Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» | Имагология и компаративистика. 2019. № 12. DOI: 10.17223/24099554/12/7

Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот»

В статье впервые специально изучена и осмыслена французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» и проанализирован образ Наполеона, редко попадающий в сферу научного внимания исследователей Достоевского. В работе показано, что французская проблематика романа Достоевского определяется изображением публичной смертной казни за политическое преступление и образом Наполеона в горящей Москве; она обусловлена историософскими представлениями Достоевского о человеке как о жертве мирового исторического процесса, восходящими к собственному жизненному опыту писателя-петрашевца, впервые описанному в этом романе.

The “French” Theme in F.M. Dostoevsky's The Idiot.pdf Широко известно утверждение Д.С. Мережковского о том, что если Л.Н. Толстой как «тайновидец плоти» в «Войне и мире» нарисовал художественный образ Наполеона Бонапарта, то Ф.М. Достоевский как «тайновидец духа» [1. С. 178] в «Преступлении и наказании» передал именно дух и идеологию наполеонизма. Значительную часть своего исследования Мережковский посвятил роману «Идиот», при этом показательно «не заметив», что уже в этом следующем за «Преступлением и наказанием» романе Достоевский также создает художественный образ Наполеона - Наполеона в горящей Москве. В свою очередь, когда к «Идиоту» обращаются современные исследователи, они, как правило, связывают появление Наполеона в романе Достоевского с влиянием «Войны и мира» [2, 3]. Однако до завершения и полной публикации «Идиота» в 1869 г. у 1 Исследование выполнено при финансовой поддержке РФФИ в рамках научного проекта № 18-012-90020∖18. Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «ИДиот» 143 Достоевского не было возможности прочитать «Войну и мир» [4. С. 218-224], так что он актуализировал в своем новом романе наполеоновскую проблематику вполне самостоятельно. Эта недооценка смысла и значения образа Наполеона в романе «Идиот», ставшая уже вполне традиционной, определяет необходимость его дальнейшего специального исследования. При этом анализ образа Наполеона в «Идиоте» должен быть вписан в более широкий контекст современного изучения темы «Достоевский и Франция» [5-], поскольку в этом произведении Достоевского разворачивается специальный французский дискурс [9], имеющий важное значение для всего романного целого. Традиционно - и совершенно справедливо - утверждается, что имагологический подход к «Идиоту» выявляет, прежде всего, швейцарскую тематику произведения: в начале романа князь Мышкин прибывает в Россию из Швейцарии, рассказ героя о его швейцарском опыте играет в произведении значимую роль, наконец, в Швейцарию же он отправлен после свершения всех основных романных событий, и там читатель видит его в последний раз - в восприятии Лизаветы Прокофьевны: «” по крайней мере, вот здесь, над этим бедным, хоть по-русски поплакала”, - прибавила она, в волнении указывая на князя, совершенно ее не узнававшего. “Довольно увлекаться-то, пора и рассудку послужить. И всё это, и вся эта заграница, и вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия^ помяните мое слово, сами увидите!” - заключила она чуть не гневно, расставаясь с Евгением Павловичем» [10. Т. 8. С. 510]. Эти слова Лизаветы Прокофьевны завершают собой романный текст, и сильная позиция окончания произведения придает им особый смысл. «Вся эта ваша Европа, всё это одна фантазия, и все мы, за границей, одна фантазия^» О том, что русские «за границей» - «одна фантазия», Достоевский постоянно писал как в публицистических, так и в художественных произведениях, начиная с «Зимних заметок о летних впечатлениях» и «Игрока». Но Европа как «фантазия» - здесь, конечно, все несравненно сложнее. По глубокому замечанию А.С. Янушкевича, сама имагологическая проблематика всей новой европейской литературы корнями своими уходит в события Великой французской революции: «акт самосознания новой европейской литературы как миромоделирующей си- 144 Е.Г. Новикова стемы определен прежде всего, событиями Великой французской революции» [11. С. 6]. Это общее положение ученого самым непосредственным образом конкретизируется на материале романа «Идиот». В рассказе о своей швейцарской жизни в доме Епанчиных князь Мышкин дважды упоминает о том, что Шнейдер брал его с собой в Лион, в результате чего в швейцарском контексте пребывания героя в Европе и возникает Франция: «- А там казнят? - Да. Я во Франции видел, в Лионе. Меня туда Шнейдер с собою брал. - Вешают? - Нет, во Франции всё головы рубят» [10. Т. 8. С. 19-20]. «- А разве в вашей деревне казнят? - спросила Аделаида. - Я в Лионе видел, я туда с Шнейдером ездил, он меня брал. Как приехал, так и попал» [10. Т. 8. С. 54]. Франция входит в роман связанной со специальной темой гильотины, публичной смертной казни: «Преступник был человек умный, бесстрашный, сильный, в летах, Легро по фамилии. Ну вот, я вам говорю, верьте не верьте, на эшафот всходил - плакал, белый как бумага» [10. Т. 8. С. 20]. История казни уголовного преступника Легро - художественный вымысел Достоевского [12. P. 29-54], конечно же, основанный на реальности, поскольку «во многих странах Западной Европы (в Англии, Франции, Германии и в некоторых кантонах Швейцарии) кражи, грабежи и другие уголовные преступления и во второй половине XIX в. по-прежнему карались повешением и гильотинированием» [13. С. 73]. Однако «по законам Российской Империи смертные приговоры выносились только за государственные и политические преступления» [13. С. 73]; до петрашевцев в России конца XVIII - первой половины XIX вв. публичной смертной казни были подвергнуты сначала Пугачев и участники его восстания, а затем - декабристы [14, 15]. Поэтому для русского человека XIX в. публичная казнь ассоциировалась, прежде всего, с политическим преступлением и - с Францией, с Великой французской революцией, эпохой революционного трибунала [16]. А Лион вошел в историю Великой французской революции как город, в котором состоялись массовые казни многих тысяч человек. Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» 145 Далее в «Идиоте» французская проблематика публичной смертной казни продолжается рассказом Лебедева о графине Дюбарри2, гильотинированной по приговору трибунала: «Это была такая графиня, которая, из позору выйдя, вместо королевы заправляла Умерла она так, что после этакой-то чести, этакую бывшую власте-линку, потащил на гильотину палач Самсон, заневинно, на потеху пуасардок парижских, а она и не понимает, что с ней происходит, от страху. Видит, что он ее за шею под нож нагибает и пинками подталкивает, - те-то смеются, - и стала кричать: «Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!» Что и означает: «Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!» И вот за эту-то минуточку ей, может, Господь и простит, ибо дальше этакого мизера с человеческою душой вообразить невозможно» [10. Т. 8. С. 164]. В этом небольшом по объему фрагменте обращает на себя внимание интенсивность французской лексики и реалий революционной эпохи. В центре, на эшафоте, - две крайне показательные фигуры Франции конца XVIII в., графиня Дюбарри, бывшая фаворитка Людовика XV, и знаменитый палач Самсон [13. С. 75-85]. А также «пуасардки3», «буро»4, «мизер»5, наконец, фраза на французском языке, данная с переводом: «”Encore un moment, monsieur le bourreau, encore un moment!” Что и означает: “Минуточку одну еще повремените, господин буро, всего одну!”» Введенный в романный текст перевод - это такой совершенно очевидный акт реального, наличного взаимодействия русской культуры с франкоязычным миром. Историю казни мадам Дюбарри Лебедев рассказывает, в присутствии Мышкина, своему племяннику, которого так характеризует князю: «Бунтует! Заговоры составляет!» [10. Т. 8. С. 161]. Адресат истории казни Дюбарри в романе совершенно не случаен, племянник Лебедева -один из молодых «нигилистов», к развернутому изображению которых Достоевский впервые обращается в «Идиоте». В письме к А. Н. Майкову от 22 июня (4 июля) 1868 г. он специально отмечает, что в новом романе «попробовал эпизод современных позитивистов из самой крайней 2 Marie-Jeanne, comtesse du Barry (1746-1793). 3 Poissarde (франц.) - торговка (рыбой). 4 Bourreau (франц.) - палач. 5 Misere (франц.) - горе, беспомощность, несчастье, мука. 146 Е.Г. Новикова молодежи. Знаю, что написал верно (ибо писал с опыта; никто более меня этих опытов не имел и не наблюдал), и знаю, что все обругают, скажут нелепо, наивно и глупо (здесь и далее выделено автором. - Е.Н.), неверно» [10. Т. 28/2. С. 305]. Племянник смеется над дядей и его рассказом, пронизанном жалостью и состраданием к «человеческой душе» на эшафоте, поэтому Мышкину «этот молодой человек становился весьма противен» [10. Т. 8. С. 165]. Современный писателю русский «нигилизм» - прямое продолжение и развитие идей и идеалов французских революций, что станет специальной темой его следующего романа «Бесы». «Исторический кругозор героев романа «Бесы» впитал факты и реалии европейской трагедии - франко-прусской войны и Парижской коммуны», - пишет Л.И. Сараскина [17. С. 44-46]. Как известно, кружок М.В. Буташевича-Петрашевского сформировался в конце 1840-х гг. на фоне французской революции 1848 г., и этой угрозой «французской заразы» была обусловлена жесткая позиция Николая I по отношению к петрашевцам. Критику современных ему радикальных политических идей Достоевский начинал, прежде всего, с самого себя. «Бесы» вызвали ожесточенную полемику; отвечая своим рецензентам, писатель, фактически, ставит знак равенства между «нечаевцами», реальное политическое дело которых легло в основу романа «Бесы», и самим собой как бывшим петрашевцем: «Почему же вы знаете, что петрашевцы не могли стать нечаевцами, то есть стать на нечаевскую дорогу, в случае если б так обернулось Дело? Но позвольте мне про себя одного сказать: Нечаевым, вероятно, я бы не мог сделаться никогда, но нечаевцем, не ручаюсь, может и мог бы_ во дни моей юности» [10. Т. 21. С. 129]. И далее в этих размышлениях возникает тема эшафота как личного опыта писателя: «Мы, петрашевцы, стояли на эшафоте и выслушивали наш приговор Приговор смертной казни расстрелянием, прочтенный нам всем предварительно, прочтен был вовсе не в шутку; почти все приговоренные были уверены, что он будет исполнен, и вынесли, по крайней мере, десять ужасных, безмерно страшных минут ожидания смерти» [10. Т. 21. С. 133]. Но впервые Достоевский назвал себя политическим преступником только в романе «Идиот»: «Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием, за политическое преступление. Минут через Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» 147 двадцать прочтено было и помилование и назначена другая степень наказания; но, однако же, в промежутке между двумя приговорами, двадцать минут или по крайней мере четверть часа, он прожил под несомненным убеждением, что через несколько минут он вдруг умрет» [10. Т. 8. С. 51]. В «Записках из Мертвого дома» 18601861 гг., в этом первом обращении Достоевского к теме собственного «преступления и наказания», писатель передал своему герою-повествователю Александру Петровичу Горянчикову весь свой каторжный опыт - за одним крайне показательным исключением: тот осужден «за убийство жены своей» [10. Т. 4. С. 6]. Собственно говоря, в «Преступлении и наказании» также описано уголовное преступление. В первой половине 1860-х гг. некие внутренние запреты никак не позволяют Достоевскому обратиться к теме «политического преступления» и, тем более, связать это со своей собственной жизнью и судьбой. Преодолевается это в «Идиоте», и актуализированная в романе французская проблематика публичной казни за политическое преступление, возможно, выполнила здесь задачу некоей необходимой ему психологической или идеологической опоры. Это тем более вероятно, что восприятие смертной казни в контексте французской культуры восходит к самому моменту предсмертного ожидания Достоевского. Из воспоминаний петрашевца Ф.Н. Львова6: «Петрашев-ского, Момбелли и Григорьева повели, привязали к столбам и завязали глаза Достоевский был несколько восторжен, вспоминал «Последний день осужденного на смерть» Виктора Гюго и, подойдя к Спешневу, сказал: “Nous serons aveс le Christ”7» [18. С. 58]. В пограничной ситуации между жизнью и смертью именно франкоязычные явления писатель использует для ее описания и переживания как типологически ей идентичные. В частности, данная культурная модель легла в основу и рассказа о казни Дюбарри в романе «Идиот»: интенсивный французский язык в контексте изображения публичной смертной казни. А к произведению В. Гюго Достоевский будет обращаться на протяжении все своей жизни [19]. Так, после окончания «Идиота» в 1869 г. Достоевский задумывает произведе- 6 Под редакцией М.В. Буташевича-Петрашевского. 7 «Будем вместе с Христом» (франц.) 148 Е.Г. Новикова ние о самоубийце, и этот замысел будет реализован в только 1876 г. как «фантастический рассказ» «Кроткая», начало которого - описание «Последнего дня приговоренного к смерти» Виктора Гюго в восприятии Достоевского: «Виктор Гюго, например, в своем шедевре «Последний день приговоренного к смертной казни^> допустил еще большую неправдоподобность, предположив, что приговоренный к казни может (и имеет время) вести записки не только в последний день свой, но даже в последний час и буквально в последнюю минуту. Но не допусти он этой фантазии, не существовало бы и самого произведения - самого реальнейшего и самого правдивейшего произведения из всех им написанных» [10. Т. 24. С. 6]. Вторая составляющая французской проблематики романа «Идиот», наряду с изображением публичной смертной казни, - художественный образ Наполеона. Одним из самых значимых исторических следствий Великой французской революции стала деятельность Наполеона и наполеоновские войны, изменившие европейский мир. Однако изображение французского полководца в романе Достоевского достаточно специфично, и именно определенные художественные особенности этого образа обусловили тот факт, что он часто остается «незамеченным» - как в самом романе, так и в контексте творчества Достоевского в целом. Если проблематика публичной казни за политическое преступление в «Идиоте» фундирована крайне серьезной и ответственной позицией автора, то с образом Наполеона, по крайней мере, на первый взгляд, ситуация обстоит совершенно иначе. Современные исследователи неоднократно указывали на кеноти-ческую природу художественного образа заглавного героя романа князя Мышкина-«идиота» [20. С. 123-190; 21. С. 33-39]. Художественный принцип кенозиса распространен в романе и на образ Наполеона. Историю о Наполеоне в горящей Москве рассказывает генерал Иволгин, комический персонаж, доминанта образа которого определяется позицией постоянной, непрекращающейся «лжи» [10. Т. 8. С. 411]: «это был один из того разряда лгунов, которые лгут до сладострастия и даже до самозабвения» [10. Т. 8. С. 418]. Дебора Мартинсен, воспринимая рассказы генерала Иволгина как «нарративы стыда и идентичности» [22. С. 90], подчеркивает, что «в генерале постоянно разоблачают вруна» [22. С. 91]. При этом она Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» 149 проницательно отметила типологическую близость двух героев романа, генерала Иволгина - и Мышкина: «Но Иволгин является второстепенным персонажем только с точки зрения сюжета, а не с точки зрения металитературной конструкции романа, где он ставится в один ряд с князем Мышкиным как один из важнейших рассказчиков в романе» [22. С. 90]. На общность этих двух героев указывает и О. Меерсон [23]. Художественный принцип кенотического снижения персонажа, намеченный в образе князя Мышкина, со всей своей возможной полнотой реализовался в образе генерала Иволгина как рассказчика-«лгуна»; и именно ему Достоевский и доверил свою историю о Наполеоне в Москве. Рассказу генерала Иволгина предшествует разговор Аглаи и Мышкина, в котором шутливо обсуждаются реальные эпизоды из истории наполеоновских войн - как прекрасная и бесспорная основа для личных исторических вымыслов и фантазий современного человека: «- Что вы опять улыбаетесь, - быстро прибавила она, нахмуривая брови, - вы-то об чем еще думаете про себя, когда один мечтаете? Может, фельдмаршалом себя воображаете, и что Наполеона разбили? - Ну, вот, честное слово, я об этом думаю, особенно когда засыпаю, - засмеялся князь, - только я не Наполеона, а все австрийцев разбиваю. - Я вовсе не желаю с вами шутить, Лев Николаич» [10. Т. 8. С. 354-355]. В этом разговоре не только наглядно показан, но, собственно говоря, и «легализирован» тот принцип исторического повествования, который определит рассказ генерала Иволгина об его службе камер-пажом у Наполеона в Москве. В сущности, Достоевский здесь предвосхищает ту специальную научную проблематику исторического нарратива, из которой выросла вся современная нарратология: «”Ис-тории-в-себе”, т. е. истории без точки зрения, не бывает вообще Во внеязыковой действительности существуют не истории, а только безграничный, абсолютно непрерывный континуум событий», - указывает Вольф Шмид [24. С. 90]. Опираясь на труды немецкого философа Георга Зиммеля «Проблема исторического времени» [25] и американского историософа Хейдена Уайта [26], он уточняет это исходное положение исторического нарратива следу- 150 Е.Г. Новикова ющим образом: «По Зиммелю, историк должен проложить «идеальную линию» сквозь бесконечное множество «атомов» определенного отрывка мировых событий, чтобы получить такие историографические единицы, как «Семилетняя война» или «Цорндорфская битва». Проложению «идеальной линии» предшествует абстрактное представление о том, что значимо для данной историографической единицы и что - нет Сопоставление нарратора и историографа проводит американский теоретик истории Хейден Уайт Уайт снимает противопоставление фактуальных и фикциональных текстов, что без особого восторга было принято европейской наукой» [24. С. 91]. Князь Мышкин слушал историю генерала Иволгина о Наполеоне, «робея и мучаясь мыслью, что сейчас покраснеет» [10. Т. 8. С. 412], радуясь, «что мог ускользнуть от явной краски на лице» [10. Т. 8. С. 413] и, все-таки, иногда «проговариваясь» исторической правдой: «Выезжал он пред обедом, в свите обыкновенно бывали Даву, я, мамелюк Рустан. - Констан, - выговорилось с чего-то вдруг у князя» [10. Т. 8. С. 415]. Достоевский создает систему специальных художественных средств, направленных на организацию истории генерала Иволгина о Наполеоне как бесспорно комической и ложной. Ее показательное начало - предельно нелепая история Лебедева о своей ноге, похороненной на Ваганьковском кладбище, но восходящая, в конечном счете, также к рассказу Иволгина и к войне 1812 г.: «Если ты, говорит в двенадцатом году был у Наполеона в камер-пажах, то и мне позволь похоронить ногу на Ваганьковском» [10. Т. 8. С. 411]: «французский шассёр8 навел на него пушку и отстрелил ему ногу, так, для забавы он ногу эту поднял и отнес домой, потом похоронил ее на Ваганьковском кладбище» [10. Т. 8. С. 411]. Подобно фрагменту о казни Дюбарри, история генерала Иволгина также насыщена французской лексикой: «Когда он бросил на меня свой орлиный взгляд, мои глаза, должно быть, сверкнули в ответ ему: «Voila un garcon bien eveillc! Qui est ton pere?»9. Я тотчас отвечал ему, почти задыхаясь от волнения: «генерал, умерший на полях сво- 8 Ghasseur (франц.) - солдат особых частей пехоты или легкой кавалерии. 9 Какой бойкий мальчик! Кто твой отец? (франц.) Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «ИДиот» 151 его отечества». «Le fils d'un boyard et d'un brave pardessus le marchc! J'aime les boyards. M'aimes-tu petit?»10 На этот быстрый вопрос я также быстро ответил: русское сердце в состоянии даже в самом враге своего отечества отличить великого человека!» [10. Т. 8. С. 413]; и пр. Активный французский язык - очевидная особенность русской культуры начала XIX в. Но, в отличие от истории Дюбарри, в изложении которой Лебедев исходит из того, что слова графини о «минутке» могли быть исторической правдой, все диалоги мальчика Иволгина и Наполеона заведомо вымышлены. Например, именно по совету маленького Иволгина принимается решение оставить Москву: «я обращаюсь к Даву и говорю, как бы во вдохновении: «Улепетывайте-ка, генерал, восвояси!» Проект был разрушен. Даву пожал плечами и, выходя, сказал шепотом: «Bah! Il devient supersticieux!»11 А назавтра же было объявлено выступление» [10. Т. 8. С. 416]. Однако смысловой результат этой подчеркнуто вымышленной Иволгиным - Достоевским - ситуации оказывается предельно серьезным. Эмоциональной кульминацией истории о Наполеоне в Москве стала его мольба о сострадании и жалости: «”Ты жалеешь меня!” - вскричал он, - ты, дитя, да еще, может быть, пожалеет меня и другой ребенок, мой сын, le roi de Rome12; остальные все, все меня ненавидят, а братья первые продадут меня в несчастии!» [10. Т. 8. С. 416-417]. Интенсивный художественный вымысел потребовался Достоевскому для того, чтобы обозначить такой возможный подход к изображению Наполеона в горящей Москве, как подход любви и сострадания. «Я любил его!» - восклицает Иволгин [10. Т. 8. С. 413]. Очевидно, что для русской культуры XIX в. такое отношение к Наполеону было, мягко говоря, достаточно спорным; прекрасно понимая это, Достоевский и организует свой заведомо комический и ложный рассказ героя-«лгуна»; но его основные смыслы, в конечном счете, определяются принципиальными историософскими взглядами писателя. 10 Сын боярина, и к тому же храброго. Я люблю бояр. Любишь ли ты меня, малыш? (франц.) 11 Ба! Он становится суеверным! (франц.) 12 Римский король (франц.) 152 Е.Г. Новикова Глубоко сочувственное отношение к Наполеону, сначала вошедшее в роман как вымышленная эмоция ребенка, неожиданно получает подкрепление в позиции князя Мышкина, который оперирует уже реальными историческими документами: «я вот тоже очень недавно прочел книгу Шарраса о Ватерлосской кампании. Книга, очевидно, серьезная, и специалисты уверяют, что с чрезвычайным знанием дела написана. Но проглядывает на каждой странице радость в унижении Наполеона, и если бы можно было оспорить у Наполеона даже всякий признак таланта и в других кампаниях, то Шаррас, кажется, был бы этому чрезвычайно рад; а это уж нехорошо в таком серьезном сочинении» [10. Т. 8. С. 415]. Труд Ж.-Ф. Шерраса «История кампании 1815 года. Ватерлоо» в 1868 г., в год создания «Идиота», был переведен на русский язык [27]. «Радость в унижении Наполеона» в романе Достоевского неприемлема, и в словах Мышкина о труде Шарраса [27] было выражено собственное отношение писателя к этой книге [10. Т. 9. С. 455]. В воспоминаниях А.П. Сусловой о Достоевском есть эпизод, который сейчас считается первым свидетельством о замысле «Преступления и наказания»: «Когда мы обедали, он, смотря на девочку, которая брала уроки, сказал: «Ну вот, представь себе, такая девочка с стариком, и вдруг какой-нибудь Наполеон говорит: «Истребить весь город». Всегда так было на свете» [28. С. 60]. Как известно, в «Преступлении и наказании» этот исходный тезис разворачивается в теории Раскольникова в противопоставление «обыкновенных» и «необыкновенных» [10. Т. 6. С. 199-201] участников мировой истории, и одним из самых ярких примеров «необыкновенного человека», наделенного особой исторической миссией, которая дает ему столь же «необыкновенные» права, здесь выступает Наполеон («Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой неделе топором укокошил? - брякнул вдруг из угла Заметов» [10. Т. 6. С. 199-204]). Однако эти исходные образы Наполеона и истребленного города могут быть интерпретированы не только как замысел «Преступления и наказания», но и «Идиота», изображенного в нем Наполеона в горящей Москве. Конечно, смысловая доминанта высказывания Достоевского, зафиксированного Сусловой, определяется личной ответственностью и исторической виной Наполеона за содеянное, за Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» 153 истребление города, за гибель стариков и детей. Но в том-то и состоит специфика историософской позиции Достоевского по отношению к Наполеону в «Идиоте», что он здесь изображен такой же жертвой исторических событий и обстоятельств, как старики и де-ти_ Как Дюбарри на эшафоте. Поэтому он так же, как они, вызывает сочувствие, жалость, сострадание^ Связанная с Наполеоном в «Преступлении и наказании» позиция «необыкновенного» человека в «Идиоте» просто отсутствует. В целом, французская проблематика романа Достоевского «Идиот», изображение публичной смертной казни за политическое преступление и Наполеона в горящей Москве, определяется историософскими представлениями Достоевского о человеке - жертве мирового исторического процесса, восходящими к собственному жизненному опыту писателя как бывшего петрашевца, впервые описанному в этом романе.

Ключевые слова

Ф.М. Достоевский, «Идиот», Франция, Великая французская революция, Наполеон Бонапарт, F. M. Dostoevsky, The Idiot, France, the French Revolution, Napoleon Bonaparte

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Новикова Елена ГеоргиевнаТомский государственный университетд-р филол. наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературыelennov@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Мережковский Д.С. Лев Толстой и Достоевский. М.: Наука, 2000. 588 с.
Подосокорский Н.Н. Наполеоновская тема в романе Ф.М. Достоевского «Идиот»: автореф. дис. канд. филол. наук. Великий Новгород, 2009. 22 с.
Подосокорский Н.Н. 1812 год и наполеоновский миф в романе Ф.М. Достоевского «Идиот» // Вопросы литературы. 2011. № 6. С. 39-71.
Новикова Е.Г. «Nous serons avec le Christ». Роман Ф.М. Достоевского «Идиот». Томск: Изд-во Том. ун-та, 2016. 244 с.
Фридлендер Г.М. Достоевский и мировая литература. Л.: Советский писатель, 1985. 456 с.
Кибальник С.А. «Eugenie Grandet» О. де Бальзака в переводе Достоевского // Достоевский и мировая культура. 2012. № 29. С. 27-40.
Гроссман Л.П. Бальзак в переводе Достоевского // Бальзак О. де. Евгения Гранде / пер. Ф.М. Достоевского; ред. и коммент. Л.П. Гроссмана. М.; Л.: Academia, 1935. С. I-LXXVIII.
Поспелов Г.Н. «Eugenie Grandet» в переводе Ф.М. Достоевского // Уч. зап. Ин-та яз. и лит. РАНИОН. 1928. Т. 2. С. 103-136.
Новикова Е.Г. Франция в творчестве Ф.М. Достоевского: образ и дискурс // Сибирско-французский диалог XVII-XX веков и литературное освоение Сибири: материалы Международного научного семинара, Томск, 11-15 июня 2015. М.: ИМЛИ, 2016. С. 352-369.
Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 19721990.
Янушкевич А.С. От картины мира к образу мира: история становления имагологического текста в русской словесной культуре // Имагология и компаративистика. 2014. № 2. С. 5-16.
Jackson R.L. The Ethics of Vision I: Turgenev's «Execution of Tropmann» and Dostoevsky's View of the Matter» // Jackson R.L. Dialogues with Dostoevsky. The Overwhelming Questions. Stendford, California: Stanford University Press, 1993. P. 29-54.
Перлина Н.М. Достоевский о смертной казни: историко-литературное эссе в двух частях // Достоевский и мировая культура. 2003. № 18. С. 71-95.
Кистяковский А. Элементарный учебник общего уголовного права с подробным изложением русского уголовного законодательства. Киев: Типография И. и А. Давиденко, 1882. 972 с.
Таганцев Н.С. Русское уголовное право. Лекции: В 4 т. СПб., 1887-1892.
Ямпольский М. В. Жест палача, оратора, актера // Ad marginem'93: Ежегодник лаборатории постклассических исследований Института философии РАН. М.: Ad marginem, 1994. С. 21-67.
Сараскина Л.И. «Бесы»: роман-предупреждение. М.: Советский писатель, 1990. 480 с.
Львов Ф.Н., Буташевич-Петрашевский М.В. [Записка о деле петрашевцев] // Первые русские социалисты. Воспоминания участников кружков петрашевцев в Петербурге. Л.: Лениздат, 1984. С. 40-59.
Бем А.Л. Перед лицом смерти («Последний день приговоренного к смертной казни» В. Гюго и «Идиот» Достоевского) // O Dostoevskem: Sbomik stati a materiala. Praha: Edice slovanske knihovny, 1972. C. 150-174.
Кунильский А.Е. «Лик земной и вечная истина». О восприятии мира и изображении героя в произведениях Ф.М. Достоевского. Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2006. 304 с.
Ашимбаева Н.Т. Достоевский. Контекст творчества и времени. СПб.: Серебряный век, 2005. 288 с.
Мартинсен Д. Настигнутые стыдом. М.: РГГУ, 2011. 328 с.
Меерсон О. Христос или «Князь-Христос»? Свидетельство генерала Иволгина // Роман Ф.М. Достоевского «Идиот»: современное состояние изучения. М.: Наследие, 2001. С. 42-59.
Шмид B. Нарратология. М.: Языки славянской культуры, 2003. 312 с.
Simmel G. Zur Philosophie der Kunst. Potsdam: Gustav Kiepenheuer Verlag, 1922. 173 s.
White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-century Europe. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1973. 448 p.
Шаррас Ж.-Ф. История кампании 1815 года. Ватерлоо. СПб.: Издание и перевод Генерального штаба штабс-капитана Пичугина, 1868. 547 с.
Суслова А.П. Годы близости с Достоевским. Дневник. Повесть. Письма. М.: Изд. М. и С. Сабашниковых, 1928. 195 с.
 Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» | Имагология и компаративистика. 2019. № 12. DOI: 10.17223/24099554/12/7

Французская проблематика романа Ф.М. Достоевского «Идиот» | Имагология и компаративистика. 2019. № 12. DOI: 10.17223/24099554/12/7