениях Жуковского этого времени соединились две, ранее неприемлемые, идеи - о внутреннем развитии и о сознательной изоляции России. Хотя поэт поддержал императорский декларативный манифест, он настаивал: действия России должны быть исключительно оборонительными, Россия в одиночку не может следовать принципам Священного союза. Жуковский интенсивно размышлял о мирном и военном сценарии разрешения кризиса, что нашло отражение в эпистолярии и публицистике. В связи с проблемами русского образа действия в революционную европейскую эпоху и особого русского пути в целом в настоящей работе мы рассмотрим идейную структуру статьи В.А. Жуковского «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» (далее - Письмо к Ш.). Статья представляет собой письмо Жуковского к немецкому поэту, графу Адольфу Фридриху фон Шаку (1815-1894). Шак познакомился с Жуковским во Франкфурте и перевел ряд его лирических произведений. «Письмо к графу Ш.» состоит из трех частей, написанных в разное время и датированных автором. Первый фрагмент был создан 7 июля / 25 июня, второй - 7 / 19 августа, третий - 25 августа 1848 г. Непосредственным импульсом к созданию каждого отрывка служили круг чтения Жуковского и события в России и Пруссии. Первый фрагмент был написан как отклик поэта на антироссийские публикации в немецких газетах и под влиянием чувств, испытанных Жуковским во время исполнения гимна «Боже, царя храни!» в день рождения Николая I. Второй отрывок был инспирирован чтением описания Кельнского праздника в газете «Kolnisher Zeitung» и книги друга, государственного деятеля И. Радовица «Германия и Фридрих-Вильгельм IV». Третий фрагмент был создан после прочтения Жуковским книги пастора Либетрута «Пруссия и король». «Письмо к графу Ш.» является первым итоговым размышлением Жуковского о событиях «Весны народов», о значении традиции и монарха, о взаимосвязи самодержавной власти, народа и истории в новой политической ситуации. Поэт последовательно осудил русофобию, народный бунт, коммунизм, парламентаризм и секуляризацию монаршей власти. Исследователи отмечали, что в статье «Письмо к графу Ш.», как и в других письмах и статьях 1848-1850 гг. Жуковский противопоставляет охранительную политику революционным идеям, развивает более широкую мысль о русском особом пути развития, о России как отдельном мире, не принадлежащем ни Западу, ни Востоку (см.: [6. С. 263-272; 7. С. 343-345]). Идеи Жуковского о мирном внутреннем развитии России объединяют эту позднюю статью с текстами 1820-1830-х гг. и указывают на влияние Н.М. Карамзина, записки «О древней и новой России» [8. Ф. 865. № 146]. Отличительной чертой историософской позиции позднего Жуковского является развитие идеи о Божьей правде7 и о самобытном пути России именно к Святой Руси. Поэт определил четкий (хотя и воображаемый) вектор непрерывного, поступательного движения империи. Характерно, что между первой и второй частью «Письма к графу Ш.» Жуковский написал в Кронтале 23 июля / 5 августа статью «О стихотворении: Святая Русь. Письмо князю П.А. Вяземскому», развивавшую его мысли об особом статусе и исторической роли: Русского Бога - Святой Руси - церкви - самодержавия (см. подробнее: [11. С. 137-147]) .Летом 1848 г. в общие размышления Жуковского о Боге и монаршей власти органично входят частные раздумья поэта о Николае I, его личности и исторической миссии. Именно образ русского царя определяет смысловую ось, вокруг которой строятся главные сюжеты в «Письме к графу Ш.». В первой части статьи Жуковский сравнивает и противопоставляет двух монархов - Николая I и Фридриха Вильгельма IV [12. С. 24-42]. Несмотря на проявленную прусским королем слабость во время бунта, ему присуща, с точки зрения Жуковского, черта истинного императора -самоотвержение власти. Под таким названием поэт напишет специальную статью для предполагаемого тома «Духовной прозы». Сравнение черновика, авторизованной копии «Письма к графу Ш.», и наиболее полной его публикации в Полном собрании сочинений 1902 г. показывает, что А.С. Архангельский не включил в окончательный вариант только один фрагмент. Это запрещенное в 1850 г. цензурой рассуждение Жуковского об отношении между мятежниками, прусским королем и армией. После фразы, заканчивающейся словами «. за своего законного Государя против уличного бунта?», в черновом варианте следовал фрагмент: Наконец как могли не понять всей великости того самоотвержения (здесь и далее выделено нами. - Т.Г.), с каким было уступлено беспорядочной толпе торжество победы по одному повелительному слову Монарха, не понять всей великости этого равнодушия к обвинительным воплям бунтовщиков, не знающих, что такое честь солдата, не понять всей силы этого повиновения и этой верности, которыя, подле таких оскорбительных событий, не изменились ни в генерале, ни в солдате и теперь представляют нам восхитительное торжество дисциплины, столь всегда отличалась многословная Прусская армия? [13. Л. 45]. Жуковский отчеркнул этот отрывок на полях и поставил знак "V". Во фрагменте идет речь о приказе армии, который был отдан 18 марта 1848 г. Фридрихом Вильгельмом IV, прекратить подавление внезапно вспыхнувшего восстания и отступить к дворцу8. Вместе с тем в статье и письмах к великому князю Александру Николаевичу Жуковский упрекал прусского короля за проявление слабости духа в решительные мгновения бунта. На фоне Фридриха Вильгельма IV Николай I, с точки зрения поэта, предстает образцом идеального монарха, в котором идея самоотвержения власти проявилась в исключительной полноте и силе. В качестве аргумента поэт описывает в «Письме к графу Ш.» присягу тогда еще великого князя Николая Павловича предполагаемому наследнику престола Константину Павловичу 27 ноября 1825 г. Рассмотрим пристально созданную Жуковским историческую картину с целью выявления особенности монархической концепции поэта в 1848 г. Жуковский оставил нам два своих свидетельства о том, что происходило 27 ноября в Зимнем дворце: одно - это письмо к А.И. Тургеневу (написанное непосредственно на следующий день, 28 ноября 1825 г.), другое - «Письмо к графу Ш.» (лето 1848 г.). Между двумя текстами прошло 23 года, в течение которых Жуковский был свидетелем угрозы и падения законной власти (бунта на Сенатской площади, Французской революции 1830 г. и Польского восстания, «Весны народов» 1848 г.). Сравним два описания событий 27 ноября 1825 г. в дворцовой церкви. 28 ноября 1825 г. Жуковский писал А.И. Тургеневу: «.все, кто был с ним вместе в церкви, присягнули новому императору Константину. Великий Князь вял голосом и не мог произносить явственно слов присяги; но имя Императора произнес решительным и твердым голосом. Эта минута дала ему прекрасное место в истории и в сердце Русских. Эта минута была единственно утешительная в ужасный день нашей потери. Чувство добродетельного, высокого дела есть бальзам на рану сердца. Эта минута - поступок героический - спасла настоящее и пролила утешительный свет на будущее» [14. С. 202]. 23 года спустя Жуковский описывает в политической статье «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» эту сцену, казалось, более детально и поэтому точно (?). Первый кадр - получение известия о смерти Александра I: в 11 часов утра, вместе со многими приближенными к императорской фамилии, я находился в церкви Зимнего дворца из алтаря выходит великий князь Николай Павлович, бледный мало-помалу молившиеся разошлись . Второй кадр - рассказ о присяге: я не мог идти далее и возвратился на оставленное мною место в церкви; она была пуста за престолом стоял безмолвный священник и не прошло десяти минут - как вдруг снова отворяются северные двери: входит великий князь Николай Павлович. "Отец Криницкий, говорит он священнику, поставьте налой и положите на него Евангелие" "Читайте присягу" дрожащим голосом повторял он за священником слова присяги; но когда надобно было произнести слова: государю императору Константину Павловичу, дрожащий голос сделался твердым и громким; все величие этой чудной минуты выразилось в его мужественном, решительном звуке [9. С. 213-214]. В письмах 1825 и 1848 гг. Жуковский одинаково высоко оценил факт присяги и достойное поведение Николая Павловича. Для Жуковского степень значимости этого мгновенья в 1848 г. по сравнению с 1825 г. качественно возросла: теперь это факт всеобщей и Божественной истории. «Утешительная», «героическая» «минута» трансформировалась в «возвышенную», «великую» «минуту», которая окружила царя и его власть божественным ореолом. Поэт активно продолжал участвовать в формировании официального языка и канона описания коллизии 1825 г. Два изложения одной сцены отличаются друг от друга одной деталью - количеством присутствующих во время присяги Николая Павловича в дворцовой церкви. На картине присяги, нарисованной Жуковским в 1848 г., присутствуют только сам поэт, великий князь, отец Криницкий. Жуковский опускает подробности, не упоминает никого, кто стоял реально в момент присяги рядом с тогда еще великим князем Николаем Павловичем, т.е. генерал-губернатора Санкт-Петербурга графа М.А. Милорадовича, принца Евгения Вюртемберг-ского и генерал-адъютанта П.В. Голенищева-Кутузова. В «Письме к графу Ш.» Жуковский пытается «вспомнить» для своего читателя последующие жесты и слова Николая Павловича: Совершив присягу и подписав присяжный лист, великий князь велел кликнуть одного из своих адъютантов. Кто был им послан и который из адъютантов явился: Кавелин, Перовский или Адлерберг, я не помню. "Сказать Михаилу Андреевичу Милорадовичу (он был тогда с.-петербургским генерал-губернатором), чтобы велел приводить к присяге гвардию". Отдав такое приказание, великий князь вышел из церкви [9. С. 214-215]. Верифицировать приведенные Жуковским слова Николая I сложно. Как известно, М.А. Милорадович запугал на вечернем совещании 25 ноября Николая нелюбовью гвардии к нему, и именно он настоял на присяге Константину; 27 ноября во время присяги генерал-губернатор находился рядом с Николаем и лично контролировал щекотливую ситуацию (см.: [15. С. 15-26]). Если Милорадович находился рядом с Николаем во время присяги, то великий князь мог лично ему отдать приказ о присяге гвардии. Но в таком случае фраза Николая Павловича, приведенная Жуковским в статье, непонятна. Приведенная Жуковским фраза Николая приобретала очевидный смысл, если только допустить, что Милорадович, вероятно, вышел из церкви в тот промежуток времени, когда адъютант Николая Павловича еще не пришел в церковь. В «Письме к графу Ш.» Жуковский исказил широко известный факт: он «вывел» из церкви Милорадовича уже во время присяги Николая Павловича, который, согласно видению поэта, ее произнес свободно, без оглядки на генерал-губернатора. Поэт, знавший к 1848 г. тайные подробности междуцарствия, сознательно конструировал и идеализировал образ рыцаря Николая I9. В этом отношении неслучайным предстает в статье и другое обстоятельство: во время присяги в дворцовой церкви, согласно описанию Жуковского, находились только Николай Павлович (с точки зрения 1848 г. император), священник и сам поэт. В этом фрагменте автор «Письма к графу Ш.» является перед читателем свидетелем союза между церковью и самодержавием, очевидцем самоотвержения власти, историком, постигающим в поступках монарха минутные проявления Промысла. «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» построено в том числеи на противопоставлении двух архитектурных образов, которые воплощают различные политические идеи. 18 мая 1848 г. во Франк-фурте-на-Майнев в соборе Св. Павла открылось общегерманское Национальное собрание. Устойчиво-отрицательным было отношение Жуковского к парламентаризму, в котором он видел разрушителя самодержавной власти и опасность коммунизма10. В «Письме к графу Ш.» заседаниям немецкого парламента в церкви Св. Павла поэт противопоставил другой архитектурный символ - Кельнский собор; описанию празднования 600-летней годовщины его основания была посвящена вторая (самая короткая) часть статьи11. В «Письме к графу Ш.» Жуковский ввел оппозицию между самодержавием абсолютной власти и самодержавием народа. Поэт не приемлет в революционерах и депутатах парламента своеволие и энтузиазм, отвержение религиозно-нравственных основ, за которыми он видит насильственное вмешательство в Божий промысел. Это торжество мнимой свободы разрушает в итоге предначертанный свыше исторический путь. Символом этого профанного пути в статье становится Народное собрание, заседавшее в соборе Св. Павла во Франкфурте. Как в гимне «Боже, царя храни!»12, упоминанием о котором заканчивается первая часть статьи, так и в достройке Кельнского собора поэт видит соединение власти и народа, прозревает величие прошлого, настоящего, будущего: Фридрих Вильгельм IV «хочет достроить, а не разрушить для перестройки, древле начатый великий храм германского народа» [9. С. 227]. Описание государственного праздника, архитектурная метафора и тема «мирного внутреннего развития» сближают «Письмо к графу Ш.» со статьей «Воспоминание о торжестве 30 августа 1834 г.», заканчивающейся значимым для позднего Жуковского аккордом -«Божия Правда» [9. С. 68]. В эпоху «Весны народов» Жуковский ясно подошел к мысли о том, что осуществление под властью самодержавного монарха так называемой Божьей правды приведет к гармонии между «земным» и «небесным». В отличие от депутатов, революционеров, «энтузиастов» император, по мысли Жуковского, обладает высокой, верующей душой и способен довериться Творцу, постичь божественный промысел и следовать его предначертанию. Именно поэтому в «Письме к графу Ш.» ключевыми становятся сюжеты о самоотвержении власти и постижении монархом Божьей правды. Царь обретает, с точки зрения позднего Жуковского, подлинную нравственную и духовную свободу перед Богом в самоотвержении власти. В связи с монархической концепцией поэта здесь важно обратить внимание на нюансы в видении Жуковским военной проблемы. В архиве Пушкинского Дома хранится брошюра с правкой и пометой неизвестного, в которой приведен полный - без цензурных купюр - текст «Письма к графу Ш.». В квадратных скобках указаны приблизительные даты ее выхода: 1848-1851 гг. Эта брошюра состоит из нескольких переплетенных страниц, без имени автора, без времени и места печати. Схожим образом печатались в 1830-е гг. для узкого, придворного круга сочинения Жуковского («Черты истории государства Российского» и «Введение в историю государства Российского»). Неизвестный читатель сосредоточил основное внимание на фрагментах, связанных с междуцарствием 1825 г. Однако в начале статьи он выделил в рамку тревожное рассуждение Жуковского о ситуации в Германии: отрывок, начинающийся фразой «Ужас берет при мысли о ее будущем.» и заканчивающемся словами «.война необходима?» [18. Л. 7-11]. На протяжении «Весны народов» общий пафос и риторика высказываний Жуковского в статьях и письмах носили однозначно антивоенный характер: поэт боялся возможной войны и постоянно акцентировал идею внутреннего мирного развития России, не вмешивающейся в дела Европы. Позднее Жуковский сделал одно исключение. В 1850 г. в статье «Русская и английская политика» поэт, специально создав концепцию справедливой войны и окружив божественным ореолом русского царя, оправдал оказание Николаем I военной помощи австрийскому императору Францу-Иосифу в борьбе против революционеров (см. подробнее: [19. С. 191-203]). Апологии венгерской кампании 1849 г. предшествовало создание Жуковским Иерусалимского проекта в письмах к великим князьям Александру и Константину Николаевичам (конец 1849 - начало 1850 г.). По утопическому замыслу Жуковского, Николай I должен возглавить европейскую христианскую армию, которая бескровно освободит от турков Иерусалим, вернет христианские ценности, что ознаменует нравственное пробуждение и в итоге приведет к спасению Европы от революции (см. подробнее: [12. С. 103-114]). Проживая в революционной Европе и находясь в сложном душевном состоянии, Жуковский искал источник твердой надежды, внутреннего утешения и нашел его в работе над «Одиссей» (см.: [20. С. 235-261]) и отвлеченных идеях Святой Руси / Божьей правды, а также в практической охранительной политике Николая I и концепции внутреннего мирного строительства. В политическом сознании Жуковского идеалистическое представление о самодержавной, абсолютной власти оказалось тем идеологическим резервуаром, в котором встретились, сочетались и кристаллизовались различные, противоположные понятия «мира и войны». Прорывавшиеся в статьях и письмах поэта отдельные попытки сакрализации русского царя и самодержавной власти в итоге идеологически подталкивали мирного Жуковского в сторону принятия военного сценария, к созданию себе и другим идеализированного представления и понимания войны. Парадокс политического мышления поэта заключался, однако, в самой идее развития империи без ее продвижения, без приобретения новой территории13. Империя - понимаема как Святая Русь - должна увеличиться не горизонтально (в геополитическом смысле), а преобразиться духовно - на вертикальной оси.

Ключевые слова

political imagination, the absolute monarchy power, peace, war, revolution, политическое воображение, император, мир, война, революция

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Гузаиров Тимур ТальгатовичТартуский университет (Эстония); Томский государственный университетнаучный сотрудник отделения Славянской филологииtimguz@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Виницкий И. Дом толкователя: Поэтическая семантика и историческое воображение В.А. Жуковского. М., 2006.
Жуковский В.А. Письмо к графу Ш-ку // ПД. Р. 1. Оп 9. № 6. Л. 7-11.
Гузаиров Т. История - Полководец - Поэзия: политическая триада В.А. Жуковского (из комментариев к статье «Русская и английская политика») // Жуковский. Исследования и материалы. Вып. 2. Томск, 2013.
Вяземский П.А. Записка о рассмотрении сочинений В.А. Жуковского в [цензурном] комитете. 1856 // РНБ Ф. 236. Данилевский Г.П. № 184.
Гордин Я. Мятеж реформаторов. 14 декабря 1825 года. М., 1997.
Замечания цензора К.С. Сербиновича на сборник статей, писем и воспоминаний В.А. Жуковского // РГИА. Ф. 1673. Оп. 1. № 289. Л. 24 об.-26.
Письма В.А. Жуковского А.И. Тургеневу // Русский Архив. <Приложение>. 1895.
Жуковский В.А. О происшествиях 1848 г. // РНБ. Оп. 2. № 39. Л. 45.
Гузаиров Т. Жуковский - историк и идеолог николаевского царствования // Dissertationes Philologiae Slavicae Universitatis Tartuensis 19. Тарту, 2007.
Киселева Л. Диалог Вяземского и Жуковского о Святой Руси // «На меже меж Голосом и Эхом»: сб. ст. в честь Татьяны Владимировны Цивьян / сост. Л.О. Зай-онц. М., 2007.
Василий Жуковский. Проза поэта / сост. и предисл. А. Немзера. М.: Вагриус. 2001.
Немзер А. При свете Жуковского: Очерки истории русской литературы. М., 2013.
Шляпкин И.А. Исторические взгляды Жуковского и 1848 г. // РНБ. Ф. 865. № 146.
Янушкевич А.С. В мире Жуковского. М., 2006.
Айзикова И.А. Жанрово-стилевая система прозы В.А. Жуковского. Томск, 2004.
Cadot M. L'image de la Russie dans la vie intellectuel franjaise (1839-1856). P., 1967.
Жуковский В.А. Сочинения: в 6 т. / под ред. П.А. Ефремова СПб., 1885.
Переписка В.А. Жуковского и А.П. Елагиной. 1813-1852. М.: Знак. 2009.
Выскочков Л. Николай I. М.: Молодая гвардия. 2003.
Жуковский В.А. Сочинения: в 6 т. / под ред. П.А. Ефремова СПб., 1878.
 Мир и война, или Парадокс имперского мышления: из комментариев к статье Жуковского «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» | Имагология и компаративистика. 2014. № 1.

Мир и война, или Парадокс имперского мышления: из комментариев к статье Жуковского «Письмо к графу Ш. О происшествиях 1848 г.» | Имагология и компаративистика. 2014. № 1.