Образы Аркадии в русской литературе XVIII-XIX вв. | Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4).

Образы Аркадии в русской литературе XVIII-XIX вв.

В статье рассмотрена эволюция образа Аркадии в русской литературе XVIII-XX вв. Проанализирован состав словников академических словарей разных эпох, особенности исторического словоупотребления и смысловые модификации понятия «Аркадия» от ранних случаев словоупотребления в XVIII в. вплоть до Тургенева, Достоевсого и Чехова. Определены разновидности образа Аркадии: клишированный в позитивном, ироническом и фривольном дискурсах; мортальный смысл образа, зафиксированный в формуле «Et in Arcadia ego» во взаимодействии с европейской вербально-визуальной традицией (Ф. Шиллер, Н. Пуссен); экзистенциальный, связанный с концептом «равнодушной природы»; аркадская антиидиллия в конце XIX в. К исследованию привлечены тексты Ф. Шиллера, Г. Гердера, И.-В. Гете, Новалиса, И. Эйхендорфа, Жан-Поля, Вольтера, Н.М. Карамзина, Я.Б. Княжнина, К.Н. Батюшкова, И.А. Крылова, А.С. Пушкина, А.А. Дельвига, Н.В. Гоголя, П.Я. Чаадаева, Н.И. Надеждина, В.Г. Белинского, А.А. Фета, И.С. Тургенева, А.И. Островского, А.И. Гончарова, Ф.М. Достоевского, А.П. Чехова.

Images of Arcadia in Russian literature of the 18th- 19 th centuries.pdf 1. Введение Русский образ Аркадии имеет особенности, связанные с историей русской культуры и литературы. На протяжении Средних веков и большей части Нового времени в России, в отличие от Европы, не было художественной литературы как таковой: налицо лишь ее рудиментарные зачатки (ср. проблему «Слова о полку Игореве»). Россия находилась под влиянием не Афин или Рима, а Византии. Русь не знала не только традиционного деления литературы на роды - эпос, драму, лирику, но и (судя по некоторым редким сведениям) канонических европейских авторов. Место литературы занимали письменные источники или тексты религиозного и нравственно-поучительного или утилитарного характера: например, хроники, путевые заметки, жития святых, литургические тексты, советы по домоводству (ср. так называемый «Домострой») или правовые документы и проч. Эти типы текстов бытовали в рукописной форме, поскольку книгопечатание в России появилось сравнительно поздно [1]. Подобного рода тексты просто не предполагали наличия буколических тем, мотивов и типологических персонажей, идиллического изображения жизни на фоне природы или аркадских образов литературного топоса locus amoenus. В живописи, в свою очередь, преобладали религиозные мотивы (иконописная традиция), а известное пристрастие к аркадскому стилю паркового ландшафтного искусства проявляется в России намного позже, чем в Европе. Соответственно, насколько мы сегодня можем судить, Русь была незнакома с семантикой понятия «Аркадия / аркадский». В словарях древнерусского языка это понятие отсутствует: в «Словаре русского языка XI-XVII вв.» (М., 1975) нет ни статьи «Аркадия / аркадский», ни статьи «буколический» (то же в дополнительном т. 27, изданном в 2006 г.). Эта же лакуна присутствует и в «Словаре обиходного русского языка Московской Руси XVI-XVII веков» (СПб., 2004. Вып. 1). Даже в знаменитых словарях Российской Императорской Академии наук (М., 1789, 1806) и в словаре Владимира Даля (М., 1861) нет словарных статей «Аркадия / аркадский» в значении «поэтический или духовный ландшафт». Тот факт, что в XVIII в. соответствующее прилагательное употреблялось в трех вариантах - «аркадийский», «аркадический», «аркадский» [2. Т. 1. С. 91] - свидетельствует о нестабильности словоупотребления. Слово «Аркадия» встречается преимущественно как географическое понятие, обозначающее область в Пелопоннесе (например, в «Сводном каталоге» XVIII в.), или как прилагательное в словосочетании «аркадские яблоки», для обозначения сорта яблок (в словарях Даля и Павловского, см. также академический словарь 1789 г.). Даже в современных русских мифологических словарях словарная статья «Аркадия» порой отсутствует. Поиски понятия «Аркадия / аркадский» в алфавитных и предметных указателях к произведениям Пушкина (1799-1837) и Достоевского (1821-1881) тоже оказываются тщетными. Напротив, заглавное слово «Аркадия» с завидной регулярностью можно встретить в современных русских словарях иностранных слов и устаревших выражений. Даже конкордансы, которые сопровождают поэтические издания, дают объяснения русскому читателю в такой манере, словно предполагают, что последний не хочет иметь со словом «Аркадия» никаких дел. Показательно, что 9-томная советская литературная энциклопедия (М., 1962-1978) подразумевает под «Аркадией» лишь основанную в 1690 г. в Риме «Accademia dell'Arcadia», но не Аркадию в значении поэтического идеального ландшафта. Несколько иначе дело обстоит в «Словаре старой и новой поэзии», подготовленном к печати в Петербурге в начале XIX в. переводчиком и стиховедом Н.Ф. Остолоповым (словарь Остолопова был напечатан в типографии Российской Императорской Академии наук, что дополнительно подчеркивает его значение). Скомпилировав западноевропейские справочные издания, он опубликовал в 1821 г. три тома, содержащие около 400 словарных статей [3]. Собственно, словарной статьи, раскрывающей понятие «Аркадия / аркадский», здесь тоже нет, однако даны довольно подробные объяснения заглавных слов «буколический», «эклога», «идиллия» и «пасторальная литература» («пасторальный» / «пастушеский»; необходимо заметить, что в древнерусском языке семантическое поле понятия «пастух / пастушеский» было связано с топикой Священного Писания, но отнюдь не с «аркадскими» контекстами). В качестве примера к понятию «эклога» приводится русский перевод седьмой эклоги Вергилия (в обработке А.Ф. Мерзлякова), в котором появляется известная формула «Arcades ambo» (стих 4), переведенная как «аркадцы» [3. Т. 1. С. 345-346]11. Зафиксированные в словаре Остолопова заглавные слова обнаруживаются и у Пушкина, за исключением генерализующего их понятия «Аркадия / аркадский» [4. 5]. Таким образом, понятие «аркадский» еще не входило в активный словарный запас даже первого русского «национального поэта», а значит, в пушкинскую эпоху вообще не было топосом образного строя литературы. Отсутствие или второстепенная значимость понятия «Аркадия» в русской справочной литературе является одновременно свидетельством недостатка исследований в данной области. Действительно, русское литературоведение располагает лишь малочисленными и в основном косвенными наблюдениями над образами Аркадии в форме заметок по поводу и попутных соображений в рамках более крупных тем и работ [6. С. 172-186; 7. С. 79-118; 8. С. 218-233]. Ко всему прочему то малое, что имеется, никак не связано между собой. Монографического, обобщающего исследования образов Аркадии в русской литературе, насколько я знаю, не существует. В России напрасно было бы искать крупные персональные и коллективные монографии на эту тему, подобных работам Мар-гареты Вернер-Фэдлер (Margarethe Werner-Fдdler, 1972) [9], Петры Майзак (Petra Maisak, 1981) [10], Антуана Соара (Antoine Soare, Paris/Tbbingen 1997) [11] или Рейнгарда Брандта (Reinhard Brandt, 2005) [12], тематическим сборникам под редакцией Клауса Гарбера (Klaus Garber, 1976) [13], выставочным каталогам Доротеи Кун (Dorothea Kuhn; 1966, 1986) [14] и Хютгель / Дюр (Hbttel/Dbrr; Trier, 1999) [15], сборникам материалов конгрессов или, наконец, посвященным Арка-дии эссе, таким, например, как эссе Клауса Луттрингера (Klaus Luttringer, Wbrzburg 2000) [16]. Соответственно, и в этих перечис-ленных работах нет упоминаний о русских образах Аркадии. В дру-гих западных публикациях русский или вообще славянский аспект проблемы тоже обойден вниманием. Совершенно очевидно, что и здесь царит принцип «Slavica non leguntur» («Славянское не стоит прочтения»). Другая особенность состоит в следующем: поскольку тема Аркадии в России становится предметом рассмотрения довольно поздно, это приводит к известной интерференции ее разных хронологичес-ких вариантов. Изначально заимствуются клишированные положительные и отрицательные образы Аркадии, устанавливаются переклички с европейской живописной традицией (Никола Пуссен); определенную роль играет и негативная интерпретация образа Аркадии в философии и философской литературе (Кант, Шиллер и др.). Это соответствует привычному для России культурному или литературному «сдвигу по фазе» в отношении к Западной Европе. Барокко, классицизм, романтизм и т.д. формируются в России каждый раз позже, чем в Западной Европе, следствием чего становится многократное наслоение этих стилей в русской культуре. Поэтому классицизм испытывает сильное влияние барокко и продолжает существовать наряду с сентиментализмом и предромантизмом. Литературные эпохи в России гибридны, и это приводит к параллельному существованию конфликтующих друг с другом образов Аркадии. Для русской рецепции Аркадии, которая, по сути, начинается только в последней трети XVIII в., это означает следующее: С одной стороны, в России реципируются традиционные идеализированные образы-клише с положительной семантикой. Здесь можно найти все топосы (включая греческие пастушеские имена и примеры сентиментальных ландшафтов по образу locus amoenus), которые присутствуют в позитивных картинах Аркадии. В то же время очень рано обнаруживается тенденция иронического и даже несколько фривольного снижения образа. С другой стороны, речь заходит (и прежде всего в эпоху романтизма) об аркадских сценариях деструктивного характера, которые принципиально разрушают воображаемый идиллический мирообраз и разоблачают идиллию как нечто мнимое. Так называемая «полнота счастья в ограничении» (по Жан-Полю) перестает быть вожделенным убежищем, но, напротив, обретает черты бытия, угрожаемого в той же мере, что и опасного; аналогичные тенденции наблюдаются и в немецкой литературе [17. С. 79-94; 18]. Наряду с этим противительным или поляризованным представлением об Аркадии существует некая промежуточная амбивалентная форма, которая допускает свободную интерпретацию изречения «Et in Arcadia ego» отчасти в ассоциативной связи с Никола Пуссеном, но прежде всего с Шиллером: именно таково мнение Эрвина Панофски (его знаменитое эссе в последний раз издано отдельно в берлинском издательстве Friedenauer Presse в 2002 г., под ред. Фолькера Брайдекера) и Яна Бялостоцки. В этом случае Аркадия рассматривается как некогда существовавший золотой век, который, возможно, вернется, но в преходящем настоящем станет знаком бренности бытия и потери иллюзий. Таким образом, личное местоимение «я» («ego») в крылатой фразе «Et in Arcadia ego» может принадлежать как некогда счастливому, но в данный момент уже умершему обитателю Аркадии, так и самой вездесущей Смерти [12. С. 17, 49-95; 10. С. 129-193; 19. С. 132]. Далее я более подробно и с примерами остановлюсь на этих трех русских вариантах Аркадии. Ключевым мотивом станет разрушение Аркадии, поскольку в этом, я полагаю, заключен специфически русский вклад в развитие образа. 2. Клишированный образ Аркадии: позитивный, иронический и фривольный дискурс Во времена царствования Петра I Россия окончательно взяла курс на европеизацию. XVIII в. характеризуется небывало интенсивным процессом культурного импорта, который охватил все стороны жизни и заложил основы новой литературной парадигмы, сформировавшейся по европейскому образцу. Господствовавшее в Древней Руси представление о литературе как совокупности текстов религиозного и нравственно-поучительного характера уступает место новому идеалу изящной словесности: беллетристике и в конце концов постулату «l'art-pour-l'art» («искусство для искусства»). Московия обращается к прозападным феноменам культурного трансфера translatio artium; формулы «новая» или «измененная» Россия приобретают программный характер [20. С. 24-39; 21] . В ходе этого пробуждения по всей России прокатилась волна секуляризированного культурного оптимизма, вызванного всеобщими представлениями о совершенствовании мира, надеждами на прогресс и возможность преобразования. Теория «этого лучшего из всех возможных миров», созданная Лейбницем, и его идея propagatio scientiarum (распространение знаний) принимается в России даже на государственном уровне. Все великие западноевропейские культурные и литературные модели со временем проникают в русскую культуру: английский сентиментализм и французский руссоизм, неогуманизм, масонство, просветительская педагогика, немецкий идеализм, идеи Гердера, Шиллера, Гете и многих других. Позднее Н.В. Гоголь описывал эти процессы рецепции и изменения следующим образом: Россия вдруг облеклась в государственное величие, заговорила громами и блеснула отблеском европейских наук. Всё в молодом государстве пришло в восторг . Восторг этот отразился в нашей поэзии, или лучше - он создал ее [22. Т. 8. С. 370]. Официально объявленный процесс трансляции, подразумевающий в узком смысле переводы, а в более широком - нечто среднее между подражанием и транаформацией, заимствование культурных парадигм, привел, помимо прочего, к тому, что Россия впервые получила систематические представления об античных и западноевропейских поэтах и писателях, сформировав некий перечень канонических авторов и произведений. Среди них были классические авторы пасторальных жанров в литературе (Феокрит, Вергилий, Тассо) и их последователи Нового времени во главе с Саломоном Гес-снером. Внимание привлекает даже литературная дискуссия в рамках «Querelle des anciens et des modernes» («Спор древних и новых») [23. С. 34, 173]. Напротив, относительно меньшее влияние оказали такие авторы, как Саннадзаро или Оноре д'Юрфе (которого иногда путают с Гесснером) [24. С. 453, № 8737; 25. С. 181]. Во всяком случае, репрезентативных исследований о рецепции их произ-ведений в России, насколько я могу судить, не существует. Тема Аркадии становится предметом внимания в рамках классицистически-неогуманистических концепций, приправляющих идеи эпохи сентиментализма возрожденными образами античной литературы. С самого начала тема Аркадии выступает в неразрывной связи с теорией золотого века. Некоторые русские писатели и читатели полагали, что aetas aurea потерян не навсегда, что он способен возродиться и стать кодом описания предстоящего или уже наступившего идеального времени и для России, и для человечества в целом. Национальная гордость и мечты о космополитическом братстве идут рука об руку. Эта вера в чудо сопряжена с вышеописанной культурной экзальтацией и убежденностью в возможности (самосовершенствования: ее питают не только идеальные представления о будущем, но и концепция просвещенного монарха и подобающие ему панегирики. За всем этим обнаруживается «основной принцип аффирматив-ного характера культуры» [23. С. 173]. В этих дискуссиях понятия «золотой век» и «Аркадия» становятся синонимами, олицетворяющими мир, добродетельную любовь, следование идеалу умеренности (temperantia) посредством обуздания страстей (moderatio animi), сословную гармонию, умеренное счастье и близость к природе. Хвала простой деревенской жизни закономерно связана с недоверием к предполагаемо-порочному характеру больших городов Москвы и Петербурга, а открываемые литературой образы новых персонажей - якобы неиспорченных крестьян и пастухов - становятся естественной антитезой образам аморальных галломанствующих дворян. В этой литературной тенденции «удаленная от реальности сфера условно-литературной Аркадии» [23. С. 170] получает причитающееся ей по праву. Традиционный положительный образ Аркадии - в большинстве случаев редуцированный до формул, призывов, аллюзий и прочих попутных упоминаний или сравнений - после нерешительного начала (вероятно, его следует видеть в творчестве А.П. Сумарокова) становится с конца XVIII в. довольно стабильным топосом русской литературы. Его самым плодотворным посредником является Н.М. Карамзин, главный выразитель идей московского сентиментализма и основоположник современных литературы и литературного языка, преодолевших классицистические шаблоны. Путешествие по странам Европы, огромная эрудиция и знание европейских языков сделали его одним из самых образованных русских писателей, в равной мере владеющим лирикой и прозой, равно сведущим в литературной теории, истории искусства и историографии. Он был лично знаком со многими великими умами Европы - от Канта, Гердера и Виланда до Лафатера. По своему воспитанию и интересам он был особенно тесно связан с немецкой культурой. Кроме всего прочего, он переводил на русский язык идиллии Гесснера. В его знаменитых «Письмах русского путешественника», своего рода стенограмме путешествия автора по европейским странам в 1789-1790 гг., несколько раз упоминается Аркадия. Встреченная на эльбских лугах в окрестностях Дрездена молодая крестьянка кажется ему «аркадской пастушкой», а посещение парка в Виндзоре вызывает графически выделенный экскламатив: И мы, и мы были в Аркадии! [26. Т. 1. С. 152, 554]. В более поздних произведениях, в частности в романе «Рыцарь нашего времени» (1803), Карамзин называет период младенчества «счастливым временем», «истинною Аркадиею жизни» [26. Т. 1. С. 758]. Вступление на престол новых русских императоров (Павел I, правил с 1796 г.; Александр I, правил с 1801 г.) Карамзин связывает с надеждой на возрождение века Астреи (распространенный эвфемизм для обозначения царствования Екатерины II) [27. С. 210-228]. В 1790-е гг. он создает стихотворение «Песнь мира» - свободное переложение шиллеровской оды «К радости». При этом в текст припева хора он трижды вводит стих: «Век Астреин, оживи!» [28. С. 106-108; 25. С. 176], не имеющий эквивалента в тексте Шиллера. Карамзин до некоторой степени «аркадизировал» Шиллера, а призыв к возрождению века Астреи, вероятнее всего, имел в виду предыдущее царствование, период правления Екатерины II (правила с 1762 г.). После Карамзина штампованно-позитивные образы Аркадии в русской литературе XIX в. приобретают устойчивый характер. Регулярности их возникновения, несомненно, способствовало и то, что многие выдающиеся немецкие писатели периодически вспоминали знаменитое признание «Et in Arcadia ego». Гердер заканчивает свое стихотворение «Angedenken an Neapel» («Воспоминание о Неаполе») признанием: «Ich, auch ich war in Arkadien» [29. C. 573] («И я там был, в Аркадии, но раз» [30]12. Это изречение почти в той же форме обнаруживается и у Виланда, Гельдерлина, Жан-Поля, Э.-Т.-А. Гофмана, Ахима фон Арнима, Вильгельма Раабе и др. [31. С. 163-186]13. В «Приготовительной школе эстетики» Жан-Поль даже упот-ребляет выражение «аркадские слова». В 1832 г. И. Эйхендорф завершает свой посмертно опубликованный рассказ сентенцией: «genug: auch ich war in Arkadien!» («довольно: и я был в Аркадии!») [32. Т. Vol. 3.2. С. 213, 701]. А Гете, как известно, выбрал эпиграфом к травелогу «Итальянское путешествие» оригинальный вариант знаменитой сентенции в настоящем времени: «Auch ich in Arkadien!» («[Вот] ияв Аркадии!»). Возможно, именно благодаря авторитету Гете сентенция стала известна в России. В одном из текстов знаменитого баснописца И.А. Крылова, басне под названием «Волк и кукушка» (впервые опубликована в 1813 г.) упоминается об «Аркадии счастливой», где царят покой и мир, реки текут молоком и медом и, «словом, царствуют златые времена» [33. С. 59]. Критик В.Г. Белинский пишет об «аркадской наивности» [34. Т. 10. С. 330], И.С. Тургенев заставляет своих героев с чувством восклицать «О, Аркадия!» («Записки охотника», глава «Лебедянь»), а его современник Н.А. Некрасов использует выражение «безмятежней аркадской идиллии» («Размышления у парадного подъезда», 1858). Приблизительно в то же время лирик, а впоследствии переводчик Шопенгауэра, А.А. Фет пишет стихотворение под названием «Золотой век», которому предпослан эпиграф - цитата из Шиллера на немецком языке: «Auch ich war in Arkadien geboren» [35. C. 216] («И я на свет в Аркадии родился» - «Отречение», пер. Н.К. Чуковского) - и т.д., эти примеры можно продолжать. Разумеется, читателю не стоит обманываться насчет степени осведомленности о поэтике аркадского топоса тех, кто упоминает его вот так, вскользь. Цитированные выше и многие подобные им формулы нередко содержат намеренно клишированный или ироничный подтекст, при помощи которого авторы сообщают своим читателям: «Смотрите-ка, и нам знакомы идиллические топосы, и мы на короткой ноге с Аркадией, подобно великим предшественникам»14. Еще Пушкин предостерегал от манерной поэтической буколики a la Гесснер, поскольку ей недостает простоты, правдивости и свободы античной идиллии [4. Т. 1. С. 178]. Пушкин обладал чутьем на всякого рода словесные штампы, вот почему он, как отмечено выше, избегал понятия «аркадский». Откровенно ироничная интерпретация Аркадии возникает в России достаточно рано. Около 1790 г. лирик и драматург Я.Б. Княжнин написал комедию в стихах под названием «Чудаки», в которой «просвещенный» слуга призывает своего застенчивого и восторженного господина оставить «чепуху сладких слов» и плюнуть на «селадонство». Идиллической «робости романное беремя» «было хорошо в проказны времена аркадских пастушков», теперь же царят иные нравы, и можно без околичностей, т.е. без «сладких слов» и «пастушеских свирелей», переходить к делу. Юный дворянин, примечательно именующийся Приятом, изрядно сбит с толку такими советами, а в конце пьесы «современный» слуга делает вывод, что так или иначе все люди чудаки («Что всякий, много ли иль мало, но чудак») [36. С. 471, 562]. Отзвук этого эпизода мы находим в комедии А.Н. Островского «Таланты и поклонники» (1-е изд. 1882 г.), в которой влюбленный господин пишет своей возлюбленной стихи и, оправдываясь, замечает, что и он «в Аркадииродился» [37. Т. 5. С. 257]. Известную ироническую пикантность придал мотиву Аркадии и уже упомянутый нами Карамзин. В 1797 г. он напечатал стихотворную «жалобу» некоего пастушка под названием «Отставка»: пастушка Хлоя наставила рога своему пасторальному дружку, что не совсем соответствует традиционным представлениям о тендерных отношениях в «аркадском» тексте. Однако обманутый пастушок шокирован меньше, чем можно было бы полагать: он утешается предположением, что за другим кустиком его уже ждет другая подружка, и размышлением о скоротечности и конечности земного бытия: Итак, смотри в глаза мне смело; Я, право, Хлоя, не сердит. Шуметь мужей несносных дело; Любовник видит - и молчит; Укажут дверь - и он с поклоном Ее затворит за собой; Не ссорясь с новым Селадоном, Пойдет, стихи писать домой. Я жил в Аркадии с тобою Не час, но целых сорок дней! Довольно - лучший соловей Поет не долее весною [28. С. 196-197]. «Полноты счастья» лирический персонаж Карамзина ищет не в умеренности, а в принципе variatio delectat15: в результате Аркадия становится пространством мимолетных амурных похождений. Некогда существовавший аркадский постулат постоянства и добродетели, питаемых непреходящей надеждой на счастье, здесь оказывается совершенно развенчан, а вместо сетований на бренность бытия появляется позитивное мироощущение «все не так уж плохо». Несколько более сдержанно, но вполне в духе рококо с анакреонтическим оттенком упоминает об «аркадских утехах» и поэт Гаврила Державин в стихотворении «Аристиппова баня» (1811). С самого начала концепт «Аркадия» в России оказывается хрупким. Поэтов, подобных Саннадзаро, д'Юрфе или Гесснеру, в России не было. Даже там, где сначала появляются положительные, пусть даже клишированные образы, камнем преткновения в большинстве случаев становится reservatio mentalis'16, скептическое представление об относительности или двусмысленности образа Аркадии. Хотя использование семантической и образной концептосферы понятия «Аркадия» служит доказательством эрудиции и владения «языком формул» идиллии, сами эти формулы становятся объектом иронической или фривольной интерпретации. С середины XVIII в. в рукописных списках начали распространяться тексты поэта И. Баркова, которые придавали пасторальной литературе характер откровенной порнографии и воспевали смелые гимны Приапу (практически до недавнего времени произведения Баркова в России были запрещены к печати; полное собрание сочинений его стихотворений появилось только несколько лет назад [38]; обсценным произведениям барко-вианы и «обсценным течениям» в литературе или «фатальному развитию аркадской тематики» посвящен ряд работ Манфреда Шруба и других исследователей [39. С. 83-107; 40. С. 25 и след.; 31]). Хлоя, Дафнис или Селадон становятся в России скорее моделями, нежели персонажами, с которыми может идентифицировать себя читатель. Эта двусмысленность является результатом запоздания русской рецепции Аркадии вообще; кроме того, она обязана влиянию, которое на русский концепт Аркадии оказали Пуссен и Шиллер. 3. Смерть в Аркадии: Пуссен и Шиллер Смерть как таковая есть явление неизбежное. Она повсеместна, неотвратима, окончательна и часто случайна. Артур Шопенгауэр заметил: «Таким образом, все существует лишь мгновение и спешит навстречу смерти. смерть косит неустанно» [41]. Свидетельством того, что мир полон смерти и страданий, всегда были войны, преступления, природные катастрофы, эпидемии и другие несчастья, в которых бедствие являет себя открыто, грубо и с беспощадным драматизмом. Первородное владычество Смерти вызвало к жизни многочисленные сквозные сюжеты живописи - от жестоких батальных сцен до символического «танца смерти». Аркадско-идиллический код описания реальности можно интерпретировать как попытку преодолеть страх смерти или, по крайней мере, смягчить его, придав образу Аркадии характер оберега. Но реальность смерти не останавливается перед идиллией, и живопись отреагировала именно на этот факт: в европейской живописи существует традиция, которая вписывает Смерть в идиллический мирообраз, однако делает это без особого драматизма и скорее опосредованно: смерть напоминает о себе предостережением Et in Arcadia ego. Известность этой сентенции принесли картины Гверчино и Никола Пуссена, на которых пастухи, изображенные на фоне аркадских ландшафтов, рассматривают надгробные камни и саркофаги с надписью Et in Arcadia ego. Соответствующая символика полотна Гверчино дополнена черепом мертвеца и изображениями мыши и совы как анималистических символов смерти. Однако интерпретация смысла этих картин, особенно полотна Никола Пуссена, двойственна: она зависит от того, как понимать, кто подразумевается под личным местоимением «ego»: или это покоящийся под надгробным камнем бывший обитатель Аркадии, или сама Смерть. Если это умерший, то он, возможно, хочет сказать, что когда-то он был счастлив в Аркадии и что всем людям дано при жизни насладиться всей полнотой аркадских чувств. Если же «ego» указывает на Смерть, мы имеем дело с безжалостным напоминанием memento mori! Смерть торжествует всегда и повсюду, даже в Аркадии. В этом отношении любая идиллия мнима. Независимо от того, подразумевается ли под «ego» всего лишь один конкретный мертвец, тема смерти присутствует как «экзистенциальная риторика» [12. С. 54]. Вполне возможно, однако, и то, что картина Пуссена может быть интерпретирована в обоих смыслах, и тогда послание смерти и аркадское блаженство приходят кнекоему синтезу [10. С. 176; 12. С. 65]. Устойчивый ансамбль «аркадский пейзаж - надгробный камень -изречение Et in Arcadia ego» начиная с XVIII в. появляется и в России. Самым известным его воплощением, вероятно, была карамзинская одноактная сцена «Аркадский памятник», опубликованная в 1789 г. в журнале «Детское чтение» (републикация: [28. С. 317-356]) и являющаяся переводом «сельской драмы» Христиана Феликса Вейссе «Das Denkmal in Arkadien» (1782). Сюжет ее сводится к тому, что старый пастух воздвигает надгробный камень с надписью: «И я был в Аркадии» для своей дочери Дафны, которую считает погибшей. Но счастливое стечение обстоятельств сохранило Дафне жизнь и невинность, она вновь встречается со своими родными, и этот happy end предсказывает «истинно аркадскую жизнь». В конце старый пастух и хор предостерегают, что человек всегда лишается внешней Аркадии, но если она живет в сердце и душе, ее можно сохранить надолго [28. С. 355-356]. Надгробный камень был поставлен преждевременно, однако он становится напоминанием о хрупкости нашей жизни - это явствует как из эксплицитной аллюзии текста Христиана Вейссе на известный сюжет картины Пуссена, так и из знакомства Карамзина с этим сюжетом [42. С. 31-70], и из общеизвестного факта связи ландшафтного искусства с погребальной культурой [43. 79-119; 44. 267-279]. Вскоре после публикации перевода из Вейссе появилась знаменитая повесть Карамзина «Бедная Лиза» (1792), повествующая о настоящей смерти в трагико-мелодраматической манере, столь типичной для сентиментализма. История простой сельской девушки, совращенной, а затем цинично покинутой московским дворянином-соблазнителем и от отчаяния совершившей самоубийство, вписана в прекрасный, истинно аркадский ландшафт: таким образом, даже «прекрасная душа» (как гласит текст повести) на лоне прекрасной природы все время находится под угрозой смертельного рока, а на фоне пасторальной сцены в духе русской буколики о несчастной судьбе Лизы напоминают лишь ее могила и ветхая хижина. Мечты о «свободном аркадском счастье» оказались иллюзией [42. С. 65]. Прекрасно-природное оказывается фикцией, поскольку добродетель принесена в жертву пороку, азаклинание beatus ille qui procul negotiis17 теряет всякий смысл. Следовательно, у Карамзина могила как повод для сентиментально-элегического воспоминания не только ассоциируется с представлениями о мнимой могиле в аркадском убежище - она еще и вполне реальна, поскольку напоминает о трагической смерти. Вслед за Карамзиным сюжеты, в которых среди аркадских пейзажей появляются надгробные камни с надписью Et in Arcadia ego, используют и другие русские писатели. Так, в 1810 г. поэт Константин Батюшков печатает небольшое стихотворение под названием «Надпись на гробе пастушки». Надпись сообщает, что умершая некогда «жила в Аркадии счастливой» и «любовь в мечтах златых» ей «счастие сулила», но в конце «в сих радостных местах» ее ждали лишь смерть и могила. Это пророчество неизбежного финала -таков имплицитный смысл стихотворения - должны принять близко к сердцу все беззаботные жители Аркадии [45. С. 307]. Критика справедливо соотнесла это стихотворение с сюжетом полотна Пуссена - так же, как и тексты Карамзина. Подобная комбинация прекрасного ландшафта, надгробного памятника и призыва memento mori становится в XIX в. сквозным мотивом русской литературы, и не только лирики. В качестве примеров можно назвать роман Пуш-кина «Евгений Онегин», романы Гончарова или финал романа Тур-генева «Отцы и дети». Этот вариант русского образа Аркадии можно суммарно описать следующим образом: вездесущность и неотвратимость Смерти ком -пенсируется аркадским ландшафтом и сопричастностью к аркадскому бытию - пусть даже эта сопричастность скоротечна или вообще упо-вательна. Постулаты «прекрасного в природе» и аркадского прекраснодушия еще не совсем сомнительны, так что, несмотря на все напоминания о бренности бытия, они не теряют своего утопического потенциала [46. С. 1-7]. Даже «жестокий соблазнитель» в карам-зинской «Бедной Лизе» показан в конце повести как кающийся грешник, чья скорбь о необдуманном поступке преждевременно сводит его в могилу. Финал повести гласит, что Лиза и ее обидчик «теперь, может быть уже примирились!». И даже если в Аркадии следует постоянно помнить о конечности бытия, все же в ней остаются элегически-сентиментальные якоря спасения, за которыми скрывается представление о «приятности грусти»: под названием «О приятности грусти» был переведен на русский язык уже в 1781 г. труд Христиана Фюрхтеготта Геллерта (Christian Fbrchtegott Gellert, 1715-1769) «Von den Annehmlichkeiten des MiЯvergnьgens» [47. C. 125]. Русский скепсис в отношении Аркадии с самого начала нашел подтверждение у авторитетнейшего свидетеля, а именно у Шиллера в его стихотворении «Resignation» («Отречение», первая публикация 1786 г.). Оно начинается с многократно цитированной строфы: И я на свет в Аркадии родился, И я, как все кругом, Лишь в колыбели счастьем насладился; И я на свет в Аркадии родился, Но сколько слёз я лил потом (перевод Н. Чуковского) [48. Т. 1. С. 146]. Лирическим сюжетом стихотворения является процесс утраты иллюзий. Лирический герой закончил свой путь: «О, Вечность жуткая, стою у входа твоего. О счастье я не ведал ничего» (строфа 3). Ценой отречения в настоящем земном мире он надеялся обеспечить себе полноту счастья в вечном будущем. Он намеревался отказаться от преходящего наслаждения во имя блаженного «бессмертия». Но в действительности, как он предчувствует, эта видимость обмена оказывается обманом, поскольку всякая природа - это «вялый труп» (строфы 9 и 16), обманывающий людские надежды на будущую награду. Кто не успел прожить (= насладиться) «здесь и сейчас», уже никогда не будет жить, и уж с наименьшей вероятностью после смерти: « Мертвец не встал, могила не открылась» (строфа 14 в русском переводе). Обещание счастья в потустороннем будущем - иллюзия, а питаемое верой ожидание счастья есть не что иное, как самообман. Шиллер видит выход в том, чтобы лирический герой познал мучительную истину: надежда и наслаждение существуют только как альтернатива, как выбор «или - или»: Есть два цветка - Надежда, Наслажденье, И мудрый выберет один из двух. Избрав один, другим не соблазняйся Надеявшийся награжден не мало, -Награду вера всю в себе несет. Что у тебя Минута отобрала, То никакая Вечность не вернет [48. Т. 1. С. 148]. Впоследствии Шиллер заметил, что его стихотворение направлено не против добродетели как отречения вообще, но скорее против «религиозной добродетели», которая побуждает человека к некорректной сделке в его надеждах компенсировать отказ от земных наслаждений наградой в мире ином [49. С. 209, 310]. В стихотворении варьируются извечные по сути дела вопросы: может ли затяжная отсрочка быть своего рода сублимацией действительного счастья? Является ли «плотское счастье» испытанием веры или это элементарное естественное право? Может ли дать удовлетворение акт отречения от надежды? Действительно ли чувство долга и страсть противоречат друг другу? Следует ли понимать «наслаждение» только лишь как область чувственного или оно способно быть духовным? Немало вопросов остается без ясного ответа. Неоспоримо лишь одно: «Мысль о равновесии между посюсторонним и потусторонним решительно отвергается» [50. С. 233; 51. С. 340-341]. Аркадия есть лишь потерянная мечта, утонувшая в «мумии времен» (строфа 12 в русском переводе). В середине 1790-х гг. в статье «О наивной и сентиментальной поэзии» Шиллер приходит к выводу, что для человека « нетуже возврата в Аркадию» [48. Т. 6. С. 445]. Шиллеровское «Отречение» от Аркадии нашло в России небывалый отклик. Стихотворение переводили, перефразировали, цитировали, интерпретировали: в сознании многих русских почитателей Шиллера оно стало каноническим текстом [52. С. 43-53; 53; 54. С. 305321]. Первый перевод с выразительным начальным стихом «И я в Аркадии родился» («Auch ich war in Arkadien geboren») появился в 1826 г. Некоторые писатели, такие как Н. Станкевич или А. Герцен, считали «Resignation» одним из своих любимых произведений. Другие или заставляли своих литературных персонажей читать стихотворение Шиллера (Тургенев, Герцен, возможно, Пушкин в строфе 20 главы VI романа «Евгений Онегин»), или реминисцировали ключевые образы его текста (мотив возврата «билета на счастье» в романе Достоевского «Братья Карамазовы»: часть II, книга 5, глава 4). Безусловно, и русская элегия испытала непосредственное влияние стихотворения «Resignation» (П.А. Вяземский, А.И. Одоевский, А.А. Фет и др.). Русская элегическая лирика воспринимает из него мотивы сетования на иллюзорность и бренность бытия, а также метафористику эпитафий. В 1836 г. Белинский говорил о том, «какое ужасное отчаяние проглядывает в каждом стихе дивного "Resignation"» [34. Т. 2. С. 160]. С другой стороны, аркадские штампы и иеремиады по поводу тленности всего земного исправно служили мишенью пародийно-сатирических выпадов. В результате влияния Пуссена и Шиллера русский образ Аркадии приобретает своеобразную затененность и непрозрачность. Безоблачные ландшафты аркадской природы и светлые пейзажи аркадских душ омрачаются переплетающимися представлениями о потере молодости, о конце всех мечтаний, о ночной стороне романтики и разрушении в смерти, об историческом и философском пессимизме -и о многом другом. Эти взгляды подкрепляются общеевропейской и в особенности немецкой, а также русской предрасположенностью к рефлексии на тему меланхолии и отречения [55. С. 233-268; 56. С. 411-434]. Философ XIX в. Артур Шопенгауэр, особенно сильно повлиявший на умонастроения в Германии и России, заметил, что счастье и наслаждение суть «фата-моргана», а страдания и смерть, напротив, «вполне реальны». При этом он сослался на Шиллера: «Правда, как говорит Шиллер, все мы родились в Аркадии, т.е. вступаем в жизнь с ожиданием счастья и наслаждения и питаем безумную надежду достичь их; однако в дело вмешивается судьба, грубо хватает нас за шиворот и показывает, что мы не властны ни над чем, а всем правит она; Вернейшее средство не быть очень несчастным - не требовать большого счастья» [57. С. 117-118]. В конце следует вывод о том, «что наше бытие таково, что лучше бы его совсем не было» [57. С. 119]. Как аркадское блаженство могло устоять перед этим заключением эксперта? Всеобщее настроение в России XIX в. по этому вопросу весьма метко отражает лапидарная обмолвка Ивана Тургенева в письме графине Е.Е. Ламберт от 15 (27) ноября 1861 г.: земное все прахитлен [58. № 1107]. 4. Опровержение идиллии и антиидиллия 4.1. От Канта к Гегелю: Аркадия как «изнеженнаярасслабленность» Критика идиллии и тем самым разрушение образа Аркадии были подготовлены Кантом и Шиллером и продолжены Гегелем. В 1784 г. в статье «Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане» Кант пишет о «недоброжелательной общительности» людей. Он полагает, что без конкурентного антагонизма в обществе «все таланты в условиях жизни аркадских пастухов навсегда остались бы скрытыми в зародыше; люди, столь же кроткие, как овцы, которых они пасут, вряд ли сделали бы свое существование более достойным, чем существование домашних животных; они не заполнили бы пустоту творения . Поэтому да будет благословенна приро

Ключевые слова

образ Аркадии, русско-европейские взаимосвязи, компаративистика, «вечные образы», идиллия и антиидиллия, концептосфера межкультурной коммуникации, история понятий, image of Arcadia, Russian-European relations, comparative studies, "eternal images", idyll and anti-idyl, conceptosphere of intercultural communication, history of concepts

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Тирген ПетерБамбергский Отто-Фридрих-университет (Германия)профессор-эмеритусpeter@thiergen.de
Всего: 1

Ссылки

Marti R. Handschrift - Text - Textgruppe - Literatur. Untersuchungen zur inneren Gliederung der frbhen Literatur aus dem ostslavischen Sprachbereich in den Handschriften des 11. bis 14. Jahrhunderts. Berlin/Wiesbaden, 1989.
Словарь русского языка XVIII века. Л., 1984.
Остолопов Н.Ф. Словарь древней и новой поэзии: в 3 т. СПб., 1821 (репринт: Мюнхен, 1971).
Словарь языка Пушкина: в 4 т. (2-е изд., расширенное и доп.). М., 2000.
Шоу Дж. Томас Конкорданс к стихам А.С. Пушкина: в 2 т. М., 2000.
Кочеткова Н.Д. Тема «золотого века» в литературе русского сентиментализма // XVIII век. Вып. 18. СПБ., 1993.
Grob Th. «Auch ich war in Arkadien geboren..». Utopische Fluchtpunkte in rus-sischen literarischen Kindheitserinnerungen // Wiener Slawistischer Almanach. 1995. № 36.
Альтшуллер М.Г. «Евгений Онегин» - Et in Arcadia ego» // Пушкин: Исследования и материалы. Вып. 16/17. СПб., 2003.
Werner-Fddler M. Das Arkadienbild und der Mythos der goldenen Zeit in der franzusischen Literatur des 17. und 18. Jahrhunderts. Salzburg, 1972.
Maisak P. Arkadien. Genese und Typologie einer idyllischen Wunschwelt. Frankfurt a. M./Bern, 1981.
Et in Arcadia ego. Actes <..> (ed. Soare A.). Paris/Seattle/Tbbingen, 1997 (= Bib-lio 17).
Brandt R. Arkadien in Kunst, Philosophie und Dichtung. Freiburg i. Br./Berlin, 2005 (2006).
Europdische Bukolik und Georgik (Hrsg.: Garber K.). Darmstadt, 1976.
Auch ich in Arcadien. Kunstreisen nach Italien 1600-1900. (Hrsg.: D. Kuhn). Mar-bach, 1966 (1986).
Traumland Arkadien. Ausstellungskatalog. (Hrsg.: Hbttel R., Dbhr E.). Trier, 1999.
Luttringer K. Weit, weit.. Arkadien. bber die Sehnsucht nach dem anderen Leben. Wbrzburg, 2000.
Wuthenow R.-R. Gef^hrdete Idylle // Jahrbuch der Jean-Paul- Gesellschaft, 1966. № 1. S. 79-94.
Tismar J. Gesturte Idyllen. Mbnchen, 1973.
Witek F. Vergils Landschaften. Hildesheim/Zbrich/New York, 2006.
Thiergen P. Translationsdenken und Imitationsformeln. Zum Selbstverstflndnis der russischen Literatur des XVIII. und XIX. Jahrhunderts // Arcadia. Zeitschrift fbr Vergleichende Literaturwissenschaft, 1978. № 13.
Античное наследие в культуре России / под ред. Г.С. Кнабе. М., 1996.
Гоголь Н.В. Полное собрание сочинений: в 14 т. М.; Л.: Изд. АН СССР, 19371952.
Klein J. Die Schflferdichtung des russischen Klassizismus. Berlin, 1988.
Сводный каталог русской книги. Т. 3. М., 1966.
Кочеткова Н.Д. Тема «золотого века» в литературе русского сентиментализма // XVIII век. Вып. 18. СПБ., 1993.
Карамзин Н.М. Избранные сочинения: в 2 т. М.; Л., 1964.
Кросс А. Разновидности идиллии в творчестве Карамзина // XVIII век. Вып. 8. Л., 1969. С. 210-228.
Карамзин Н.М. Полное собрание стихтворений / вступ. ст., подгот. текста и примеч. Ю.М. Лотмана. М.; Л., 1966. (Библиотека поэта).
[Herder J.-G.] Herders Sflmmtliche Werke. (Hrsg.: Bernhard Suphan). Berlin, 1889. Bd. 29.
Анонимный перевод. Режим доступа: свободный. URL: http://sauberdeufran.eu.pn/076_HERDER.htm
Niedermeier M. «Auch ich in Arkadien!» Priapos - der Gott der Liebe, Fruchtbarkeit und Sexualitflt - in der idyllischen Landschaft // Der Traum von Arkadien. (Hrsg.: Berthold Heinecke, Michael Niedermeier). Haldensleben-Hundisburg, 2007.
Eichendorff J. von. Sflmtliche Werke. Historisch-kritische Ausgabe. Tubingen, 2006.
Крылов Н.А. Басни. M.; Л., 1956.
Белинский В.Г. Полное собрание сочинений: в 13 т. М., 1956.
Фет А.А. Стихотворения и поэмы. Л., 1986.
Княжнин Я.Б. Избранные произведения. Л., 1961.
Островский А.Н. Полное собрание сочинений: в 12 т. М., 1975.
Барков И.С. Полное собрание стихотворений. СПб., 2005.
Schruba M. Studien zu den burlesken Dichtungen V.I. Majkovs. Wiesbaden, 1997/
Knobelsdorff C. von. Nestroy und Arkadien. Taunusstein, 2003
Шопенгауэр А. Мир как воля и представление / пер. М.И. Левиной. М., 1993. (Гл. XLI. Смерть и ее отношение к неразрушимости нашего существа в себе).
Schulz Ch. Eine nbtzliche und angenehme Lektbre. Christian Felix WeiMe und die russische Literatur // Christian Felix WeiMe und die Leipziger Aufklflrung. (Hrsg.: Katrin Luffler, Ludwig Stockinger). Hildesheim, 2006.
Buttlar A. von. Das Grab im Garten. Zur naturreligiusen Deutung eines arkadischen Gartenmotivs // «Landschaft» und Landschaften im achtzehnten Jahrhundert. (Hrsg.: Heinke Wunderlich). Heidelberg, 1995.
Garben K. Et in Arcadia ego: Das Grab im Landschaftsgarten // Traumland Arkadien. Ausstellungskatalog. (Hrsg.: Hbttel R., Dbrr E.). Trier, 1999.
Батюшков K.H. Опыты в стихах и прозе. М., 1977.
Bloch E. Arkadien und Utopien // Europflische Bukolik und Georgik. (Hrsg.: Klaus Garber). Darmstadt, 1976.
КочетковаН.Д. Литература русского сентиментализма. СПб., 1994.
Шиллер Ф. Собрание сочинений: в 7 т. М., 1955.
Schiller-Handbuch. (Hrsg.: Koopmann H.). Stuttgart, 1998.
Wiese B. von. Friedrich Schiller. Stuttgart, 1978.
Oellers N. Schiller. Elend der Geschichte, Glanz der Kunst. Stuttgart, 2005.
Данилевский Р.Ю. «Resignation» Шиллера в России // «Primi sobran'e pestrych glav»: Slavistische und slavenkundliche Beitrflge fbr Peter Brang zum 65. Geburtstag. (Hrsg.: Carsten Goehrke et al.). Bern, 1989.
Danilevskij R.Ju. Schiller in der russischen Literatur. Dresden, 1998.
Тирген П. Et in Arcadia ego. Идиллия и смерть в русской литературе // Sub specie tolerantiae. Памяти В.А. Туниманова / под ред. А.Г. Гродецкой. СПб., 2008.
Langer G. Der Melancholie-Begriff des russischen Sentimentalismus und der Frbhromantik // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. (Hrsg.: Peter Thiergen). КцЫ/Weimar/Wien, 2006.
Schulz Chr. Zur Sprache einer Ethik der Entsagung // Russische Begriffsgeschichte der Neuzeit. (Hrsg.: Peter Thiergen). Kuln/Weimar/Wien, 2006.
Шопенгауэр А. Афоризмы житейской мудрости. СПб., 1914 (Репринт: М., 1990).
Тургенев И.С. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Письма: в 18 т. М., 1987. Т. 4. Письма 1859-1861 гг.
КантИ. Собрание сочинений: в 8 т. М., 1994.
Гегель Г.В.Ф. Эстетика: в 4 т. М., 1968.
Wagner Frank D. Hegels Philosophie der Dichtung. Bonn, 1974.
Чаадаев П.Я. Сочинения и письма: в 2 т. М.: Изд-во М.А. Гершензона, 1914 (Репринт: Гильдесгейм/Нью-Иорк, 1972).
Дельвиг А.А. Сочинения. Л., 1986.
Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: в 10 т. М., 1958.
Гончаров И.А. Собрание сочинений: в 8 т. М., 1977-1980.
Гете И.-В. Фауст / пер. Н. Холодковского. М., 1969.
Тирген П. Обломов как человек-обломок (к постановке проблемы «Гончаров и Шиллер») // Русская литература. 1990. № 3.
Thiergen P. «Weite russische Seele» oder «Geographie des Winkels»? Vorstellungen von Weite und Enge in Gonnarovs «Oblomov» // Scholae et symposium. Festschrift fbr Hans Rothe zum 75. Geburtstag. (Hrsg.: Peter Thiergen). K4ln/'Weimar/Wien, 2003.
Klein J. Gonnarovs «Oblomov». Idyllik im realistischen Roman // Ivan A. Gonnarov. Leben, Werk und Wirkung. (Hrsg.: Peter Thiergen). Kuln/Weimar/Wien, 1994.
Die Erschbtterung der vollkommenen Welt. Die Wirkung des Erdbebens von Lissabon im Spiegel europflischer Zeitgenossen (Hrsg.: Breidert W.). Darmstadt, 1994.
Steiner U. Poetische Theodizee. Mbnchen, 2000.
Naturkatastrophen. Beitrflge zu ihrer Deutung. (Hrsg.: Groh D. et al.). Tubingen, 2003.
Gunther H. Das Erdbeben von Lissabon und die Erschbtterung des aufgeklflrten Europa. Frankfurt a. M., 2005.
Theodizee. Das Buse in der Welt (Hrsg.: Claret Bernd J.). Darmstadt, 2007.
Schulte Ch. Radikal buse. Die Karriere des Busen von Kant bis Nietzsche. Munchen, 1991.
Шопенгауэр А. О ничтожестве и горестях жизни // Шопенгауэр А. Избранные произведения. Ростов н/Д, 1997.
Интернет-ресурс. Режим доступа: свободный. Код доступа: http://www.hs-augsburg.de/~harsch/gallica/Chronologie/18siecle/Voltaire/vol_lisb.html.
Вольтер. Избранные произведения. М. 1947.
Гете И.-В. Собрание сочинений: в 10 т. Т. 6: Романы и повести / под общ. ред. А. Аникста, Н. Вильмонта. М., 1978.
Ноеалис (Гарденберг Г.-Ф.-Ф.) Генрих фон Офтердинген. Интернет-ресурс. Режим доступа: свободный. Код доступа: http://lib.ru/INOOLD/TIK/heinrich_von_ ofterdingen.txt.
Жан-Поль. Мертвый Христос говорит с вершины мироздания о том, что Бога нет / пер. с нем., послесловие и примеч. К. Блохина. Интернет-ресурс. Режим доступа: свободный. Код доступа: www.bim-bad.ru/biblioteka/article_full.php?aid=621&binn_ rubrik_pl_articles= 155.
Thiergen P. Die «gleichgbltige Natur». Zu einem Topos in deutscher bnd russischer Literatur // Die Wirklichkeit der Kunst und das Abenteuer der Interpretation. Festschrift fur Horst-Jurgen Gerigk. (Hrsg.: Klaus Manger). Heidelberg, 1999.
Тирген Петер. «Брожу ли я вдоль улиц шумных..» // Пушкин и время. Томск, 2010.
Герцен А.И. Собрание сочинений: в 30 т. М., 1954-1964.
Thiergen P. Russische Ansichten der Natur // Zwischen Ost und West. Aspekte des Kulturaustauschs in Europa. (Hrsg.: Detlef Haberland). Mainz, 2006.
Thiergen P. Jean Paul als Quelle des frbhen russischen Nihilismus-Begriffs // RES SLAVICA. Festschrift fbr Hans Rothe zum 65. Geburtstag. (Hrsg.: Peter Thiergen, Ludger Udolph). Paderborn, 1994.
Thiergen P. Zwischen Agon und Agonie. Zu konfligierenden Zeit- und Tempovorstellungen im RuMland der Neuzeit (mit einem Blick auf die DDR) // Zeitschrift fur Slavische Philologie, 2001. № 60.
Allgemeines Deutsches Kommersbuch. (Hrsg.: Friedrich Silcher, Friedrich Erk). Aufl.144u150. Lahr in Baden, 1929.
Заборов П.P. Русская литература и Вольтер. Л., 1978.
Вагеманс Э. Литературно-философская интерпретация лиссабонского землетрясения: португало-франко-русская теодицея // XVIII век. Вып. 22. СПб., 2002. С. 111-121.
Klein J. Lomonosov und die Theodizee // Tusculum slavicum. Festschrift fbr Peter Thiergen (Hrsg.: Elisabeth von Erdmann et al.). Zurich, 2005.
Ницше Ф. По ту сторону добра и зла. § 9. // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М., 1990.
Roters E. Jenseits von Arkadien. Die romantische Landschaft. K4ln, 1995.
Надеждин Н.И. О происхождении, природе и судьбах поэзии, называемой романтической // Надеждин Н.И. Литературная критика. Эстетика. М., 1972.
 Образы Аркадии в русской литературе XVIII-XIX вв. | Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4).

Образы Аркадии в русской литературе XVIII-XIX вв. | Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4).