Виктор Астафьев о слове и словарях | Вопр. лексикографии. 2014. № 1 (5).

Виктор Астафьев о слове и словарях

Автор статьи, опираясь на широкий круг источников (художественную прозу, очерки, письма Виктора Астафьева и личные встречи с ним) раскрывает читателю взгляды великого писателя на СЛОВО и СЛОВАРИ, на восприятие и оценку слова, разговорного, бытового и художественного поэтического.

Viktor Astafiev on the word and dictionaries.pdf Настало время ценить... самое дорогое, что у нас еще есть, - наше родное слово -основу основ нашей жизни. Виктор Астафьев Дорогие друзья - Томичи! Дорогая О.И. Блинова! Лёгкая у вас рука у всех и добрый характер. «Словарь»7 вы мне прислали к самому разу - я работаю над второй книгой романа8 и ваш труд очень мне поможет, да и уже помогает в работе. Живу я сейчас и работаю в деревне, всего из города не захватишь, и вот как вы ловко мне помогли. Спасибо, спасибо! Рад, что несмотря на все неурядицы научная работа продолжается и вы делаете Богом назначенное дело. Низко кланяюсь всему вашему коллективу, работающему над словарем. Не забывайте меня, а я с чувством благодарности думаю о вас и желаю вам доброго здоровья, исполнения всех ваших желаний и творческих поисков. Храни вас Бог! Ваш Астафьев. 21 июня 1993 г. С. Овсянка [1. С. 444]. Содержание письма, с которого началась наша переписка, и предваряющего статью эпиграфа говорят не только о трепетном отношении писателя к словарному труду, но и дают высшую оценку СЛОВУ: «ОСНОВЕ ОСНОВ нашей жизни». В связи с этим уместно напомнить слова А.С. Пушкина: «Всякая строчка великого писателя становится драгоценной для потомства». Они применимы ко всему, что оставил потомкам Астафьев, - к строкам его художественных произведений. Предваряющий статью эпиграф явился толчком к постановке проблемы астафьевского слова - главного средства его творчества, исследование которого позволило бы дать хотя бы частичный ответ на ряд вопросов: каковы истоки астафьевского слова, оценка и отношение к слову, роль слова в обществе и в литературных произведениях и многие-многие другие, системное изучение которых по тем или иным направлениям, проблемам, аспектам приблизило бы к постижению «многогранной личности великого поэта России, писавшего прозой» [2. С. 224]. В комментарии к двенадцатому тому собрания сочинений Астафьев с сожалением отметил: «Вот составил книгу и обнаружил, как мало писал и беседовал я о нашем русском языке... совсем мало писал о театре и музыке, а ведь жил ими, укреплялся ими, да и существовал, обогащаясь духовно» [3. Т. 12. С. 605]. Ответы на поставленные вопросы об астафьевском слове даст его богатое художественное наследие, а высказывания писателя о слове придется собирать по крупицам в ранее названных источниках. Редкое исключение в этом плане представляет очерк Астафьева «Очарованные словом» [3. Т. 12. С. 83-93], составивший основной источник для настоящей статьи. Поводом к появлению очерка стала просьба автора статьи, обращенная к писателю, принять участие в общественном обсуждении работы диалектологов Томского университета, выдвинутой на соискание Государственной премии РФ 1997 г. Работа «Комплексное исследование русских говоров Среднего Приобья (1964-1995 гг.)» включала ряд среднеобских словарей, с которыми В. Астафьев был хорошо знаком. Очерк был впервые опубликован в 1997 г. в газете «Российские вести», перепечатан в журнале «Студенческий меридиан», а затем включен в собрание сочинений писателя. Материалы очерка, огромное литературное наследие писателя позволяют составить представление о том, что есть для Астафьева СЛОВО - слово обыденной речи и слово художественное - и как он оценивал роль СЛОВАРЕЙ. * * * Каждый человек начинается с детства. Детство Вити Астафьева прошло в селе Овсянка Красноярского края, в окружении сибирской природы, на берегу могучего Енисея с его скалистыми берегами. Обладая уникальной памятью, мальчик вынес из детства знание образной сибирской речи, впитал крестьянскую материальную и духовную культуру, усвоил трепетное отношение, любовь к природе. В детстве произошла знаковая для будущего мастера слова встреча с учителем-словесником Игнатием Дмитриевичем Рождественским, пробудившим и воспитавшим в мальчике дар «очарования словом». «В тридцатых годах, - вспоминает писатель, - в далекой заполярной игарской школе появился высокий чернявый парень в очках. Он начал нам рассказывать о русском языке, о его красоте, богатстве и величии. Нам и прежде рассказывали обо всем этом, но так тягуче и скучно... что в наши удалые головы ничего не проникало и сердца не трогало. А этот учитель говорил, все больше распаляясь, читал стихи, приводил пословицы и поговорки, да одну другой складнее, и, дойдя до слова "яр", усидеть на месте не мог, метался по классу, горячо жестикулировал... и выходило, что слово "яр" есть самоглавнейшее и красивейшее слово на свете и в русском языке, ведь и название городов - Ярославль, Красноярск - не могло обойтись без "яра", и берег обрывистый зовется яр, да и само солнце звалось Ярило, яровое поле - ржаное поле, яровица, ярица, которую весной сеют, ярый, яростный человек... а ярка, с которой шерсть стригут? Поняли мы: без слова "яр" не то что ни дыхнуть, ни охнуть, но и вообще дальше жить невозможно... "Очарование словом" - не сразу, не вдруг определил я чувство, овладевшее нами, учениками школы...» [3. Т. 12. С. 83-84]. Это чувство ляжет в основу эстетического кредо писателя, воплотившись в опоэтизацию слова обыденного и художественного [4-6]. Характеризуя состояние русского языка второй половины XX в., Астафьев с болью говорит о таких уродливых явлениях, как безудержная жаргонизация и криминализация устной речи, бездумное заимствование иностранных слов («инаугурация» и др.), втаптывание в грязь исконных слов языка (например, слова «блин»), бедный запас слов. «Ох, как больно, порой трагично народу нашему обходились всяческая забывчивость и предательство впитанного с молоком матери родного языка» [3. Т. 12. С. 89]. «Тюремно-лагерно-ссыльному сленгу» Астафьев противопоставляет родной язык, родное слово, не раз обращаясь к речи сибиряков. Астафьев подчеркивает роль сибирского диалекта как источника, питающего литературную речь: «Мы ведь говорим много, неинтересно, длинно и путано оттого, - сокрушается писатель, - что не знаем своего родного языка, не умеем, не научены им толком пользоваться, в то время как сибирские старообрядцы, не подверженные новомодным влияниям, сохранили чистейший, образный русский язык» [3. Т. 12. С. 87]. Сибирский диалект для писателя был символом малой родины: «...землячество объединяло всех сибиряков и на фронте. В толчее армейской, в окопном скопище по говору узнавали чалдоны друг друга и так светло радовались этому - язык объединял нас, роднил... То же и в литературе. Сергей Павлович Залыгин, Николай Николаевич Яновский, Сергей Сартаков, Владимир Чивилихин, тот же Виль Липатов, Василий Фёдоров, Аскольд Якубовский, Ефим Пермитин и многие другие, оказавшись жителями столицы, за счастье почитали встретиться, пообщаться, потолковать о Сибири "по-сибирски"» [3. Т. 12. С. 90]. В творчестве Виктора Петровича сибирской деревне посвящено значительное число повестей и рассказов. С этим связано его широкое обращение к сибирской речи как средству художественной изобразительности. В этом он находил поддержку у читателей, литературных критиков, редакторов. Он вспоминает о словах главного редактора Пермского издательства Б.Н. Назаровского, долго жившего в Сибири, который сказал: «Виктор Петрович, пой свою родную Сибирь: не подделывайся под Урал, не надо, не получится, язык-то один, русский, но произношение, но характер разные» [3. Т. 12. С. 90]. Писатель осознавал, что диалектная лексика трудна для перевода на другие языки. Он отмечал, что во Франции, Чехословакии, Польше и ещё в ряде стран переводили «Царь-рыбу», мучаясь с переводом как самого витиеватого, непереводимого названия. В одном из интервью по поводу перевода повести «Последний поклон» на английский язык под названием «Кивок головы» он заметил: «Думаю, что мои труднопереводимые названия книг и язык, изобилующий местной речью... переводить буквально нельзя» [7]. Трепетно и с любовью относился Виктор Петрович к сибирским диалектным словарям. С большинством из них он был знаком, некоторые использовал как дополнительный источник в своей работе. Вот ряд его определений, относящихся к словарям: уникальный, бесценный труд; хранители отечественной культуры; святое, патриотическое, нужное народу дело; благородное, творческое дело; словесные клады [3. Т. 12. С. 90-92]. Писатель, выражая признательность за присылаемые ему словари, высказал пожелание: «...комплименты, которыми меня осыпают критики и читатели за знание родного языка, надо бы адресовать на кафедры русского языка Томского университета и в Красноярский пединститут» [3. Т. 12. С. 90]. Следует заметить, что сибирские словари служили лишь дополнительным подспорьем в работе писателя, прекрасно знавшего сибирский диалект. Хочу привести еще два высказывания В. Астафьева. Первое, уже приводившееся, но без сокращений: «Настало время ценить и поощрять тех, кто помогает сохранить и вернуть нам самое дорогое, что у нас еще есть, - наше родное слово, основу основ нашей жизни» [3. Т. 12. С. 91]. И второе, уже цитировавшееся: «Когда такие люди... стерегут русское слово, быть ему живу и России воскреснуть. Живо слово - жив народ» [3. Т. 12. С. 91]. Комментарии, как говорится, излишни. Виктор Петрович не оставил нам работ о том, каким он видел художественное слово. Об этом красноречиво говорят его творчество, его размышления, разбросанные в комментариях к отдельным томам собрания сочинений, встречающиеся в его интервью, в тексте повестей и рассказов. Одна из ярких особенностей идиостиля Астафьева, как уже отмечалось, привлечение в художественные произведения значительного диалектного пласта. Диалектный пласт в прозе Астафьева, словно пласт сибирской земли, - это одно из языковых средств живописания Сибири, ее природы: цветов и трав, деревьев и кустарников, рек и ручьев, возвышенностей и низин, ее людей, их быта, промыслов, обрядов и обычаев. Следуя лучшим традициям русской литературы, Астафьев идет в эстетическом освоении диалектного пласта дальше, расширяя его роль и художественные функции. Диалектизмы в астафьевской прозе не экзотика, не случайные вкрапления в литературную речь, а полноправные слова, которые не берутся в кавычки, крайне редко поясняются, они живут в поэтическом тексте, живут как единственно возможные, единственно необходимые для воплощения художественного замысла: «Дом мальчика стоял лицом к реке, зависая окнами и завалинкой над подмытым крутоярьем. заросшим шептун-травой, чернобыльником, всюду пролезающей жалиией» [3. Т. 8. С. 9]. В традициях русской литературы функциональные характеристики диалектных элементов укладываются в следующий набор: диалектизмы как средство реалистического изображения крестьянской жизни; средство создания местного колорита, социально-речевого портрета; средство стилизации под народную речь; реже -как средство создания образности. В прозе Астафьева диалектизмы характеризуют его идиостиль: создание поэтичности, насыщенной образности, звукописи, музыкальности, мелодики и ритмики; кроме того, диалектизмы связаны с эстетическим отражением народной культуры - духовной и речевой [8. С. 178-183]. Концентрация, насыщенность художественного текста образными единицами языка - метафорами, сравнениями, антропоморфизмами - одна из ярких черт идиостиля Астафьева. В нижеприведенном тексте насыщенность диалектными словами - 6 на 6 строчек отрывка: «Тлен прошлогодней травы, закисающих болот и умершей хвои плотно прикрывало ароматами новоцветья. На смену сыплющимся на угреве жаркам, свернувшейся медунице слепило золотом курослепа, по оподолью кустов и каменных гряд шел в дудку дедюль-ник - так в здешних местах по-детски ласково называли медвежью пучку» («У золотой карги»). Диалектное слово в прозе Астафьева может выражать не одну, а несколько фигур речи. Не однажды встречающееся на страницах его произведений слово «оподолье» с обыденным значением «кромка подола [платья, юбки]», овеянное фольклорной традицией, обретает метафорическое значение берегов кромки, кромки «каменного платья» могучей сибирской реки. Одновременно это слово вплетено в рамки приема синтаксического параллелизма, создающего ритмику отрывка: «Река одетая / в каменное платье, / украшенная / по опо-долью / то тяжелыми блестками алмазов / вечной мерзлоты, / то жарким пламенем цветов / по берегам-бечевкам, / то мысом, / вспененным пушицею, / галечными заплёсками» («Туруханская лилия»). Диалектизмы выполняют важную и «ответственную» функцию -функцию заголовка, наполненного образно-символическим смыслом. Один из замечательных астафьевских циклов, объединяющих около двухсот авторских «собеседований с собой и с людьми», назван диалектным словом «Затеси». Семантику его писатель объясняет в первой из семи тетрадей цикла «Падение листа», в рассказе «Поход по метам»: «Затесь - сама по себе вещь древняя и всем ведомая - это стёс, сделанный на дереве топором или другим каким острым предметом... белеющая на стволе дерева мета была видна издалека, и ходили по тайге от меты к мете... В разных концах России название мет варьируется: «зарубы», «затёсины», «затёски», «затёсы», по-сибирски - «затеси» Название таёжных мет врубилось в мою память... прочно и... надолго» («Поход по метам») [3. Т. 7. С. 8]. Обретя всероссийскую известность, слово «затеси» наполнилось глубоким философским смыслом: это не только мета на дереве, но и, по выражению писателя, на «древе жизни», «зарубки на сердце о нашей с вами жизни, о прошлом, о войне». Диалектным словом названы и другие короткие рассказы писателя: «Хлебозары» (цикл «Падение листа»), «С кусоцкём», «Чужая обутка» (цикл «Игра»), «Бритовка» (цикл «Рукою согретый хлеб»), «У золотой карги», «Туруханская лилия» (повесть «Царь-рыба»), «Заберега» («Последний поклон»), повесть «Стародуб». Особого внимания заслуживает название повести «Стародуб». В комментарии ко второму тому собрания сочинений, куда включена повесть, В. Астафьев пишет о том «наваждении», той магии, которая исходит от цветка: «...цветок стародуб, как первая любовь, не расцветает на бумаге, сиял в моём сердце и требовал или, может, нашептывал мне о себе во сне и наяву, чтоб я никогда не забывал о нём и о родине его - Сибири, чтобы непременно рассказал людям о лесных чудесах и таинствах, поделился тем богатством, которое цвело в моей душе, согревая ее, наполняя светом любви ко всему сущему и красивому, подаренному Создателем нам, грешным людям» [3. Т. 2. С. 488]. В начале повести устами охотника-старообрядца раскрывается история названия цветка стародуб (от дуба), который в ходе развития сюжета обретает разные символические значения - от символа стойкости до символов родины, несбывшейся любви к женщине, добра и любви к людям. Слово «стародуб» наделяется статусом ключевого и выполняет в повести функцию обрамления. В. Астафьев чуток к внутренней форме слова, особенно диалектного, и нередко прибегает к использованию приёма оживления его внутренней формы, что неизбежно ведёт к созданию языковой образности. Так, сибирское название купальниц жарки с огненным цветом их лепестков (за что в среднеобских говорах они получили название огоньки) писатель сопоставляет с жаркими углями, используя моти-вационную связь: «Дотлела зорька. Темнота обступила костер. Вокруг него виднеются бледные пятна цветов. Эти жёлтые цветы на Урале и в Подмосковье называют купавками, а в Сибири - жарками, потому что в Сибири они огненно-яркого цвета и светятся в траве, что жаркие угли» («Ах ты, ноченька»). В другом случае название жарки он оживляет с помощью также диалектного слова от-гар - «то, что отгорело»: «Купыри и морковники силились пойти в дудку, жарки тут, на солнцепеке, уже сорили по ветру отгаром лепестков..». («Монах в новых штанах»). Избранная тема и в малой степени не может быть раскрыта, освещена в рамках журнальной статьи. За её пределами остается многое из высказанного великим художником слова о слове при его жизни: в его романах, повестях, рассказах и «затесях», в письмах и автографах на подаренных им книгах, в выступлениях на конференциях и «литературных встречах в русской провинции», во время встреч с томскими диалектологами - «словарниками», как он нас называл. В какой-то степени это может быть восполнено в разных публикациях, часть которых предлагается в конце статьи и в цитируемых ссылках списка литературы. Виктор Петрович воспринимал слово не только как звучаще-смысловую сущность, призванную обслуживать нужды общения в различных сферах - коммуникативной, экспрессивной, эстетической и др. Он был убеждён, что слово и выражаемая им мысль обладают «материальной, вещественной» силой, способной к самореализации. И я дважды была тому свидетелем. Первый раз - когда наша делегация томских диалектологов, участников Международного съезда русистов в Красноярске, была приглашена в гости к Астафьевым (случилось это памятное событие 2 октября 1997 г.). Мы были покорены радушием хозяев. Встреча раскрыла простоту и человечность Виктора Петровича, богатый духовный мир, широчайшую эрудицию. Он делился с нами воспоминаниями о поэтах и прозаиках, которых он лично знал, - о Н. Рубцове, В. Белове, В. Быкове и др., читал свои рассказы, познакомил с богатейшей домашней библиотекой, с зарубежными изданиями своих книг, переведённых на разные языки мира. Он пел с нами и для нас песни, блистал остроумием, подарил всем нам по экземпляру журнала «Студенческий меридиан» с автографом (в журнале был очерк «Очарованные словом»). Узнав, что я увлекаюсь рыбалкой, подарил мне свою знаменитую «Царь-рыбу» с шутливым автографом: «Ольге Иосифовне Блиновой с любовью мою «Царь-рыбу» на уху». Я так была переполнена счастьем от той встречи, что сказала Виктору Петровичу о том, что на этом вечере можно бы поставить мою жизненную точку. Виктор Петрович буквально обрушился на меня: «Никогда так не говорите: слова материальны!» Второй раз - в феврале 1999 г. На пресс-конференции в Томском университете Виктор Петрович в ответе на заданный вопрос «Что для вас смерть в прошлом и сейчас» вернулся к утверждению о материальном характере мыслей и выражающих их слов: «О смерти говорите осторожно, никогда не примеряйте её к себе, - ответил он. - Мысль о смерти вещественна. Будьте молодыми и жизнерадостными. Грязь в свою душу не пускайте и дурные мысли в свою голову не берите». Последняя встреча с Виктором Петровичем произошла в феврале 1999 г. По моему вторичному приглашению он приехал в Томск, предварительно высказав два пожелания: встретиться с томскими «словарниками» и студентами Томского университета, который он боготворил и считал «святым местом». Можно представить, с каким нетерпением мы ждали этого визита, чтобы поблагодарить Виктора Петровича за годы дружбы, поддержки, высокой оценки нашего и не только нелегкого словарного труда, за присланные в дар книги. Волнующая встреча диалектологов с дорогим и желанным гостем состоялась на кафедре русского языка. Длилась она более пяти часов, пролетевших незаметно, и произвела неизгладимое впечатление: Виктор Петрович познакомился с диалектными картотеками, собранными в течение полувека, с основателями и представителями Томской диалектологической школы, рассказывал истории из своей жизни, много шутил, смеялся, слушал в исполнении диалектологов образцы сибирской речи, о том, как собираются народные слова. В завершение встречи он прочел вслух по нашей просьбе три своих рассказа. На следующий день в конференц-зале университета Виктор Петрович провел блистательную пресс-конференцию для студентов и преподавателей, ответив на многочисленные вопросы. На прощальном ужине у нас в доме он говорил о том, что осталось в его душе после пребывания в Томске. Сердечный приём у диалектологов кафедры русского языка ТГУ, волнующая пресс-конференция, беседа в ректорате университета, экскурсии по Томску и многое другое воодушевили его. На перроне вокзала Томск-1 мы с сыном провожали Виктора Петровича. Он обещал непременно посетить Томск, еще раз, добавив: «Пока Марья жива, и я жив буду. Обязательно приеду.». В центре изучения творчества Виктора Астафьева (центр открыт в Библиотеке-музее села Овсянка) есть стеллаж, на одной из полок которого стоят все среднеобские словари, присланные или привезённые томскими словарниками в дар писателю. Один из них - «Словарь образных слов и выражений народного говора» с посвящением: «Виктору Петровичу Астафьеву, ценителю и знатоку народного слова» - вышел в свет 29 ноября 2001 г., в день его кончины. Причисленность к лику очарованных словом Виктор Петрович доказал своим творчеством, всей своей жизнью.

Ключевые слова

poetic word, словарь, word, role of word, поэтическое слово, роль слова, слово, dictionary

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Блинова Ольга ИосифовнаТомский государственный университетд-р филол. наук, профессор кафедры русского языкаinova_11@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Шлёнская Г. Взаболь. Отрывки воспоминаний // «И открой в себе память..»: Материалы к биографии В.П. Астафьева. - Красноярск, 2005. - С. 254-290.
Блинова О.И. Очарованный словом: Заметки об идиостиле Виктора Астафьева // Феномен В.П. Астафьева в общественно-культурной и литературной жизни конца XX века: сб. материалов 1-й Междунар. науч. конф., посвящ. творчеству В.П. Астафьева, 7-9 сентября 2004 г
Бобкова Ю.Г. Живое слово народной речи в художественном стиле В.П. Астафьева // 1-е Астафьевские чтения, 17-18 мая 2002 г. - Пермь, 2003. - С. 3738.
Подюков И.А. Эстетика народной речи в поэтике В.П. Астафьева // 1-е Астафьевские чтения, 17-18 мая 2002 г. - Пермь, 2003. - С. 7-14.
Солнцев Р. Астафьев // «И открой в себе память..»: Материалы к биографии В.П. Астафьева. - Красноярск, 2005. - С. 218-234.
Астафьев В.П. Собрание сочинений: в 15 т. - Красноярск : Офсет, 1998. -Т. 12.
Томские письма Виктора Астафьева / публ., коммент. и примеч. О.И. Блиновой // Юбилейные Астафьевские чтения «Писатель и его эпоха», 28-30 апреля 2009 г. - Красноярск, 2009. Вып. 5. - С. 441-456.
 Виктор Астафьев о слове и словарях | Вопр. лексикографии. 2014. № 1 (5).

Виктор Астафьев о слове и словарях | Вопр. лексикографии. 2014. № 1 (5).