Ароматы жизни и смерти в произведениях русских авторов о Флоренции | Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2018. № 54. DOI: 10.17223/19986645/54/11

Ароматы жизни и смерти в произведениях русских авторов о Флоренции

А.К. Толстой, Д.С. Мережковский, И. Ф. Анненский, А.А. Блок и Н.С. Гумилев хорошо знали город цветов и воспроизводили его образ, который невозможно представить без ольфакторной составляющей, в своих произведениях. Флорентийские запахи можно поделить на две группы: на относящиеся к сфере жизни и характеризующие область смерти. К первым тяготеют ароматы воды, тумана, озера, реки, благоухающих цветов, любви, красоты, весны, незабываемых впечатлений, чудесного, ко вторым - дыма, гари, увядающих цветов, расставания и разлуки.

Fragrances of life and death in the works about Florence by Russian authors.pdf Особую утонченность города цветов невозможно представить без его реальных и воображаемых ароматов. В силу того, что Флоренция - это ло-кус контрастов, мы условно поделили все ее ароматы на запахи жизни и смерти. В этой связи наше внимание привлекли те русские авторы, которые хорошо знали эту часть Италии и в произведениях которых идет речь о ней, в том числе и о характеризующем ее ольфакторном ряде. Так, А.К. Толстой впервые побывал во Флоренции в детстве. В автобиографии, предназначенной для А. де Губернатиса, он вспоминал: «Тринадцати лет от роду я совершил с родными первое путешествие в Италию. Невозможно было бы передать всю силу моих впечатлений и тот переворот, который произошел во мне, когда сокровища искусства открылись моей душе, предчувствовавшей их еще до того, как я их увидел воочию» [1. Т. 4. С. 546]. В последний раз он посетил этот город в возрасте 58 лет, незадолго до своей смерти. В письме к К. Сайн-Витгенштейн от 7 (19) мая 1875 г. из Флоренции он размышлял: «Я не злоупотребляю впрыскиваниями морфина и продолжаю уменьшать дозы. Но все-таки они не только останавливают боли, но оживляют мои умственные силы, и если б они все это делали даже (но этого нет!) в ущерб моему здоровью, - к черту здоровье, лишь бы существовало искусство, потому что нет другой такой вещи, для которой стоило бы жить, кроме искусства!» [1. Т. 4. С. 565]. Центральным среди флорентийских произведений Толстого можно считать поэму «Портрет» (1872-1873). В письме к К. Сайн-Витгенштейн от 26 мая 1873 г. из Красного Рога он сообщал: «Я думаю, что я начну с того, что буду оканчивать маленькую поэму рифмованными октавами; Я написал ее этой зимой во Флоренции, и она не требует столь серьезной работы, как драма («Посадник». - М.Г.). Сюжет немного идиллический. Это что-то вроде какой-то «Dichtung und Wahrheit», воспоминание детства, наполовину правдивое, любовь мальчика к картине» [1. Т. 4. С. 534]. Поэма навеяна представлениями о Флоре - богине цветов, Флоренции -городе цветов. Флора и Флоренция оживают под пером русского писателя. Зрелый художник на пороге смерти вспоминает о своих юношеских ощущениях. Ему удается удивительным образом передать дух, дыхание, дуновение, запах, благоухание любимой женщины и самой любви. Связь между запахом и чем-то дивным, необычным подчеркивается в поэме: «...но в чудные виденья / Был запахом его (цветка. - М.Г.) я погружен» [1. Т. 1. С. 367]; «И запах мне почувствовался роз. / Чудесного я понял приближенье...» [1. Т. 1. С. 380]. Это одна из особенностей восприятия Флоренции русскими людьми начиная с XV столетия. Для них она - чудо, сказка. Даже если бы автор и не написал, где он работал над своим произведением, это было бы очевидным. Мотив портрета также напоминает о Флоренции -городе живописи, живописцев и их творений. Представления героя поэмы А. К. Толстого отличаются ассоциативной сложностью. Он не только видит растение в своей руке: «Случалось мне очнуться, в удивленье, / С цветком в руке. Как мной был сорван он - / Не помнил я.» [1. Т. 1. С. 366-367]; «То вздрагивал я, словно от морозу, - / Поблекшую рука сжимала розу.» [1. Т. 1. С. 385], не только наблюдает за прекрасной женщиой, напоминающей дивный цветок и пребывающей в окружении цветов на портрете, но и обоняет их. Сама метафора - женщина или ее скульптурное изображение как цветок -встречается в антологических стихотворениях, например, К.Н. Батюшкова «Мои Пенаты»: «Я Лилы пью дыханье / На пламенных устах, / Как роз благоуханье, / Как нектар на пирах!..» [2. Т. 1. С. 210], А.А. Дельвига «Лилея»: «Оставь, о Дорида, на стебле лилею; / Она меж цветами прелестна как ты.» [3. С. 350], А.А. Фета «Венера Милосская»: «Цветет божественное тело / Неувядающей красой» [4. С. 294]. Способность оживать демонстрирует, например, скульптурное изображение прекрасной Дианы в одноименном стихотворении у А. Фета, а превращаться из живой, цветущей женщины в статую у И.С. Тургенева - Джемма («Вешние воды»), Софи («Странная история»). Можно предположить, что античные скульптурные изображения не привлекали и не могли привлечь внимания к обонянию, а вот живопись, возрожденческая итальянская живопись в частности, его могла инициировать, поскольку оживление героев и героинь на картинах в произведениях Н.В. Гоголя «Портрет», А.К. Толстого «Портрет», Д.С. Мережковского «Воскресшие боги», так или иначе связанных с городом цветов, является тому подтверждением. Запах - это, с одной стороны, то, что представлено в тексте поэмы А. К. Толстого достаточно реалистично, аромат цветка или цветов, напоминающих если не герою поэмы, то ее автору о Флоренции и ведущих за собой в чудесные дали. Ключевым в этом описании можно считать слово «благоуханье»: Цветы у нас стояли в разных залах: Желтофиолей много золотых И много гиацинтов, синих, алых, И палевых, и бледно-голубых; И я, миров искатель небывалых, Любил вникать в благоуханье их, И в каждом запах индивидуальный Мне музыкой как будто веял дальной [1. Т. 1. С. 366]. С другой стороны, ароматы сада, цветов в произведении не могут оставить равнодушным даже портрет, даже девушку, изображенную на нем: Движеньем плавным платье расправляя, Она сошла из рамы на паркет... [Там же. С. 383] Запахи в этом контексте - это то, что связано не только с реальной действительностью, но и с метафорическим ее переосмыслением: аромат любви и красоты «Грудь украшал ей розовый букет» [Там же. С. 369]; «И, полный роз, передник из тафты / За кончики несли ее персты» [Там же], аромат удивительного («но в чудные виденья / Был запахом его (цветка. -М.Г.) я погружен» [Там же. С. 367]; «И запах мне почувствовался роз. / Чудесного я понял приближенье.» [Там же. С. 380], аромат весны («дышать цветами мая» [Там же. С. 383]. Кроме того, Толстой преклоняется без всякой иронии перед искусством и его воображаемыми ароматами, если перефразировать слова писателя в воспоминаниях и слова о предпочтениях учителя главного героя его поэмы: «И, что у нас так редко видишь ныне, / Высоко чтил художества цветы» [Там же. С. 367]. В конце поэмы роза в руках героя издает запах смерти, увядания, так как легкое дыхание мальчика и благоухание цветов в начале сменяются его прерывистым дыханием и гибелью цветка («...тяжело / Дышалось мне.» [Там же. С. 385], «Поблекшую рука сжимала розу.» [Там же. С. 385]. Другим преданнейшим поклонником Флоренции и ее ароматов был Д.С. Мережковский. Незадолго до смерти, в 1943 г., в Париже З.Н. Гиппиус писала книгу о нем, в которой упоминала о некоторых своих посещениях Флоренции. Первая их совместная поездка относится к 1891 г. Город цветов притягивает чету писателей и уже, как можно предположить, в 1893 г. [5. С. 202] состоялась другая встреча с ним, поездка, связанная с созданием романа Мережковского «Воскресшие боги»: «Начиная с «Леонардо» - он стремился, кроме книжного собирания источников, еще непременно быть там, где происходило действие, видеть и ощущать тот воздух и ту природу» [Там же. С. 196]. В контексте названного романа слова его жены о флорентийской атмосфере вовсе не являются преувеличением. История Леонардо и Джоконды принадлежит Флоренции, происходит в ней, предопределяется ею. Так, по словам Мережковского, «Леонардо заметил, что у каждого города, точно так же, как у каждого человека, - свой запах: у Флоренции - запах влажной пыли, как у ирисов, смешанный с едва уловимым свежим запахом лака и красок очень старых картин» [6. С. 441-442]. Другими словами, аромат Флоренции - это запах воды, водяной пыли, влажный запах, легкий и тонкий, едва уловимый, рассыпающийся на свои составляющие. В этом смысле им можно считать запах тумана, озера, реки и т.д. Любимыми цветами Джоконды оказываются ирисы: «... вокруг фонтана (вокруг источника, распыляющего воду. - М.Г.) росли его рукой посаженные и взлелеянные ее любимые цветы - ирисы» [Там же. С. 426]. Благодаря такой достаточно странной конфигурации, цветы находятся вокруг фонтана, а не наоборот, у воды появляется запах. Простота и естественность, в том числе и аромата, - это характеристика не только воды, но Моны Лизы и самой Флоренции: «Вслед за Камиллою вошла та, которую здесь ожидали все, - женщина лет тридцати, в простом темном платье, с прозрачно-темной дымкой, опущенной до середины лба, -Мона Лиза Джоконда» [Там же. С. 427]; «Лиза подняла на Леонардо спокойный взор» [Там же. С. 429]; «Она держала себя и говорила так просто, что многие считали ее неумной» [Там же. С. 442]; «Да сохранит вас Бог, - сказала она все также просто» [Там же. С. 447]. Не случайно, что при встрече со своей музой Леонардо говорит о мадонне Софонизбе как о площадной торговке, от которой «пахнет, как из лавки продавца духов.» [Там же. С. 429]. В этом смысле с художником согласна и Мона Лиза: «Джоконда усмехнулась» [Там же]. Тонкость, простота и прелесть ароматов Моны Лизы и Флоренции совпадают. Весь город уподобляется Мережковским дивному цветку: «. сначала к северу древняя колокольня Санта-Кроче, потом прямая, стройная и строгая башня Палаццо Веккьо, белая мраморная кампанила Джотто и красноватый черепичный купол Мария дель Фьоре, похожий на исполинский, нераспустившийся цветок древней, геральдической Алой Лилии; вся Флоренция, в двойном вечернем и лунном свете, была как один огромный серебристо-темный цветок» [Там же. С. 441]. Вечноцветущая и благоухающая Флоренция тождественна бессмертной любви Леонардо и Джоконды. Обаяние города - это обаяние Моны Лизы. Аромат Флоренции - это аромат любимой женщины. На своей картине Леонардо запечатлел не только Мону Лизу, но и любимый город. Появление Джоконды на страницах романа «Воскресшие боги» напоминает прилет чего-то еле уловимого: «Вдруг легкое дыхание ветра отклонило струю фонтана; стекло зазвенело, лепестки белых ирисов под водяной пылью вздрогнули. Чуткая лань, вытянув шею, насторожилась» [Там же. С. 426]. Конструкция «лепестки белых ирисов под водяной пылью», характеризующая возлюбленную Леонардо, синонимична той, с помощью которой Мережковский определяет Флоренцию, - «запах влажной пыли, как у ирисов». Загадка картины Леонардо - это тайна его любви и к Моне Лизе, и к Флоренции. «Запах влажной пыли» привлекает внимание Мережковского и в тосканской природе, и на острове любви, в царстве богини Венеры, о котором рассказывает Леонардо, и в мастерской самого художника, и на картине прославленного флорентийца. Один и тот же пейзаж, один и тот же запах раз за разом повторяются в романе Мережковского: описание природы - «Однажды, в конце весны 1505 года, был тихий, теплый и туманный день. Солнце просвечивало сквозь влажную дымку облаков тусклым, точно подводным (как в пещере. - М.Г.) светом, с тенями нежными, танцующими, как дым (водяной дым. - М.Г.) - любимым светом Леонардо, дающим, как он утверждал, особенную прелесть женским лицам» [6. С. 425]; описание царства любви - «А над самим островом - вечно голубое небо, сияние солнца на холмах, покрытых цветами, и в воздухе такая тишина, что длинное пламя курильниц на ступенях перед храмом тянется к небу столь же прямое, недвижное, как белые колонны и черные кипарисы (это облик Флоренции! - М.Г ), отраженные в зеркально гладком озере. Только струи водометов (ср. фонтан во дворе Леонардо. - М.Г ), переливаясь через край и стекая из одной порфировой чаши в другую, сладко журчат. И утопающие в море видят это близкое тихое озеро; ветер приносит им благовоние миртовых рощ.» [Там же. С. 430]; описание картины -«И, вместе с тем, была она призрачная, дальняя, чуждая, более древняя в своей бессмертной юности, чем первозданные глыбы базальтовых скал (ср. с описанием пещеры на острове любви. - М.Г ), видневшиеся в глубине картины - воздушно-голубые, сталактитоподобные горы будто нездешнего, давно угасшего мира (умершего, погибшего мира. - М.Г). Извилины потоков между скалами напоминали извилины губ ее с вечной улыбкой. И волны волос падали из-под прозрачно-темной дымки по тем же законам божественной механики, как волны воды» [Там же. С. 457]; описание мастерской художника - «День был солнечный, ослепительно-яркий. Леонардо задернул полотняный полог - и во дворе с черными стенами воцарился тот нежный, сумеречный свет - прозрачная, как будто подводная, тень, которая лицу ее давала наибольшую прелесть» [Там же. С. 445]. Восприятие Леонардо и Мережковского настолько обострено, что они ощущают запах воды, жизни, в том числе и вечной жизни на картине. Вода и картина, их ароматы дополняют друг друга, в этом контексте, перефразируя А.К. Толстого, речь идет и о цветах художества. Запахи влаги и картины, причем и природные и рукотворные, соседствуют в романе Мережковского. Иннокентий Анненский побывал во Флоренции летом 1890 г. Как оказалось впоследствии, это были мгновения счастья, связанные с поисками цветка мечты, скорее всего обретенного именно в «городе цветов»: «Как несчастный, осужденный искать голубого цветка, я, вероятно, нигде и никогда не найду того мгновения, которому бы можно сказать: «остановись -ты прекрасно» [7. С. 113]. Сын поэта задавался вопросом: «Нашла ли сложная и обреченная душа отца, хотя к концу его дней, свой «голубой цветок»?» [Там же]. И отвечал себе: «Не знаю. Едва ли. По крайней мере стихи его - одни из самых ярких по своей напряженной субъективности в русской лирике, иногда доходящие до жуткости «лирических документов», предположения такого не подтверждают.» [Там же]. Заметим, однако, что в лирике Анненского есть ряд стихотворений, объединенных образом лилии, белой лилии, которая традиционно считается символом Флоренции. Е.А. Некрасова полагает, что у Анненского это символ, который «лишен четкой конкретности» [8. С. 58], который «связывается с мучительными и одновременно возвышенными чувствами лирического героя» [Там же]. Думается, что доля конкретики, именно флорентийской конкретики, в этом символе все-таки есть. Флоренция и ее запах оказываются драматичными не только для героя А.К. Толстого, но и Анненского. В первом стихотворении цикла «Лилии» (1901), во «Втором мучительном сонете», город для автора, как и для многочисленных предшественников, запечатлелся в красоте цветка, в его равно ядовитом запахе жизни («обетованье») и смерти («утрата»): С тех пор в отраве аромата Живут, таинственно слиты, Обетованье и утрата Неразделимой красоты... [9. С. 74]. Беспокоящий аромат таится в ночном сне-сказке аллей, в дышащих расставанием-смертью растениях. Эпитет «серебряный» и его производные станут повторяющимися при характеристике флорентийских реалий в стихотворениях Анненского о городе цветов: И если чуткий сон аллей Встревожит месяц сребролукий, Всю ночь потом уста лилей Там дышат ладаном разлуки [Там же]. Дьявольская отрава аромата цветов в произведении соседствует с ароматом божественным, с ладаном разлуки. Флоренция - это город с неподражаемым ольфакторным кодом. Для автора стихотворения отравляющее воздействие цветка неотделимо от его божественной эманации. Лилии оказываются средоточием надежды на взаимность и на недостижимость этой взаимности, цветы пахнут новой встречей и разлукой, надеждой на жизнь и неизбежностью смерти, они дышат благовонно и отравляюще, божественно и дьявольски. Красоту цветов и их запахов нельзя разделить («неразделенной красоты»), нельзя разлюбить («живут любовью без забвенья»), нельзя чем-нибудь заменить («незаполнимые мгновенья»). Второе стихотворение цикла «Зимние лилии» сближается с первым и за счет мотива отравляюще-сладостного аромата, цветочного благоухания, и за счет эпитета «серебристый»: Серебристые фиалы Опрокинув в воздух сонный, Льют лилеи небывалый Мне напиток благовонный... [Там же]. И из кубка из живого В поэтической оправе Рад я сладостной отраве Напряженья мозгового... [Там же]. Запах незабываемых впечатлений в первом стихотворении дополняется запахом воспоминаний во втором произведении, но и в том и в другом случае речь идет об ароматах жизни. Отрава аромата в первом случае соотносится со сладостной отравой благовонного напитка, пробуждающего память, во втором: Живут любовью без забвенья Незаполнимые мгновенья. [9. С. 74]. В белой чаше тают звенья, Из цепей воспоминанья, И от яду на мгновенье Знаньем кажется незнанье. [Там же. С. 75]. Во втором этюде обыгрывается также форма цветка, уподобляемого фиалу, кубку, чаше. Чаша, надо отметить, - это не только форма лилий, но и конфигурация самой Флоренции, которая находится в пространственном углублении. Мотивы воспоминаний и мрачного дуновения, смертельного дыхания возникают в третьем стихотворении цикла - «Падение лилий». Название произведения в этом смысле говорит само за себя. Лилии оказываются в ситуации гибели, издающими запах смерти. Аромат жизни и ее бессмертных мгновений превращается в аромат смерти. Эпитет «серебряный» присутствует в этом стихотворении, как и в двух предыдущих. Тени-воспоминания сгорают в огне камина так же, как и сами цветы, но на миг они оживают вновь: Падут минутные строенья: С могил далеких и полей И из серебряных аллей Услышу мрака дуновенье. [Там же]. Осеребренная светом месяца аллея дышит смертью. И запах этот можно, как парадоксально подчеркивает Анненский, услышать. Это аромат мрака, смерти, вянущих цветов: Чтоб ночью вянущих лилей Мне ярче слышать со стеблей Сухой и странный звук паденья [Там же]. Запах увядания и тления возникал, как мы помним, и в повести А.К. Толстого. Это хорошо соотносится с представлением о Флоренции как городе контрастов. «Услышать» можно не только аромат, но и цвет («ярче слышать») умирающих цветов. Парадоксальность, феноменальность, чудесность - это все характеристики Флоренции в русской литературе о городе цветов начиная с XV столетия, как мы пытались подчеркнуть ранее. В стихотворении «Еще лилии» (1923) также возникает образ лилий, но не увядших, не сгоревших, а обреченных на бессмертие, на вечную жизнь, не утративших своего благовония. Мотив незабываемого присутствует и в этом произведении. Единственным напоминананием о прошлой земной жизни для лирического героя в ином мире оказываются запах лилии и форма этого растения: Цветов мечты моей мятежной Забыв минутную красу, Одной лилеи белоснежной Я в лучший мир перенесу И аромат и абрис нежный [9. С. 174]. А. Блок в письме к матери от 23 февраля 1909 г. сообщает, что он с женой собирается ехать в Венецию и Флоренцию [10. С. 161]. Поэт заранее предполагает, что это путешествие ознаменуется новыми произведениями: «Новых стихов нет пока. А вот, я думаю, в Венеции, Флоренции, Равенне и Риме - будут» [Там же. С. 163]. Городу цветов Блок действительно посвятил целый лирический цикл, состоящий из семи стихотворений49. В первом произведении, «Умри, Флоренция, Иуда.» (май - июнь 1909), возникает не просто упоминание о запахе роз, но о трупном запахе этого цветка, о запахе смерти, который преследует поэта: Гнусавой мессы стон протяжный И трупный запах роз в церквах -Весь груз тоски многоэтажный -Сгинь в очистительных веках! [11. Т. 3. С. 69]. Автор противопоставил запах водяной пыли и приглушенный свет творца Джоконды и Мережковского, свидетельстующие о жизни, желтой пыли и запаху гари, недвусмысленно указующих на смерть: Всеевропейской желтой пыли Ты предала себя сама! [Там же]. Звенят в пыли велосипеды Там, где святой монах сожжен, Где Леонардо сумрак ведал, Беато снился синий сон! [Там же]. Синий цвет ассоциативно напоминает и о поисках И. Анненским голубого цветка во Флоренции. Сине-голубая цветовая гамма появляется также в очерках Блока «Немые свидетели» и «Маски на улице»: «Из глубины обнаженных ущелий истории возникают бесконечно бледные образы, и языки синего пламени обжигают лицо [10. Т. 5. С. 306-307]; «Только на горах, в соборах, могилах и галереях - прохлада, сумрак и католические напоминания о мимолетности жизни» [Там же. С. 307]; «А голубые ирисы в Кашинах - чьи это маски? Когда случайный ветер залетит в неподвижную полосу зноя, все они, как голубые огни, простираются в одну сторону, точно хотят улететь» [10. Т. 5. С. 306]. Витающий над Флоренцией торговый дух, о котором Леонардо в романе Мережковского только упоминает с неудовольствием, как мы отмечали («... голос, как у площадной торговки, и пахнет, как из лавки продавца духов»), берет верх в стихотворении А. Блока, растоптанные лилии, вероятно, также и реалистически, и метафорически должны издавать запах увядания и смерти: Ты пышных Медичей тревожишь, Ты топчешь лилии свои, Но воскресить себя не можешь В пыли торговой толчеи! [11. Т. 3. С. 69]. Флоренция святая превращается во Флоренцию-изменщицу, в площадную синьору, туман и влага - в зной и огонь. Запах влажных ирисов трансформируется в запах дымных, опаленных, пахнущих гарью ирисов во втором стихотворении цикла, написанном в июне 1909 г.: Флоренция, ты ирис нежный; По ком томился я один Любовью длинной, безнадежной, Весь день в пыли твоих Кашин? [Там же. С. 70]. Но суждено нам разлучиться, И через дальние края Твой дымный ирис будет сниться, Как юность ранняя моя [Там же]. Третье стихотворение цикла «Страстью длинной, безмятежной» (июнь 1909) построено на контрасте воды и огня, запаха влаги и дыма. Ирис дымный в этом стихотворении соседствует с ирисом, издающим благовоние, душа автора пребывает и в огне страсти («занялась»), и в тишине и покое водной глади («безмятежной», «благовония струя»): Страстью длинной, безмятежной Занялась душа моя, Ирис дымный, ирис нежный, Благовония струя... [Там же]. А. Гумилева вспоминала, что в 1911 г. Н. Гумилев «задумал путешествие в Италию. Но всегда его что-то задерживало: осенью этого же года он основал с Сергеем Городецким Цех поэтов. Только весной 1912 г. ему удалось исполнить свою мечту и поехать в Италию» [12. С. 121]. Итогом посещения города цветов стали стихотворения «Фра Беато Анджелико» (1912), «Флоренция» (1913), «Сон» (1918). Н. Гумилев назвал свое итальянское стихотворение «Флоренция» (1913), не упомянув, однако, имени города в его тексте: О сердце, ты неблагодарно! Тебе - и розовый миндаль, И горы, вставшие над Арно, И запах трав, и в блеске даль [13. Т. 1. С. 366]. Флоренция Гумилева - это не только «настоящий» и «вечный» город, это не только горы, Арно, розовый миндаль и даль в блеске, но это еще и место оживающего прошлого, времен казненного флорентийского проповедника и двух костров, напоминающих зверей: Один - как шкура леопарда, Разнообразен, вечно нов. Там гибнет «Леда» Леонардо Средь благовоний и шелков [Там же]. Другой, зловещий и тяжелый, Как подобравшийся дракон, Шипит: «Вотще Савонаролой Мой дом державный потрясен» [Там же]. Именно такая противоречивая Флоренция запечатлелась в сердце Гумилева: прошлая и настоящая, ликующая и скорбящая. Произведение поражает узнаваемой простотой, безыскусственностью ароматов города цветов, естественными запахами воды, реки, травы, которым противостоят запахи «благовоний», как у Мережковского («...пахнет, как из лавки продавца духов»). Однако здесь присутствуют не ароматы старинных картин, как у автора романа «Воскресшие боги» («...запах влажной пыли, влажный как у ирисов, смешанный с едва уловимым свежим запахом лака и красок очень старых картин»), а запахи дыма и гари от костров, пожирающих картину Леонардо и Савонаролу. Они напоминают и о костре, на котором был казнен флорентийский проповедник в первом стихотворении цикла А. Блока («Там, где святой монах сожжен»), и о дровах, горящих в камине у И. Ан-ненского и порождающих воспоминания о городе цветов («В камине вьется золотая / Змея, змеей перевитая» [9. С. 75]), и о горячке, в которой пребывает герой А. Толстого в конце поэмы («...меня - то жаром жгло, / То вздрагивал я, словно от морозу...»). Эталонное описание ароматов Флоренции, на наш взгляд, содержится именно в романе Д.С. Мережковского «Воскресшие боги». Оно обусловлено мыслью автора о бессмертии Флоренции и одного из ее символов -картины Леонардо да Винчи «Джоконда». Город цветов вечен в равной степени, как вода, источник жизни, и старинная картина, запечатлевшая жизнь. Мысль о несокрушимости истинных произведений искусства и Флоренции представлена также в воспоминаниях А.К. Толстого и его поэме «Портрет», хотя соображения героя, мальчика, названного произведения и самого автора, зрелого человека, отличаются друг от друга. Поиски гармонии героем поэмы оборачиваются обретением ее автором в конце его жизни, вопреки надвигавшейся смерти. Для И. Анненского, А. Блока и Н. Гумилева образ Флоренции с ее ароматами дисгармоничен, контрастен, так как запахи, свидетельствующие о благополучии и неизменной жизни, остались в прошлом, а в настоящем буйствуют ароматы, говорящие о бездуховности и неотвратимой смерти.

Ключевые слова

Флоренция, ароматы, жизнь, смерть, вода, ирис, лилия, роза, огонь, дым, Florence, scents, life, death, water, iris, fire, smoke

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Гребнева Марина ПавловнаАлтайский государственный университет р филол. наук, профессор кафедры общей и прикладной филологии, литературы и русского языкаgrmarinagr@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Толстой А.К. Собрание сочинений : в 4 т. М., 1980. Т. 4.
Батюшков К.Н. Сочинения : в 2 т. М., 1989. Т. 1.
Дельвиг А.А. Сочинения. Л., 1986.
Тютчев Ф.И. Фет А.А. Стихотворения. М., 1988.
Гиппиус З. Живые лица: Воспоминания. Тбилиси, 1991.
Мережковский Д.С. Воскресшие боги (Леонардо да Винчи). М., 1993.
Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология : ежегодник. 1981. Л., 1983.
Некрасова Е.А. А. Фет, И. Анненский: Типологический аспект описания. М., 1991.
Анненский И. Стихотворения и трагедии. Л., 1990.
Блок А. Собрание сочинений : в 6 т. Л., 1983.
Блок А. Собрание сочинений : в 6 т. М., 1971.
Николай Гумилев в воспоминаниях современников. Париж ; Нью-Йорк ; Дюссельдорф, 1989.
Гумилев Н. Сочинения : в 3 т. М., 1991.
 Ароматы жизни и смерти в произведениях русских авторов о Флоренции | Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2018. № 54. DOI:  10.17223/19986645/54/11

Ароматы жизни и смерти в произведениях русских авторов о Флоренции | Вестн. Том. гос. ун-та. Филология. 2018. № 54. DOI: 10.17223/19986645/54/11