Когнитивная метафора контейнера и лингвокультурная специфика концептуализации времени | Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2014. № 6 (32).

Когнитивная метафора контейнера и лингвокультурная специфика концептуализации времени

Преломление универсальной когнитивной метафоры контейнера порождает специфическую разновидность темпоральных концептов традиционной культуры. Их план выражения представлен деноминативными глаголами, которые включают в лексическую семантику отсылку к циклическому континууму времени. Ареал функционирования большинства единиц ограничен, но количество позволяет говорить о высокой устойчивости данного семантического лейтмотива в русской языковой картине мира.

The cognitive metaphor of the container and the linguo-cultural specificity of time conceptualization.pdf Категория времени, являясь фундаментальной для «естественной» онтологии, оказывается той денотативной сферой, которая включает узловые проблемы, связанные с этнокультурными характеристиками ментальности (миропонимания). Объективное время в равной мере дано для неживой и живой материи, и вместе с тем оно предстает перед человеком умопостигаемой внеэмпирической сущностью, которая так или иначе осмысляется не только на уровне направленной теоретической рефлексии, но и на уровне культурной концептуализации этой составляющей обыденного человеческого опыта. Обыденное бытие характеризуется специфической рациональностью, направленной на повседневное смыслополагание. При этом обыденное мышление, как и любая другая обработка информации, основано на восприятии, анализе и категоризации знания о действительности. Именно способы хранения и представления знания о мире (иначе говоря, концептуализация мира, нетождественная реальной действительности) отражены языком. И хотя тезис о национально-культурном своеобразии этой концептуализации сегодня никем особенно не оспаривается, многие вопросы до сих пор ждут своего решения. 1.0. Со времен Э.Б. Тайлора, впервые определившего понятие «культура», стремление дать ему строгую дефиницию не угасает и их количество растет. Примем самую простую: культура - способ освоения реальности. Следовательно, в определенной степени культура изофункциональна языку. Оба этих феномена стоят между человеком и внеположным ему миром. Культура формирует ту среду, в которой только и может существовать человек. Язык, согласно концепции В. фон Гумбольдта, также создает «промежуточный мир» между объективной действительностью и человеком. Не случайно в последние десятилетия возник и довольно широко используется термин «лингвокультура». Н.И. Толстой во многих работах возвращался к мысли, что язык и культура, будучи автономными семиотическими системами, все же могут быть описаны с помощью одного логического (и терминологического) аппарата. 1.1. Суть любой национальной культуры определяется набором общечеловеческих черт и идей. Неуникальные явления, феномены, факты и формы культуры складываются в уникальную картину, специфически интерпретируя общее (см. работы В.Г. Костомарова, Т.В. Цивьян, Б.Н. Путилова, В.В. Воробьева, В.И. Карасика, Н.Ф. Алефиренко, С.Ю. Неклюдова и др.). Этот тезис получил афористичное методологическое преломление у А. Вежбицкой [1], которая постулировала, что сам факт существования культурной специфики как таковой предполагает и наличие культурных универсалий. Объективные ограничения результатов анализа национальной культуры имеют двустороннюю природу. Принципиальная инаковость, экзотичность чужой культуры - тот аспект, который первым привлекает внимание любого исследователя, и ее содержание и форму он определяет, отталкиваясь от тех или иных черт культуры собственной. При этом надо отдавать отчет в том, что внешний анализ («вненаходимость» исследователя, в терминах М. М. Бахтина) как разновидность инокультурного восприятия порождает интерпретации лишь второго и третьего порядка (Э. Сепир, К. Гирц, А.В. Смирнов, И.А. Морозов). С другой стороны, научная рефлексия о своей культуре нуждается в особых процедурах отчуждения себя и в качестве носителя этой культуры, и в качестве ее исследователя (А. Вежбицкая, Р.М. Фрумкина, К.А. Богданов). Хотя вопрос о единстве и многообразии национальных культур был поставлен по существу до появления классических антропологических штудий, теории встраивались в «западный» лингвокультурный контекст, который apriori обрел статус универсального. Однако эксперименты, ведущиеся с 1990-х гг., доказали, что, например, понятия «правого» и «левого», которые, по представлениям западных исследователей, соотносятся с рядом базовых оппозиций культуры типа «рождение / смерть», «истина / ложь», «добро / зло», вовсе не являются универсальными в лексико-грамматических системах языков мира и носители некоторых культур незнакомы с семиотической нагружен-ностью правого и левого развертывания пространства. Как следствие у них возникает проблема различения зеркальных образов (энантиоморфов) (обзор работ см. в: [2]). 1.2. Теперь обратимся к концептуализации содержания культуры, т.е. процессу и результату восприятия, организации и представления этого содержания, где задействован язык. Культура типизирует в нашем сознании фрагменты опыта, а язык овнешняет их. Именно язык создает «понятийные орудия, отражающие прошлый опыт общества касательно действий и размышлений о различных вещах определенными способами, и способствует увековечению этих способов», - настаивает А. Вежбицкая [3. С. 20]. С этим тезисом согласны и представители когнитивной лингвистики: «Подавляющее большинство необходимых сведений о мире (прежде всего научных и теоретических) мы постигаем не в ходе нашей чувственной, предметной, практической деятельности, какой бы важной и базовой она в нашей жизни ни являлась, но в ходе деятельности, опосредованной языком» [4. С. 43]. Б.Л. Уорф, создав гипотезу о лингвистической относительности на денотативном поле времени и пространства - категорий, безусловно должных покрывать весь физический опыт человечества, показал, в современных терминах, что результаты языковой концептуализации действительности могут не совпадать по многим аспектам. С тех времен стало очевидным, что на трактовку онтологии мира у разных народов2 оказывают влияние и объективные, и субъективные факторы. В итоге, описывая внешний мир, язык фиксирует своеобразную «сетку предпочтений» (Е.Л. Березович) той или иной лингво-культуры, ее «культурный релятивизм» (А. Вежбицкая). Впрочем, с данной проблемой столкнулись не только лингвисты, но и представители других гуманитарных дисциплин. «Например, историки, особенно те, которых интересовало что-то еще, кроме вопроса, почему мы сегодня гораздо умнее, чем раньше, литературоведы, особенно те, которые читали что-то, кроме Твена и Мелвилла на своем языке, и в последнее время даже философы, до которых дошло, что если грамматика отшлифовывает мир для англоговорящих и немецкоговорящих, то что-то в этом роде она должна делать и для говорящих на китайском языке» [5. С. 9-10]. К. Гирц, произнесший этот пассаж по случаю 200-летия Американской академии наук и искусств, далее предложил антропологам более широкую формулировку: поставлен вопрос соизмеримости концептуальных структур одного дискурсивного сообщества с другим. В овнешнении концептуальных смыслов участвуют разные уровни языковой системы. И все же тезис Э. Сепира о том, что «чувствительным показателем» национальной культуры служит лексика, остается для большинства лингвистов, пожалуй, незыблемым постулатом. Работы, посвященные, например, связи определенных синтаксических конструкций и менталитета, вскрытой А. Вежбицкой на русском языковом материале, появляются нечасто, несмотря на то, что Б.Л. Уорф при обосновании своей гипотезы более опирался, вслед за Ф. Боасом, на феномены грамматического плана. Как следствие внимание большинства авторов сфокусировано на номинативной плотности / лакунарности того или иного семантического поля, частотности лексических единиц и т.п. Концептуальному анализу подвергаются «лексические и лексико-фразеологические ресурсы категоризации действительности, отчасти также ее деривационный интерпретационный потенциал (морфологическая и семантическая деривация, в том числе метафорическое моделирование), и в наименьшей степени привлекаются явления грамматической категоризации» [6. С. 24]. 2.0. В современном гуманитарном дискурсе используется ряд терминов с пересекающимися объемами: «народная культура», «традиционная культура», «субкультура». В предметном поле антропологии они чаще всего означают комплекс представлений, верований и кодов поведения низших слоев общества. Мы сохраним терминообозначение «традиционная» за культурой, которая тысячелетия назад оперлась на ведущие хозяйственные практики этноса, т.е. на скотоводство или земледелие, породившие два основных цивилизаци-онных типа населения - скотоводов-кочевников и земледельцев-крестьян. Сегодня традиционная культура оказывается лишь одной из форм существования национальной культуры, отнюдь не доминирующей повсеместно. По мысли Н.И. Толстого [7], ныне традиционная культура вписана в парадигму иных форм культуры, подобно тому как обслуживающие ее диалекты вписаны в парадигму иных форм национального языка. Вместе с тем справедливо утверждение М. Элиаде: традиционная культура представляет собой прототип (субстрат) других форм национальной культуры. 3.0. Отсчет времени, установление сезонных и возрастных границ практикуется даже в примитивных племенах. Затем темпоральная организация жизни сообщества контролируется культурой все полнее. Традиционная культура вырабатывает и транслирует целостное ощущение времени, которое пронизывает все ее стороны и порождает единицы, модели, образы, концепты, нормы, ценности, ожидания, связанные с ним, - сложный комплекс стратегий бытия во времени, который назовем темпоральностью культуры [8]. Исходно эти вопросы привлекли внимание социологической школы Э. Дюркгейма, показавшей, что именно национальная традиция устанавливает правила, регулирующие продолжительность определенных актов и процессов (прежде всего производственных), сроки служб, существования институтов и страт и т. д. Внимание культуры не ограничено аспектом длительности, сообщества формируют свои правила, связанные со скоростью, ритмами и интервалами, а также темпоральным порядком самых разных социальных действий. Темпоральность культуры представляет собой соединение чисто спекулятивного феномена времени и его разнообразных опредмеченных воплощений в обрядовом, акциональном, предметном, вербальном кодах. Очень ярко она проявляется на уровне дискурсов, например, у носителей традиционной культуры весьма разработан дискурсивный мотив (тема) принципиальной качественной неоднородности времени. Хроноощущения сообщества можно анализировать и на материале обозначений времени, т.е. на лексико-грамматическом участке ЯКМ. 3.1. В первой половине XX в. в гуманитарных дисциплинах сложилось мнение, что обозначения времени, выработанные «людьми» (иными словами, его культурная концептуализация, в отличие от научной терминологии), в аспекте и продолжительности, и выражения (в терминах лингвистики - языковой формы) детерминированы действиями и достижениями общества. Периоды времени, не заполненные сколько-нибудь значимой социальной деятельностью, люди «обходят, не наделяя их каким-нибудь обозначением. Здесь время не продолжается - разрыв виден всякий раз, когда конкретный период не содержит социального интереса или важности» [9. С. 115]. В результате в 1937 г. П. Сорокин и Р.К. Мертон настаивали на господстве в современном обыденном сознании концептов квантовой модели времени. Л.Н. Гумилев через тридцать лет увидел суть явления точнее. Он отметил, что восприятие времени как дискретной субстанции возможно не только на уровне обыденного сознания, но существует и в теоретической рефлексии, прежде всего у историков3. Их внимание сосредоточено не на самом времени, а на его наполнении протяженными и зачастую синхронными процессами. Л.Н. Гумилев пришел к выводу, что трем используемым в современном обществе моделям концептуализации времени - циклической, линейной и квантовой - нельзя приписывать атрибут стадиальности (эволюционности): «Люди считают время так, как им это нужно, и не применяют иные системы отсчета не потому, что не умеют, а потому, что не видят в этом практического смысла» [10. С. 93]. Это была принципиальная идея, не до конца оцененная и в наши дни: общим местом в современной литературе является утверждение, что исходной и главенствующей [в традиционной культуре] является циклическая модель времени. 3.2. Связь доминирующей модели времени и типа культуры была затронута Ю.С. Степановым и С.Г. Проскуриным [11]. В 1972 г. они противопоставили обрабатывающие и добывающие действия не только по редукции / максимальной развертке соответствующих им актантных структур, но и по типам порождающих их культур. Авторы постулировали, что обрабатывающие действия естественны в архаических и традиционных культурах, где они концептуализируются и ритуализируются как рекуррентные, повторяющиеся по календарному принципу. Добывающие действия формируют культуры, которые допускают концепт уникального, неповторимого действия, «абсолютной новизны». К аналогичному заключению пришел А.Я. Гуревич, связав специфику деятельности и «автоматические формы сознания» (менталь-ность): «В аграрном обществе время регулировалось природными циклами, это определяло и специфическую структуру его сознания. Единичное, никогда прежде не случавшееся не имело для него самостоятельной ценности, - подлинную реальность могли получить лишь акты, освященные традицией, регулярно повторяющиеся. Не изменение, а повторение являлось определяющим моментом их сознания и поведения» [12. С. 89]. Это «повторение» полагал главной чертой мифологического сознания и М. Элиаде, назвав в конце 1940-х гг. фундаментальную работу «Мифом о вечном возвращении». Итак, традиционная культура, сохраняя свои конститутивные черты в «стагнирующем» (Ф. Бродель), в «неподвижном» (Э. Ле Руа Ладюри) времени, прежде всего или даже исключительно в качестве объекта своей обрабатывающей деятельности имела биотические предметные системы, которые функционируют в годовом ритме. На этом фундаменте сформировалась циклическая модель времени. 4.0. Когнитивная лингвистика разделяет тезис, сформулированный еще в рамках сравнительно-исторического языкознания: общая концептуализация идеальных сущностей и передача абстрактных смыслов в языке совершается через призму смыслов конкретных, сформировавшихся в результате непосредственного наблюдения и ощущения предметов и явлений, ассоциируемых с ними. Это приложимо и к феномену времени. Вопрос о филогенетической и онтогенетической первичности пространственных или временных смыслов, строго говоря, остается дискуссионным и поныне. Однако хорошо известно4, что концептуализация умопостигаемого времени нередко идет при помощи пространственных метафор. Русский язык предоставляет такие примеры и в литературной подсистеме, и в говорах : Пришлют агронома-первокурсника, он говорит: «А чё вперёд сеют?» - гыт. Вот бедный, не знат даже; Скраю-то у их и матери были, и отцы; Двенадцать лет споряду работала; Учился-то когда, скрозь ночи просиживал, скрозь ночи сидел, ага; Ета деревня сыздаль построена, уж триста с лишком лет; Возле вечера к [реке] Томи сходите. Сегодня языковые факты подобного рода некоторые авторы рассматривают как свидетельство примарности, врожденности идеи пространства (подробнее см. в: [4, 14]). Даже если осторожно относиться к тезису о прекогни-ции, нельзя не признать справедливости заявлений когнитивистов о том, что постижение пространственных характеристик реальности породило нечто более значимое, чем просто переход тех или иных «пространственных» лексических единиц в иную семантическую зону. Осмысление универсума пространства дало ряд образных схем обработки человеческого опыта. Среди них схема вместилища (контейнера), которая закрепляется в языковом сознании соответствующей когнитивной онтологической метафорой - представлением о способности фрагмента мира удерживать нечто в своих границах. Дж. Лакофф и М. Джонсон полагают, что метафора вместилища (контейнера) по сути инвариант, представленный частными вариантами - объект-вместилище, вещество-вместилище, поле зрения - вместилище; в качестве вместилища могут быть восприняты события, действия, занятия и состояния (event, actions, activities and states). Они пишут: «Занятие (деятельность) рассматривается как вместилище для действий и других занятий, которые входят в его состав» [14. С. 415]. Итак, будучи результатом осмысления пространства, когнитивная метафора контейнера постепенно редуцирует пространственную конкретику, превращаясь в инструмент упорядочивания самых разных проявлений познаваемой действительности. С ее помощью «можно описать любые множества, группировки, объединения, классы и категории, т. е. перенести на эти абстрактные понятия все представления, почерпнутые из наблюдений над контейнерными вещами» [4. С. 489], - в том числе и для интерпретации времени. Может ли вместилище пребывать незаполненным? Исходное «пространственное вместилище», по данным русской ЯКМ, допускает опустошение, хотя в традиционной культуре пустота места является и греховной, и опас-ной5 (свято место пусто не бывает; из пустой хоромины либо сыч, либо сова, либо сам сатана; чтоб тебе пусто было; пустая деревня 'нежилая', в пустой след 'напрасно'), поскольку оказывается ликом небытия. Опустошенность же времени мыслима на уровне теоретической рефлексии в естественно-математических дисциплинах, где ему приписана равномерность и гомогенность. Хотя А. Бергсон полагал воображаемое гомогенное время «идолом языка», «фикцией», лингвисты, напротив, признают, что в языковых объек-тивациях время предстает качественно разнородным. И если чувственно воспринимаемое пространство наполняют телесные, предметные объекты (в крайнем случае - вещества), то умозрительное время-контейнер удерживает в своих границах непредметные сущности. Прежде всего это такие кванты «потока действительности», как события (преимущественно не зависящие от воли человека) и действия (в основном его воле подвластные). При отсутствии строгого определения события данный статус, как правило, приобретают феномены, не вписывающиеся в пределы быта, обыденности, рутинного хода вещей: событие зачастую кажется неповторимым. Названные событийными именами непредметные объекты носят характер девиаций или эксцессов. Единичными оказываются не только «отрицательные», но и «положительные» девиации: не только потеря, но и находка и т.д.6 Таким образом, события преимущественно соотносятся с линейной моделью времени - ведь конститутивными чертами события предстают и необратимость, и неповторяемость. Континуумы же циклического времени заполняются рекуррентными природными процессами: Кажный год тальник [ивняк] ледоходом складывает, льдом его сдерёт, все макушки у него обдерёт. За льдом идёт больша вода, ил наносит на его. Сантиметров 15-20 ила кажный год по берегам прибавлялось. Дак этот тальник даёт корни дополнительные и опять в рост даётся; Даже никакого хлеба [здесь] не сеяли: весной каждогодно тонешь. С другой стороны, циклические континуумы, независимо от объема, вмещают так же хорошо известные в силу их принципиальной «неновизны» действия людей - предписанные, одобряемые, желательные, нежелательные и запрещенные, персональные или же коллективные. При всей привычности они оказываются совершенно необходимыми и вновь повторяются в каждом новом цикле. Независимо от того, представляют они хозяйственную практику или связаны с различными обстоятельствами всего широкого течения жизни, такие действия обеспечивают витальные потребности человека и его духовные запросы: Холст-то всю зиму прядёшь, выткешь, выбелишь, сошьёшь, лето проносишь, а осенью сгниёт; Вечеринки, вечёрки - отдельно собирались, без работы, зимой. Летом заняты - работа. 4.1. От дискурсивных объективаций темпоральности традиционной культуры перейдем к концептосфере языка. Одной из самых интересных единиц ее темпорального слоя предстает пора, с ее богатейшим содержанием и сложной структурой. Семантически существительное пора наиболее близко к гиперониму время, и обе лексемы могут выступать в предикативной функции, равно указывая на своевременность действия7. Но это «разные аспекты своевременности: время апеллирует к заранее известным срокам, а пора - к обстоятельствам (внутренней необходимости действия)» [15. С. 162]. Таким образом, мы сталкиваемся с деятельностной составляющей темпоральных концептов. Пора (как и исчезнувшая в современной ЯКМ доба, и развивший более конкретную семантику годъ) оказывается подходящим (пористым, порастым, удобным, (при)годным, годейным, угожим, негожим) периодом для неконкретизированных действий, вместилищем некой деятельности вообще. Но темпоральные концепты могут быть детерминированы и конкретными акциональными областями традиционной культуры: Последни венцы были. Если не сумеешь женить [сына] в последние венцы, то надо ждать до мясоеда или [окончания] Великого поста. Наименования отрезков времени в этом отрывке из сказки свидетельствуют, что среди объективного многообразия рекуррентных действий, совершаемых в определенный период, лингво-культура отрефлексировала и типизировала одно, которое воспринимается как отражение характера и предназначения времени-контейнера. Оно становится «действием-вывеской», «действием-символом», мерой и формой времени. Во всех функциональных подсистемах современного русского языка имеются единицы, которые концептуализируют разновеликие континуумы времени как раз на основании прекращения подобных показательных действий: антракт, перерыв, остановка, пауза, простой, перекур (разг.), передышка, роздых (прост.), продых (прост.), гулянка (псков.), привал, отгул, выходной (день), отпуск, каникулы, перемена, окно, перемежек (урал.) и т.д. Как видим, вполне верифицирован тезис когнитивистов о том, что означиванию через язык подлежит не мир, неохватный в своем многообразии, а наше представление о мире, всегда аспектированное. 5.0. Подавляющее большинство темпоральных концептов «ословлено» (Е.С. Кубрякова) или «закодировано» (А. Вежбицкая) в русском языке при помощи имен и наречий. Что касается глагольных лексем, то их темпоральные значения лингвисты традиционно воспринимают на уровне граммем, принудительно передающих время любого действия относительно момента речи (грамматической точки отсчета). Лексическая же семантика времени признается прежде всего за немногими глагольными лексемами, отражающими фазовые смыслы (начать, приступить, докончить, завершить), либо за глагольным пластом «квазитемпоральной лексики» (Н.К. Рябцева), связанной с оценкой поведения человека в аспекте «времяпрепровождения». Они могут обозначать трату или экономию времени, попадание действия в подходящий момент, темп деятельности и т.д. (глазеть, валандаться, ребячиться, упустить, зарекаться, накаркать, подгадать). Однако темпоральный компонент значения в таких глаголах оказывается имплицитным, т.е. данный семантический признак выявляется при толковании слова. Вместе с тем существует интересное подмножество деноминативных глаголов, которые не относятся к указанному пласту, эксплицитно выражая темпоральные смыслы. Их своеобразие можно счесть «живописным проявлением семантической щедрости, избыточности» языка, в терминах Н.Д. Арутюновой [16]. В 1976 г. при анализе предикатного значения она указала, что, вычленив некогда объект или орудие действия из значения глагола, язык дает ему возможность возвратиться в деноминативных глаголах типа наследить, застеклить, пригвоздить. В них физическое действие обозначается совместно со способом его осуществления. Язык, разумеется, может вернуть в предикатное значение не только какой-либо из элементов структуры деятельности, но и сирконстантную информацию о времени развертывания действия и создать глаголы типа зимовать. С синхронной точки зрения их семантика оказывается прозрачной и расчлененной. При этом они объективируют темпоральные аспекты бытия дважды: не только на грамматическом уровне, выстраивая объективную модальность предложения, но и отсылая ко времени как бы «за пределами языка», к циклическому времени описываемого мира. В классификации предикатов такие единицы входят в класс «деятельность», «занятие», «поведение», и поскольку их внутренняя форма всегда отсылает к именам концептов времени, их логично назвать темпоральными глаголами. 5.1. Можно ли считать эти глаголы отмеченными лингвокультурной спецификой? Ответ зависит от того, что полагать ее основанием и признаками, и здесь общепринятых взглядов нет. Многие авторы видят критерий этноспе-цифичности (идиоэтничности) в невозможности перевести языковую единицу на другие языки, не прибегая к расчлененным наименованиям или фразеологизмам, т.е. аналитическим формам. Ю.Д. Апресян [17] считает меру эт-носпецифичности тем большей, чем большее число единиц выражает данный семантический лейтмотив, чем более разнообразна их природа и чем больше языков, для которых простой перевод невозможен. Описываемые глаголы функционируют в ряде славянских языков. В 1983 г. их состава коснулась Д.С. Станишева [18]. По ее наблюдениям, в чешском языке их число ограничено: zimovat, nocovat8. В русском языке круг шире: дневать, ночевать, полдничать, вековать, зимовать, однако их продуктивность как будто уменьшается, и состав по сравнению с древнерусским периодом9, когда функционировали единицы пладьновати, весьдЬньствовати, вечеровати, вечеряти, ночевати, ночьствовати, оутре-нити, сократился. Количество болгарских глаголов значительно больше: де-нувам, нощувам, зимувам, векувам, пладнувам, годинясам, годинясвам, лету-вам, и наблюдается их развитие и активность как в современном литературном языке, так и в его диалектах. Активно они употребляются и в сербохорватском языке: ноИёвати, зимдвати, дандвати, лётовати, гддиновати, плад-новати. Переформулируем тезис Д. С. Станишевой: русские говоры, в отличие от литературной подсистемы, сохранили лексические парадигмы такого рода в более целостном состоянии или даже пополнили новыми членами. Так, в среднеобских старожильческих говорах10 выделяются группы глаголов, связанные с несколькими циклами профанного характера ((1) насовать - (зи-мать /зимовать - весновать - летовать - осеновать) - годовать\,2 - вековать (словарь В.И. Даля фиксирует владим. единицу, которая потенциально входит в эту парадигму, сутовать, а сводный СРНГ - неделевать ); (2) субботнинать, понедельнинать / понеделковать (СРНГ со ссылкой на Словарь Академии Российской (1822) помещает пятнинать; В.И. Даль дает без указания места глаголы середнинать, средопятнинать и дневать\; в волог. говорах функционирует глагол вьжоднинать); (3) утреннинать - дневать2 - полднинать / полудновать / полуднять - венернинать2 / вене-ровать / венерять, - эта среднеобская парадигма расширяется инодиалект-ными единицами зареватьi,2, известными соответственно забайк. и красн. говорам; в яросл., орл., тюм. говорах есть глагол сумерить / сумереннинать / сумернинать, МАС снабжает последний вариант пометой «разговорное», и полноннинать / полуноннинать, которые В.И. Даль помещает без локальной привязки, в той же статье фиксируя и глагол сутемнинать с пометой «сев.») и сакрального характера ((4) празднинать /праздновать, бороздить, венерить / венеровать3) [8]. Общее значение приведенных глаголов - 'за-полнять проживаемый отрезок времени типичными действиями'1. Толкование их лексического значения может эксплицировать как интегральный семантический компонент 'жить вообще' (Перву вот зиму зимать будут; По осени за шишкой мужики едут. Кой-кто всю зиму с орехами зимовал. Многи в войну только их и ели [зимой]; Берлог найдёшь, так и зимой убивашь. Про-зимовывают [медведи] без всякого корму; Пролетуешь, осенью идёшь подремонтируешь кулёму [охотничью ловушку]; Ждёшь-ждёшь лето, как из печи пирога, а быстро его пролетуёшь (курган.); На новом месте еле перегодовали (курган.); Перегодовать - пережить (красн.), так и дифференциальный - 'производить конкретное действие'. Спектр таких действий не выходит за пределы обычных хозяйственных практик, сложившихся в региональном варианте традиционной культуры . Например, в диалектных системах Севера России, Урала и Сибири имя циклического континуума осень порождает глаголы осеневать / осеновать / осенничать, в том числе и в составе полусвободных сочетаний с «внутренними объектами» типа осень осеновать3. Перечисленные формальные варианты репрезентируют заполнение времени-контейнера рекуррентными сезонными действиями. В Среднем Приобье это заготовка орехов в тайге, на значительном расстоянии от деревенского дома (Падалицу [упавшие шишки] осенью, едут далеко. Падалицу собирали. Километров сорок [от деревни] осеновали - осенью жили, падалицу до снега собирали, много насбирывали). В районе Пинеги и Архангельска - охота, Кургана - полевые работы. Более специфическое занятие глагол обозначает в ишим. и тобол. говорах - это поборы с крестьян в пользу приходского храма4. СРНГ помещает иллюстративный контекст, записанный в 1849 г.: Дьякон поехал осенничать. Схожий характер в ряде севернорусских и сибирских диалектных систем имеют значения глагола весновать: 'проводить где-либо весну', 'останавливаться во время пути весной, выжидая вскрытия рек', 'промышлять рыбу и зверя', 'пасти скот на летних пастбищах'. Глагол летовать, по данным СРНГ, функционирует и на территориях Брянской, Рязанской, Смоленской, Курской областей, при этом в словарной статье преобладают контексты, записанные в севернорусском, уральском и сибирском регионах. Круг значений по-прежнему предсказуем: 'проводить где-либо лето', 'заниматься промыслом вне селения', 'выполнять летнюю сельскохозяйственную работу'. Поскольку производящее имя лето имеет и устаревший ЛСВ 'год' (в лето такое-то от Рождества Христова; прошло столько-то лет), то в орл., ряз., красн., урал. говорах глагол закономерно функционирует в значении 'быть (находиться) где-либо в течение года (нескольких лет)' (ср. со среднеобским глаголом годовать). При укрупнении масштаба «темпоральной карты мира», когда единицей измерения становится день (сутки), заметно, что представление о «жизни в определенный период» объединяет онтологические классы действий, которые свойственны денотативной сфере повседневности. Ее структура, по мнению философов, создается тремя элементами, обеспечивающими поддержание человеческой телесности, - пищей, трудом и эротическими отношениями [22]. Последний элемент рассматриваемые глаголы не оязыковляют, но ими маркированы (1) хозяйственные (производственные, промысловые) действия либо их отсутствие вплоть до запрета на них (Много ли успеешь навечерить [наработать вечером], приходится и день захватывать (забайк.); Думал навечерить, а глянь, гости пришли, и всё пропало (забайк.); Знать, суббот-ничали [делали уборку в доме] девоцьки (урал.); Нонче пойдут мужики заре-вать [ловить рыбу на заре] (красн.); Хватит сумерничать-то [сидеть, отдыхая и разговаривая], надо спать (урал.); Выходничаем [отдыхаем, не работая] сёдне (волог.); На больнишном мисеч челой просидела, дак досыта навыходничалась (волог.); (2) трапезничание либо его [частичный] запрет (первый аспект могут проиллюстрировать живые диалектные тексты: Рань-шы сумерничать садились все вмести, ни збирали один по одному (орл.); Дзе-дуем [едим поминальный ужин] мы. Месечно на вулице було, а к нам баба пришла (полес.), второй - «народные поверья», помещенные в словаре В.И. Даля: кто понедельничает [держит пост в понедельник], возрадуется заступничеству Архангела Михаила; лучше не понедельничать, да не бездельничать). В некоторых диалектных системах наблюдается полисемия, поскольку глагол служит для обозначения обоих классов действия11. Так, в курских (1859), тверских (1855), тульских, псковских говорах полудничать функционирует в значениях 'есть', 'отдыхать в это время'12; в русских говорах Забайкалья глагол вечеровать имеет ЛСВ 'работать вечером' и 'ужинать'. Однако чаще полисемия возникает, в терминах С. М. Толстой, на уровне «общерусского потенциала»: понеделковать (брян., Литва) / понеделовать (псков., твер., Литва) - 'отказываться от скоромной пищи (поститься) в понедельник', понедельничать (псков.) - 'отказываться от лова рыбы в понедельник'; утреничать - 'завтракать рано утром', утреневати - 'проводить раннее утро в делах, на ногах' (последние лексемы В.И. Даль приводит без указания места сбора, что, следует полагать, свидетельствует об их широком распространении); заревать 'есть на заре (рано)' (забайк.), заревать 'рыбачить на заре' (красн.). Общерусская перспектива также обнаруживает, условно говоря, энантио-семию: например, в терских говорах дневать - это 'проводить праздничный день в полевых работах' (1907), тогда как в говорах Урала 'прерывать на день промысел рыбы' (1958): Понедельник - рыбачить, вторник - дневать, пятницу, субботу - рыбачить, воскресенье - дневать. Спектр действий, репрезентирующих континуумы сакрального времени, оказывается более узким, поскольку он жестко закреплен культурной нормой, диктующей трансформацию поля деятельности (в день свят суеты (дела наши) спят). Работа в эти периоды уступает место гулянию. Оно состоит из обязательного праздничного трапезничания (как правило, включающего алкоголь) и развлечений - от пения до хороводов, катания с горок или на лошадях, игр и кулачных боев. В результате в Полесье функционируют глаголы андросити, варварити, савити 'пребывать в течение времени, называемом хрононимом' или 'праздновать называемый хрононимом день' [23]. В.И. Далем помимо названных отмечен глагол, отсылающий ко дню преставления св. Николая Мирликийского, так называемому «зимнему» Николину дню, николить (СРНГ приводит для него локальные пометы и датировку Перм. (1856) и Арх. (1832)). При этом все четыре единицы имеют одинаковую се-мантизацию - 'праздновать, гулять, пить, кутить'. «Словарь русских говоров Забайкалья» (1980) лексикографирует варианты прошничать / прокопничать 'пить чай без молока в период от петровок до Прошкина (Прокофьева) дня'. 2 Номинации праздничных дней, созданные в народной календарной традиции разных регионов без опоры на антропонимы (например, Великдень (1) 'первый день Пасхи'; (2) 'весь период Пасхи'; масленица, святки, деды 'день календарных поминок; родительский день', борозда 'праздник в честь окончания посевной кампании'), также способны становиться производящей базой для подобного рода диалектных глаголов: великодневать (полес.), мас-леничать (забайк.), святочничать (без локала у Даля), дедовать (полес.), бороздить (среднеоб.) и близких к ним единиц праздничать / празднико-вать, святковать 'отмечать праздник (свято, святок)' (южн. и зап.). В этой парадигме маргинальным оказывается статус владимирского глагола весно-вать в значении 'праздновать наступление весны', поскольку мотивирующей единицей для него выступает имя профанного периода. Правда, для всех земледельческих культур значимость весеннего сезона столь высока, что его наступление закрепляется обрядами встречи (славянский материал достаточно полно описан в работах Т.А. Агапкиной, С.М. Толстой и др.). Рассмотренные выше глаголы объединены их отношением к циклическому времени. Формирующие данную темпоральную модель профанные / сакральные континуумы обладают свойством повторяемости, неновизны. Однако в силу непрерывности семантического пространства языка на периферии этого его участка сходным образом могут быть концептуализированы континуумы времени, входящие в линейную модель. Они проживаются каждым лишь однажды, вместе с тем способ их проживания - их «заполнения» -традиционная культура задает столь же жестко. Таким образом можно интерпретировать арх., беломор. и волог. глаголы молодиться, молодцевать в значении 'проводить, проживать молодые (добрачные) годы'. Молодежь, готовясь к переходу в полноправные члены общины, получала большую свободу в поведении, а также обязанности в некоторых обрядах (см. работы Т.А. Бернштам): Когда я молодилась, у нас не было таких случаев (волог.); Я давно ведь молодчёвала, при царе ешшо. Ровесничали мы с ёй, вместе мо-лодчёвали (волог.); Он тогда еще молодцевал вместе с моим хозяином, а сейчас у него дочки молодцуют (волог.); Я недолго молодцевала, замуж выдали (арх.). 5.2. Грамматическая система частей речи через когнитивные категории предметности, признаковости и процессуальности манифестирует наше восприятие мира не только во временных, но и в пространственных формах его бытия. Принято полагать, что феномены, которые обозначаются существительными, связаны с осмыслением дискретности, негомогенности пространства, а для тех, что обозначены глаголами, важна темпоральная проекция мироздания. Тем не менее Е.С. Кубрякова в ряде работ настаивает на большей сложности когнитивных структур, кодируемых глаголами, на их хронотоп-ной организации:

Ключевые слова

temporal verbs, cyclical time, dialect, linguistic culture, темпоральные глаголы, циклическое время, диалект, лингвокультура

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Калиткина Галина ВасильевнаТомский государственный университетд-р филол. наук, профессор кафедры русского языкаdasty2@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Бардамова Е.А. Пространство и время в языковой картине мира бурят: автореф. дис.. д-ра филол. наук. Улан-Уде, 2011. 32 с.
Зализняк А.А., Шмелев А.Д. Время суток и виды деятельности // Логический анализ языка. Язык и время. М., 1997. С. 229-240.
Бернштам Т.А. Будни и праздники: поведение взрослых в русской крестьянской среде (XIX - начало XX в.) // Этнические стереотипы поведения. М., 1985. С. 120-153.
Кубрякова Е.С. Глаголы действия через их когнитивные характеристики // Логический анализ языка: Модели действия. М., 1992. С. 84-90.
Толстая С.М. Антропонимы в народной календарной мифологии // Изв. Урал. гос. унта. Гуманит. науки. Ономастика: общие вопросы. 2001. № 20, вып. 4. С. 54-59.
Сохань И.В. Повседневность как универсальное основание человеческой культуры: дис.. канд. филос. наук. Томск, 1999. 124 с.
Исаченко А.В. Грамматический строй русского языка в сопоставлении со словацким: Морфология. (1960). М., 2003. 880 с.
Кудряшова Р.И. Глаголы, мотивированные именами существительными со значением времен года, в донских казачьих говорах // Лексический атлас русских народных говоров: (Материалы и исследования). 2012. СПб., 2012. С. 172-182.
Коконова А.Б. Связь понятия «век» с рождением и смертью человека (на материале архангельских говоров) // Лексический атлас русских народных говоров: Материалы и исследования. 2011. СПб., 2011. С. 367-371.
Станишева Д.С. Единицы лексики и грамматики, выражающие темпоральное значение «период» в некоторых славянских языках // Аспектуальные и темпоральные значения в славянских языках. М., 1983. С. 105-112.
Арутюнова Н.Д. Язык и мир человека (1976). М., 1999. 896 с.
Апресян Ю.Д. Основания системной лексикографии // Языковая картина мира и системная лексикография. М., 2006. С. 31-160.
Яковлева Е. С. Фрагменты русской языковой картины мира: модели пространства, времени, восприятия. М., 1994. 344 с.
Лакофф Дж., Джонсон М. Метафоры, которыми мы живем (1980) // Теория метафоры. М., 1990. С. 387-415.
Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры (1972) // Гуревич А.Я. Избр. тр.: в 3 т. М.; СПб., 1999. Т. 2. Средневековый мир. С. 15-261.
Рахилина Е.В., Плунгян В.А. Временные значения русских предлогов: границы мета-форизации // Русский язык в научном освещении. 2013. № 1 (25). С. 5-20.
Степанов Ю.С., Проскурин С.Г. Концепт «действие» в контексте мировой культуры // Логический анализ языка: Модели действия. М., 1992. С. 5-14.
Гумилев Л.Н. Этнос и категория времени (1967) // Этносфера. История людей и история природы. М., 1993. С. 79-97.
Сорокин П., Мертон Р.К. Социальное время: опыт методологического и функционального анализа (1937) // Социс. 2004. № 6. С. 112-119.
Калиткина Г.В. Объективация традиционной темпоральности в диалектном языке. Томск, 2010. 296 с.
Толстой Н.И. Язык и культура (1990) // Толстой Н.И. Язык и народная культура: Очерки по славянской мифологии и лингвистике. М., 1995. С. 15-26.
Резанова З.И. Дискурсивные картины мира // Картины русского мира: современный ме-диадискурс. Томск, 2011. С. 15-94.
Гирц К. Как мы сегодня думаем: к этнографии современной мысли (1983) // Этнографическое обозрение. 2007. № 2. С. 3-16.
Кубрякова Е.С. Язык и знание: на пути получения знаний о языке: Части речи с когнитивной точки зрения. М., 2004. 560 с.
Вежбицкая А. Понимание культур через посредство ключевых слов (1997). М., 2001. 288 с.
Бородай С.Ю. Современное понимание проблемы лингвистической относительности: работы по пространственной концептуализации // Вопр. языкознания. 2013. № 4. С. 17-54.
Вежбицкая А. Семантические универсалии и описание языков. М., 1999. 776 с.
 Когнитивная метафора контейнера и лингвокультурная специфика концептуализации времени | Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2014. № 6 (32).

Когнитивная метафора контейнера и лингвокультурная специфика концептуализации времени | Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2014. № 6 (32).