Украинский культурно-исторический пантеон в региональной журналистике первой чеверти XIX в. (Сковорода, Мазепа, Хмельницкий) | Имагология и компаративистика. 2014. № 1.

Украинский культурно-исторический пантеон в региональной журналистике первой чеверти XIX в. (Сковорода, Мазепа, Хмельницкий)

Предметом внимания в статье становится украинский культурно-исторический пантеон, ключевыми фигурами которого являются Г.С. Сковорода, Б. Хмельницкий и И. Мазепа, рассмотренный на материале региональной журналистики первой четверти XIX в. и играющий роль важной составляющей целостного, последовательно сконструированного образа Украины, проявившего себя на страницах украинских периодических изданий и произведений художественной литературы.

Ukrainian cultural-historical pantheon in the regional journalism of the first quarter of 19th century (Skovoroda, Mazep.pdf Уже в первой четверти XIX в. на волне подъема национального самосознания, охватившего Европу и Россию, перед Украиной остро встает проблема отстаивания самостоятельности своего региона, оригинальности языка, богатства и самобытности народной культуры, исторического наследия, литературы. Преодоление ставшей традиционной имперской точки зрения на Украину как отдаленную губернию Российской империи, а на ее литературу как «вторичную», носящую ярко выраженный провинциальный характер осуществлялось в том числе и путем сознательного, последовательного конструирования целостного образа Украины в украинской художественной литературе и публицистике, ориентированного, по меньшей мере, на две аудитории читателей (имперскую и собственно украинскую). Важнейшей составляющей образа Украины со стороны «внутреннего» взгляда самих украинцев становится так называемый культурно-исторический пантеон, который образуют наиболее важные имена культурных лиц и исторических деятелей Украины. Среди них одно из первых мест занимает Г.С. Сковорода - украинский философ-богослов, поэт и баснописец XVIII в. По многочисленным воспоминаниям его современников и замечаниям биографов, личность удивительная и неоднозначная. Достаточно отметить, что, родившись в Киевской губернии и закончив свой жизненный путь на Украине, Г. Сковорода побывал не только в Российской империи, но и в странах Европы; обладая даром слова и убеждения, а также, будучи приглашаем в качестве преподавателя в учебные заведения Украины, он не задержался долго ни в одном, так как по выражению Д.И. Багалея, «ему тесно было в ученических аудиториях и он предпочел им несравненно большую аудиторию - целую Украйну» [1. Т. 1. С. 27]; он находил с легкостью общий язык как с помещиками, так и с крестьянами, и образ Сковороды оставил заметный след в сознании и сердце и тех и других («у всех был он свой» [1. Т. 1. С. 27]); будучи христианином, он с большой терпимостью относился к язычеству, именуя его предвестником христианской культуры; в своей же философии был близок и к античной традиции, в частности к платонизму и стоицизму, многие исследователи усматривают в его философской системе элементы рационализма и мистицизма. Все это позволяет говорить о необычайном синтетизме взглядов Г. Сковороды. Любопытна в отношении попыток дать объективную характеристику его личности статья, помещенная в одном из номеров «Украинского вестника» - «Сковорода, украинский философ» [2. Ч. 6, кн. 4. С. 105-125], распадающаяся в композиционном отношении на три части, напоминающие нам своеобразные «тезис», «антитезис» и «синтез». В качестве «тезиса» выступает статья Густава Гессе де Кальве -доктора философии Харьковского университета, одного из первых биографов Г. Сковороды. Гессе де Кальве отражает основные вехи жизни известного далеко за пределами Украины философа: детство, обучение в Киевской академии, путешествие по землям Польши, Пруссии, Германии, возвращение на родину и т. д. Его сочинение -воплощение традиционного взгляда на сложную и далеко не однозначную личность украинского философа. Автор широко пользуется приемом идеализации, выдвигая на первый план вполне ожидаемые факты биографии и грани личности, соответствующие народному герою: жизненный путь, выстраивающийся по модели «per aspera ad astra» (обретение мудрости и любви народной через испытания, непонимание, как-то: изгнание из Академии, годы странствий, потеря близких и проч.), черты характера, главные из которых - бескорыстие, скромность, человеколюбие и непритязательность («Малейший вид награждения огорчал его благородную душу» [2. Ч. 6, кн. 4. С. 114]; «Летом ночевал в саду под кустарником, зимой в конюшне» [Там же. С. 112]; «.враг пышности и многолюдства» [Там же. С. 117]). При этом де Кальве намеренно нейтрализует моменты, потенциально способные ввести читателя в заблуждение, повредить цельный образ гениального мудреца и народного любимца (в самом широком смысле). Более того, лейтмотивом жизнеописания Г. Сковороды становится мысль о его глубочайшем «космополитизме», принадлежности к разным национальным мирам, но в то же время тяготеющим к Украине («Наконец обогатившись нужными познаниями, Сковорода желал непременно возвратиться в свое отечество» [2. Ч. 6, кн. 4. С. 110]). «Антитезисом» панегирику первой статьи выступает мнение человека «беспристрастного» - Ивана Вернета. Его воспоминания, занимающие не более нескольких страниц, превращаются в последовательное опровержение мыслей Гессе де Кальве. Вернет не отказывает Г. Сковороде в недюженном уме и талантах («Он был муж умный и ученый» [Там же. С. 121]), однако подвергает критике некоторые грани характера философа. По его мнению, излишняя идеализация фигуры украинского мыслителя - ошибка, следствие заблуждения, обмана славы, создающей завесу перед ее объектом. Автор видит в его поступках и суждениях эгоизм, самолюбие, излишнюю непримиримость к чужому мнению. Он сравнивает Г. Сковороду с «необделанным дорогим камнем», нуждающимся в огранке умелого художника, и резюмирует: «Он был вспыльчив и пристрастен, слишком следовал силе первых впечатлений, переходил от одной крайности в другую, он любил и ненавидел без достаточной причины» [Там же]. Любопытны две параллели, отчетливо угадывающиеся в статье Гессе де Кальве и воспоминаниях Вернета, указывающие на прямой диалог между ними, - это суждение о способности Сковороды к поэзии и сравнение фигуры украинского мыслителя и древнегреческого философа Диогена - персонажа множественных анекдотов и легенд, прославившегося своим нестандартным поведением и абсурдной философской позицией. В статье де Кальве упоминание имени Диогена возникает как будто случайно и служит для подчеркивания разницы между ними: для одного «странный» образ жизни - естественное отражение внутренней позиции, лишенной ориентации на внешний мир, для другого - чудачество как самоцель и выражение протеста («Диоген в гордых своих лоскутьях конечно устыдился бы пред нашим чув -ствительным Сковородою» [Там же. С. 113]). В интерпретации Вер-нета Г. Сковорода и Диоген - «одного поля ягоды»: «Он [Сковорода] своими поступками и нравом мог бы играть в Греции блестящую ролю во время Синопского чудака: Диоген из всех Греческих народов одних Спартанцев почитал только людьми; Сковорода преимущественно любил Малороссиян и Немцев» [2. Ч. 6, кн. 4. С. 123]. Что касается поэтических талантов украинского мыслителя, И. Вернет отзывается о них более чем сдержанно («Его духовные канты мне нравятся, но стихи его вообще противны моему слуху» [Там же. С. 121]), он отказывает Сковороде в поэтическом вкусе, равным образом как и в тонкой душевной организации, чуткости, в то время как Гессе де Кальве наделяет его поэтические творения статусом «народные» и говорит, что между ними есть «хорошие стихотворения». Наконец, третья часть статьи, своеобразный «синтез», - это голос самого Сковороды, данный через его письма, дарующий возможность читателю самому решить, кем на самом деле был Г. Сковорода. Подобная трехчастная композиция лепит объемный образ украинского философа, отражая глубину и неоднозначность его личности. Касаясь сугубо исторического пантеона, отметим одну важную особенность: сосредоточенность украинской литературы рассматриваемого периода на эпохе Древней Руси и современности (начиная со времен Гетманщины). Имена исторических лиц, связанных с периодом польско-литовского владычества на Украине, фактически, выпадают из авторского поля зрения. Героями художественных текстов становятся киевские князья и княгини, славные богатыри, выдающиеся церковные деятели и т. д. Достаточно обратить внимание на характерные названия произведений: «Ольга Прекрасная и князь Игорь», «Повесть о Мстиславе I Володимировиче, славном князе русском», «Рогнеда на могиле Ярополковой», «Оскольд», «Илья Муромец» и проч. Излюбленными героями современности, безусловно, являются всегда «славный» Б. Хмельницкий и его антипод - И. Мазепа. «Путешествие» И.М. Долгорукого, описывающее путь рассказчика из России в Одессу и Киев, начинает повествование об Украйне с упоминания этих легендарных имен: «Наконец въехали мы в пределы Украй-ны. Зачалъ приходить мне на память Панъ Хмельницкий и Мазепа» [3. С. 46]. Образ Хмельницкого можно назвать одним из центральных в украинской литературе, не случайно первый номер «Украинского вестника» (1816) начинался с произведения «Гетман Хмельницкий» анонимного автора, где с первых же строк задавался особый грандиозный масштаб истории Малороссии, оказывающейся на одной линии сравнения с «Историей древних республик»: «Летописи Украйны и Малороссии столь же любопытны, как и История древних республик. В них, как в летописях древности, видим мы общества, образуемые воинским духом, и дух сей поддерживаемый частными правильными учреждениями. Граждане сих обществ были воспитываемы подобно Спартанцами и всегда вооружены, как Римляне. Они не стремились, подобно сим последним, покорить всю тогда известную землю; но храбро защищали свои жертвенники и дома...» [4. Ч. 1, кн. 1. С. 7]. Деяния казаков напрямую соотнесены с знаменитыми подвигами древних греков и римлян: «Не видите ли вы в каждом истинном казаке Геркулеса?» [Там же. С. 10]. Таким образом, для автора сочинения украинские казаки не уступают в храбрости и отваге гражданам древних военных республик, однако более просвещены и менее кровожадны по сравнению с ними, они впитали лучшие их достижения, отринув недостатки, тем самым являясь примером последовательного и гармоничного развития народа: «Добрый гений народов дал умам другое направление: он восхотел, чтоб крепкий дух козаков смягчился добродетелью наук - и Малороссия озарилась светом учения» [Там же. С. 11]. Хмельницкий же выступает лучшим их представителем. Автор старается отыскать достойное место украинскому гетману в пантеоне всемирно известных героев и «вписать таким образом украинскую историю в глобальный исторический контекст» [5. № 1-3. С. 61]. Великие деяния Хмельницкого становятся примером истинного патриотизма, беззаветного служения родине и призваны вечно вдохновлять украинцев на новые подвиги, которые не ограничены лишь прошедшими временами. И на этом этапе авторских рассуждений возникает явная отсылка к современности, тонкий намек на помощь, оказанную украинским казачеством России во времена войны с Наполеоном: «И в новом положении вещей казаки явили себя достойным своих предков. Недавно видели знамена их, развевающиеся на берегах кичливой Сены» [4. Ч. 1, кн. 1. С. 11]. И далее имя славного Хмельницкого встречается на страницах украинских периодических изданий (таких как «Украинский журнал», «Украинский вестник», «Харьковский демокрит») не единожды. Однако всякий раз его упоминание будет обрастать комплексом сходных авторских оценок и почти одинаковых суждений, равно как выбор исторических эпизодов и фактов биографии украинского гетмана будет ограничен замкнутым набором ситуаций, мало допускающим вариативности, но всегда выстраивающим исключительно положительный образ славного малороссийского героя. Заметим, что это наименование, зачастую начертанное с заглавной буквы в источниках, фактически становится вторым «я» Богдана Хмельницкого и перестает требовать уточнения его носителя. Образ малороссийского героя оказывается настолько цельным и монолитным, что практически не допускает авторских разногласий в своей оценке. Как правило, в источниках особо подчеркивается принадлежность Б. Хмельницкого к малороссийскому казачеству (он - истинный казак, а не, скажем, россиянин или польский пан), его патриотизм и безграничная любовь к Отечеству, подкрепленная не только словом, но и делом (а вернее сказать, многими «делами», которые и становятся объектом многочисленных перессказов), «великий ум», а также ряд черт характера национального героя, во многом ставших традиционными, как-то: смелость, благородство, дальновидность, но вместе с тем простота и сердечность. Таким образом, собирательный «портрет» его можно охарактеризовать несколькими ключевыми фразами: «Хмельницкий имел наружность истинного казака и ум, обогащенный многими познаниями», «он выступает на своем поприще, забывая даже о славе...», «сей храбрый воин грудью встретил войско неприятеля», «редкие из людей великих сделали столько добра своей отчизне, сколько сделал он...» [4. Ч. 1, кн. 1. С. 13-14] и т. д. Следует заметить, что типичная оппозиция образов Б. Хмельницкого и И. Мазепы на страницах периодических изданий Украины первой четверти XIX в. лишается напряжения, но не за счет «реабилитации» последнего, а вследствие снижения количества фактов упоминания о нем в историографических источниках. Возникает ощущение, что в этот период украинцы имеют настойчивое желание стереть из исторической памяти даже имя И. Мазепы по принципу «о чем не говорится - того нет». Не случайно в сочинении «О Малой России» -в одном из текстов, ориентированных на целенаправленное «выстраивание» истории Украины, период гетманства Мазепы, равно как и все его «подвиги», опущены, а сам факт исключения их из ткани повествования отчетливо проговорен автором: «Его [Мазепы] жизнь, отличенная примерным вероломством, очень известна по истории войны между Петром Великим и Карлом XII Королем Шведским; а потому опустить покрывало на его Гетманство - будет простительно...» [6. Ч. 1. кн. 3. С. 310-311]. Упоминание же имени Мазепы в «Исторических замечаниях о Малороссии» сводится лишь к небольшому по объему отрывку, рисующему портрет алчного и трусливого изменника, не ведающего о понятиях чести и благородства: «В 1708 году Мазепа, забыв истинную пользу Отечества и помышляя лишь о своей выгоде, изменил Царю и пристал к стороне Карла XII. Единственно ненасытная алчность властолюбия влекла его к тому; и вместе худая его политика...» [7. Ч. 2, кн. 6. С. 293]. Если сопутствующим эпитетом имени Хмельницкого становится именование «герой», то к Мазепе намертво пристает именование «гнусный предатель». Автор статьи «Харьковский театр», рассуждая о малороссиянах, замечает вскользь, что «называть Мазепою Малороссиянина обиднее для него, нежели как было некогда название Самарянина для Иудеев» [8. Ч. 8, кн. 12. С. 367]. Возвращаясь к образу Б. Хмельницкого, заметим, что помимо очевидного и вполне традиционного семантического наполнения он вызывает актуализацию ассоциаций с польским контекстом. Будучи родом из православной шляхты Речи Посполитой (согласно наиболее распространенной версии), будущий украинский гетман получил начальное образование в Киеве, а затем продолжил обучение в Львовском Иезуитском коллегиуме, однако остался приверженцем православной веры. Начав военную карьеру с польско-турецкой войны 1620-1621 гг. на польской стороне, Хмельницкий пользуется уважением при дворе короля Владислава IV. Согласно Летописи Самовидца [9. С. 4-152] Хмельницкий принимал участие в осаде Смоленска силами Речи Посполитой в 1634 г. на стороне поляков и впоследствии был жалован золотой саблей польским королем за военные заслуги. В дальнейшем украинский гетман не раз вступал в сношения с польской стороной, будь то военное противостояние, заключение перемирия, попытки дипломатических переговоров и пр. Вместе с тем Б. Хмельницкий был крепко связан с казачьим малороссийским миром, православием, Москвой. Именно ему было суждено стать силой, возвратившей (согласно официально принятой имперской концепции) Малороссию в прежнее «отечество». Таким образом, Б. Хмельницкий запустил процесс «воссоединения» славянских земель, что привело к расширению границ Российской империи и в дальнейшем актуализировало проблему польских «кресов» и, как следствие, подогрело нескончаемый спор относительно «принадлежности» Украины между Польшей и Россией, что, однако, является предметом другого, не менее интересного и значимого разговора.

Ключевые слова

B. Khmelnytsky, I. Mazepa, G.S. Skovoroda, regionalism, journalism, the image of Ukrain, Ukrainian literature, И. Мазепа, Б. Хмельницкий, Г.С. Сковорода, регионализм, журналистика, образ Украины, украинская литература

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Васильева Татьяна АлександровнаТомский государственный университетаспирант кафедры русской и зарубежной литературы; м.н.с. лаборатории имагологии и компаративистики при филологическом факультетеtatiana_w_1988@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Харьковский театр // Украинский вестник. 1817.
Летопись Самовидца о войнах Богдана Хмельницкого и о междоусобиях, бывших в Малой России по его смерти / под ред. О.М. Бодянского. М., 1846.
Грибовский М. Исторические замечания о Малороссии от смерти Гетмана Богдана Хмельницкого до Полтавского сражения (окончание) // Украинский вестник. 1816.
Квитка И. О Малой России // Украинский вестник. 1816.
Журба О. I. Журнальний перюд становлення украшськоi археографи (Харгавсьга журнали 10-20-х рр. Х1Х ст.) // Архiви Украши. 2002.
Гетман Хмельницкий // Украинский вестник. 1816.
Сковорода, украинский философ // Украинский вестник. 1817.
Долгорукий И.М. Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда 1810 года. М., 1870. Украинский культурно-исторический пантеон в региональной журнали- 39 стике
Багалей Д.И. Опыт истории Харьковского университета (по неизданным материалам). Харьков, 1893-1898.
 Украинский культурно-исторический пантеон в региональной журналистике первой чеверти XIX в. (Сковорода, Мазепа, Хмельницкий) | Имагология и компаративистика. 2014. № 1.

Украинский культурно-исторический пантеон в региональной журналистике первой чеверти XIX в. (Сковорода, Мазепа, Хмельницкий) | Имагология и компаративистика. 2014. № 1.