«Группа интересов» против «элиты»: теория А. Бентли в контексте взглядов элитистов (Г. Моска, В. Парето, Р. Михельс) | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2016. № 3 (35). DOI: 10.17223/1998863X/35/19

«Группа интересов» против «элиты»: теория А. Бентли в контексте взглядов элитистов (Г. Моска, В. Парето, Р. Михельс)

Освещаются основные направления заочной полемики между А. Бентли, одного из родоначальников теории «групп интересов», и традиционными исследователями-элитистами. Производится попытка согласования фундаментальных позиций различных авторов для выведения некоего интегративного определения современной политической элиты и ее значения в обществе.

Interest groups" versus "elite": theory of A. Bentley in the context of classic elitist views (G. Mosca, V. Pareto, R.pdf Несмотря на то, что категория «политическая элита», широко используемая в гуманитарных дисциплинах, до сих пор не имеет конвенционального определения, она широко обсуждается в научном мире и прочно связана с целым рядом сложных вопросов практической политики. Особый интерес в связи с этим вызывает соотнесение идей плюралистов, таких, к примеру, как А. Бентли, с классической элитистской теорией, представленной Г. Мос-кой, В. Парето и Р. Михельсом. Какие противоречия и точки соприкосновения существуют между этими позициями? Насколько они применимы к современному социологическому и политическому анализу? Каждый из этих вопросов заслуживает отдельного внимания. С позиций современной политической теории можно утверждать, что в самом общем виде политическая элита - это немногочисленная группа, занимающая лидирующую позицию в политическом процессе и на основе профессиональных критериев и собственной квалификации осуществляющая политическую или государственно-управленческую деятельность. На этом уровне она де-факто монополизирует в своих руках ключевые ресурсы и полномочия в обществе, определяя стратегию развития и оказывая влияние даже на конфигурацию социальных интересов и предпочтений, в т.ч. через непосредственное участие в выражении этих интересов и регулировании баланса сил. Кроме того, элита отвечает за воспроизводство и переоценку кол-лективныхценностей [1. С. 120]. Однако формированию такого общего представления - по большей части, функционально, а не сущностно ориентированного, - предшествовали интенсивные дискуссии и многочисленные разночтения в интерпретации термина. Сходясь в представлении об обособленности элиты или управленческого сообщества, исследователи чаще всего расходятся во мнениях относительно критериев отбора и рекрутинга состава этой социальной группы, характера ее обособленности и пр.: для элитистов члены группы так или иначе увязываются с концептом лидерского "возвышения", для функционалистов или плюралистов - скорее с теорией конституентов [2] или структурной конфигурацией политического процесса. Для традиционной элитистской теории формирование такого сообщества так или иначе было связано с сюжетами «избранности» или значимых отличий: меньшинство, обладающее уникальными характеристиками или ресурсами, выделялось не только в политической среде, но и в культуре, спорте, науке и пр. Вне зависимости от сферы или отрасли элита обладала высокой организованностью и авторитетом, которые гарантировали ей сохранение уникальной позиции и уникального же статуса. Итальянский социолог В. Парето выделял два критерия типологизации элит: для него она, во-первых, разделялась на элиту правящую и элиту «не правящую», а во-вторых, дробилась на представителей-«львов» и представителей-«лис» [3. С. 43]. Первый критерий обозначал то, что не все участники элитарных групп обладают равным доступом к ключевым институтам и структурам государственной власти; второй знаменовал отличие в технологиях, используемых для действий внутри и вне элитарных групп. «Львы», в представлении Парето, склонны к инновациям, решительным действиям, авантюризму (но в пределах консервативных идеологических конструкций), а также жестким техникам администрирования; «лисы» же наиболее ярко проявляют себя в нестабильных ситуациях, осторожны, склонны к манипуляциям, популизму и тайным соглашениям. В зависимости от общественной и политической конъюнктуры каждый из типов элиты усиливается или ослабляется, находясь с другими в состоянии более или менее устойчивого равновесия. Кроме того, Парето предполагал, что стабильность и равновесие в политическом процессе достигается лишь при условии постоянной смены элиты: каждая элита обладает определенным «жизненным циклом», по завершении которого уступает свои статусные позиции. Вся история человечества, в представлении итальянского социолога, - это история постоянной элитарной ротации: одни лидеры и вожди сменяют других, сословия уступают место другим сословиям, и в результате цикличности достигается не только баланс сил, но и прогресс социальных отношений. По представлениям Г. Моски, выделявшего в общественном пространстве даже не элитарные группы, а сравнительно монолитный «политический класс», его развитие предопределяется двумя одновременно наличествующими тенденциями: аристократической и демократической. Первый тренд, аристократический, заключается в стремлении представителей политического класса зафиксировать достигнутое господство и обеспечить его воспроизводство даже в поколенческом измерении, передав власть своим потомкам или хотя бы преемникам: «Все правящие классы стремятся стать наследственными если не по закону, то фактически» [4. С. 296]. Демократическая же тенденция, сохраняющая некое равновесие противоположных по своей направленности сил, представляет собой перманентный «социальный лифт» наиболее выдающихся представителей управляемого класса в класс политический - таким образом, происходит стабилизация и качественное обновление элиты, повышающее ее адаптивные способности. Г. Моска предполагал, что наряду с профессиональными компетенциями и знаниями, существенно влияющими на принадлежность человека к корпусу политического класса, сплоченность последнего достигается также благодаря имеющейся внутренней структуре и культурному единомыслию. Развивая традиционную для элитистских представлений «теорию черт», представляющую необходимые для представителя элиты (или политического класса) качества, Моска выделял три ключевые характеристики: для него это были военная доблесть (1), богатство (2) и некая сакральность, священность (3). В этом отношении Моска не производил редукции: сакральностью могли обладать не только священники, но и ученые, а богатство, к примеру, могло быть связано с элитарной позицией и обратной связью - когда богатство было производной, а не первообразной нахождения в составе политического класса («богатство создает политическую власть точно так же, как политическая власть создает богатство» [5. С. 188]). В значительной степени Моска предвидел многие куда более поздние концепции элиты, опередив своих коллег и современников. Выделяя впоследствии внутри политического класса специфическую группу класса «правящего», Моска наделял последний особой формой самосознания и самоидентификации - «политическим сознанием». Для него это самосознание выражалось, в первую очередь, в возможности класса обозначить некую «формулу правления» - ключевую идею, при помощи которой будет достигнута необходимая легитимность и социальный гомеостазис. Кроме того, «политическое сознание», в отличие от факта обладания материальными благами (к примеру, средствами производства), позволяло более эффективно решать внутригрупповые конфликты - именно самоидентификация политического класса была основой для достижения соглашения и компромиссов. Моска, в отличие от В. Парето или Р. Михельса, придавал куда большее значение не личностным качествам, а достигнутому коллективному опыту, сформированной «классовой культуре», некоему чувству «призвания» и «долга» (похожих на те явления, которые описывал X. Ортега-и-Гассет). Немецкому социологу Р. Михельсу принадлежит авторство своеобразного общественного закона, ныне известного как «железный закон олигархии» или «железный закон олигархических тенденций». В представлении его автора, данное правило указывает на устойчивый тренд любых форм политической организации трансформироваться от демократических образцов к авторитарным: по мере уточнения полномочий, распределения ресурсов и ответственности в структуре появляются командные органы и руководящее ядро, которые, по сути, представляют собой ту же самую «олигархическую», или элитарную группу. Так, особые привилегии и прерогативы получают партийная верхушка, университетские руководители и ведущие чиновники.. Отсюда и выводится пессимистичная максима: сама «организация порождает господство избранных над теми, кто их избирает» [6. С. 57]. По мнению Михельса, де-факто любая политическая система для воспроизводства и стабилизации должна обладать четко структурированной бюрократической организацией, выведенной, кроме прочего, из традиционных электоральных циклов (в этом отношении взгляды Михельса были сходны с «политико-административной дихотомией» В. Вильсона). Наличие подобных обстоятельств может способствовать стремительной «консервации» политических верхов и перерождения их в полунаследственную элиту, приватизирующую имеющиеся институты: обособленная группа постепенно начинает рассматривать власть в качестве своего уникального и неотчуждаемого ресурса. Общество же, рассматриваемое Михельсом через призму неорганизованных и некомпетентных «масс», неспособно к самостоятельной политической деятельности, и именно эта инертность дает дополнительное основание для олигархических трендов в руководстве [6. С. 60]. Радикальный взгляд Михельса, впрочем, частично совпадает с взглядами его старшего коллеги и отчасти учителя Г. Моски: олигархическое обособление требует от политиков функциональной специализации и действительно значимых особых компетенций, которые позволяют закрепить преимущество, имеющееся у элиты в результате пассивности и инертности ее окружения. Однако эти навыки и способности для Михельса означают и то, что на их основе группа руководителей обособляется, формирует особую зону контактов и связей, изолируется от остального общества [7. С. 103]. Общим представлением трех названных авторов было то, что формирование элиты - «львов» и «лис», политического класса или олигархических групп - происходит естественным образом и опирается, тем самым, на сущностные характеристики самого общества. Какими бы уникальными качествами не обладала элита, теория черт в применении к ней обладает одним важным нюансом - люди с выдающимися характеристиками обособляются в силу естественного хода вещей, природы человеческой самоорганизации и коллективных институтов. В отличие от элитистов, представители плюралистического направления политической теории полагают, что подобный посыл лишь частично применим к социальной реальности. Плюралистическая интерпретация действительно ограничивает некое классическое видение демократического политического участия, однако не с позиций взаимоотношений «элиты» и «массы», а с точки зрения того, что защита интересов осуществляется специфическими «группами давления», которые агрегируют и артикулируют имеющиеся взгляды, формируя полицентричные властные отношения. Человек по отдельности действительно ограничен многими факторами, но группа как результат деятельности некоторого числа индивидов способна преодолеть эти ограничения: сущностные характеристики политического участия, таким образом, действительно вбирают в себя некие коллективистские и стратификационные идеи, но в позитивном для человека и общества ключе. Так, один из классиков плюрализма А. Бентли предполагал, что именно группа, а не отдельная личность, является основным участником социальных отношений, в результате чего политику стоит воспринимать и как процесс, и как результат взаимодействия различных сообществ. Под «группой давления» Бентли понимал «такое объединение граждан», которое следует рассматривать «не как абстрактную физическую единицу общества, а как массовую деятельность», задаваемую коллективно разделяемым интересом («нет такой группы, у которой не было бы своего интереса») [8. С. 221222]. Политический процесс и даже государственное управление представляют собой, по сути, постоянное и устойчивое взаимодействие или столкновение различных сообществ, защищающих свои интересы: «Осуществляется давление олицетворяемых ими общественных сил на политико-административные институты с целью принудить их подчиниться воле указанных групп интересов» [9. С. 48]. Для Бентли и других плюралистов несомненным представляется феномен циркуляции и ротации властвующих, но вызван он не внутренними отношениями внутри обособленной (и уж тем более естественно обособленной) группы, а общей социальной конъюнктурой, которая серьезно влияет и на обсуждаемые вопросы, и на влиятельность тех или иных групп давления, и на распределение ресурсов. Именно взаимодействие разнообразных групп порождает структуру политического властвования, динамику общественных отношений, механизмы государственного администрирования и пр. Неотъемлемым элементом анализа заочной полемики элитистов и плюралистов должен, бесспорно, являться исторический контекст, который, так или иначе, предполагает наличие «групп давления» в обществе более современном и динамичном, нежели характеризующееся сословно-элитарными механизмами. Вместе с тем элиты как категория анализа используются и сегодня, хотя, пожалуй, феномен «групп давления» является объективным признаком усложнения социальной структуры и социальной стратификации; главным основанием для этого являются, по всей видимости, имеющиеся у населения ценностные ориентации и установки политической культуры. Бесспорно, группы давления характеризуются большей степенью удаленности и достаточно низкой (в сравнении с элитой) интенсивностью контактов с формальными государственными институтами. «Элита» выступает сегодня как не вполне определенная категория лиц, находящихся в ближнем окружении политических лидеров, - категория скорее номинальная, нежели реальная, категория, не обладающая теми признаками, которыми наделял ее, к примеру, Г. Моска. Бесспорно, потенциал влияния на политические и государственные решения у представителей такого рода «элиты» выше, но «группы давления» институционально (пусть даже не всегда в формальном отношении) устойчивее, и хотя они больше разделяются по отраслевым сегментам, чем влиятельные «латентные администраторы» элиты, тем не менее их действия более измеримы, прогнозируемы и системны. Как и полагается номинальной группе, «элита» не включает в себя «группы давления» в полном составе, даже если на уровне обывательского восприятия те или иные отраслевые круги («семибанкирщина») обладают подобным влиянием. Внутри «групп давления», надо полагать, также действует «железный закон олигархии» Р. Михельса: в «элиту» включаются только наиболее яркие формальные или неформальные лидеры группы, и эта точка соприкосновения является еще одной интересной смычкой элитистских взглядов и современного плюрализма. Дело в том, что важной характеристикой, объединяющей «группы давления» и политическую элиту, является корпоративистское начало - означающее, как минимум, наличие у обособленного сообщества более или менее развитых форм самоидентификации и самосознания. В современных условиях «элита» обладает куда меньшей степенью выраженности этого ценностного начала, нежели «группа давления», - отчасти в силу временного (неустойчивого) характера, отчасти в силу только рациональных соображений (в то время как «группы давления» часто приобретают вид объединенных близкими убеждениями «коалиций поддержки», как их описывал П. Сабатьер) [10]. Это ограничивает ее структурное воспроизводство и серьезно снижает сам вес «элиты»: именно отсутствие самосознания не позволяет политическому истеблишменту переродиться в качественно «реальное» сообщество. Это отличие крайне важно для современного политического анализа, причем как в теоретическом, так и в прикладном отношении, - разница в применении понятий «элиты» или «группы давления» как исследовательской категории приводит к неоднозначным результативности и валидности различных разработок. Научно значимые и инновационные результаты в современных гуманитарных исследованиях должны быть неразрывно связаны с качественными, наукоемкими и актуальными инструментами - каковым в настоящее время, по всей видимости, является плюралистическая интерпретация политического процесса, а не классический элитизм.

Ключевые слова

pluralism, political thought, elitism, плюрализм, elite, advocacy group, элитизм, политическая мысль, элита, группа интересов

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Колядин Андрей МихайловичМосковский государственный университеткандидат политических наук, преподаватель факультета политологииandy@list.ru
Всего: 1

Ссылки

Bentley A. The Process of Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1967.
Шапиро И. Демократия игражданскоеобщество // Полис. 1992. № 4. C. 45-51.
Соловьев А.И. Принятие и исполнение государственных решений. М.: Аспект пресс, 2014.
Михельс Р. Необходимость организации // Диалог. 1990. № 3. С. 55-60.
Малинкин Н. Теория политической элиты Р. Михельса // Социологический журнал. 1994. № 3. С. 97-117.
Политология: хрестоматия / Под ред. М.А. Василика. М.: Гардарики, 2000.
Моска Г. Правящий класс // Социологические исследования. 1994. № 10. С. 187-197.
FiedlerF.E. Leadershipro. New York: General Learning Press, 1971.
Ашин Г.К. Современные теорииэлиты. M.: Международные отношения, 1985.
Макарин В.А. Факторы устойчивости российской политической элиты // Вестник Санкт-Петербургского государственного университета, серия 6 Политология. Международные отношения. 1998. № 3(20). С. 118-121.
 «Группа интересов» против «элиты»: теория А. Бентли в контексте взглядов элитистов (Г. Моска, В. Парето, Р. Михельс) | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2016. № 3 (35). DOI: 10.17223/1998863X/35/19

«Группа интересов» против «элиты»: теория А. Бентли в контексте взглядов элитистов (Г. Моска, В. Парето, Р. Михельс) | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2016. № 3 (35). DOI: 10.17223/1998863X/35/19