Социально-философские основания науки: системно- коммуникативный подход | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2018. № 44. DOI: 10.17223/1998863Х/44/5

Социально-философские основания науки: системно- коммуникативный подход

Опираясь на идеи немецкого социолога Никласа Лумана, авторы статьи пытаются реконструировать эпистемологическое содержание понятия научной коммуникации, разрабатываемое в рамках системно-коммуникативного подхода для анализа науки. Рассматриваются классические проблемы философии науки в их коммуникативной интерпретации. Авторы ставят вопрос об основаниях науки, под которыми понимаются особого рода лимитации человеческого общения: понятия, теории, методы. Все эти основания понимаются как особого рода программы, делающие возможным достижение алгоритмических процедур проверки теории, их сравнений и научных объяснений. В статье реконструируется понятие научной проблемы и ее решения в коммуникативной перспективе, анализируются процедуры публикации научных текстов, понятия дисциплинарности и междисциплинарности.

Sociological and philosophical foundations of science from the point of view of a system-communicative approach.pdf Ключевая задача любой научной теоретизации состоит в проблеме начал конструирования теории. Ученый задается вопросами о том, что же лежит в основе предмета теоретизации? Является ли такое начинание произвольным или все-таки сам предмет определяет последовательность шагов по реконструкции его теоретического описания? С каких понятий и слов нужно начинать исследование? Со свойств предметов или свойств субъекта, наблюдающего этот предмет? С сущностей или самих вещей? Начинать ли с родовидовых определений по классической логике включающих друг друга понятий или использовать логику взаимно исключающих понятий, т.е. диа-лектику?4 В этой дискуссии особую позицию занимает немецкий социолог Никлас Луман, который, собственно, и разработал современный системно-коммуникативный подход не только к исследованию общества, но и к изучению социальной системы науки. С его точки зрения, а также следуя кон- „2 структивистской методологии , в качестве таких начал-основании исследования следует использовать различения, причем такие различения, в которые встроено некое предпочтение. Например, различение мужчины и женщин само по себе еще не указывает на предпочтения, между тем в различении системы и внешнего мира таковое предполагается. Ведь сама система и есть фактическое различение или, лучше сказать, различение внешнего мира и системы. В таком различении встроенность предпочтения в пользу внутреннего (системного) фокуса различения система / внешний мир представляется нормальным, ведь сама система самим фактом того, что она воспроизводится, создает себе (т.е. наблюдает, обсуждает) свой внешний мир как предмет своего обсуждения. Последний является внешним лишь номинально, ведь он есть результат его информационной переработки в операциях той или иной системы (ментальных актах психики, коммуникациях социальной системы, восприятии, пищеварении и т.д.). Этот мир предстает дефинитивно более сложным, чем тот, что в системе коммуникаций (каковой является наука) перерабатывается в виде мира (как тема коммуникации). Отсюда триединый порядок начальных оснований научного исследования. Комплексность - различие - понятие Различение выступает средством редукции комплексности внешнего мира, в результате которого единство последнего (с точки зрения системы) предстает в качестве понятия. Понятие есть наблюдательное средство конструировать не только единство вещей внешнего мира, но и единство самой науки, когда формулируют понятие самого понятия. Луман не считает чем-то неприемлемым понятийное (и, как следствие, круговое) определение понятия, в отличие, скажем, от У. Куайна, который полагал, что понятие синонимии не может быть прояснено, поскольку в определении понятия синонимии уже применяются синонимы5. Ведь здесь возникает парадокс: сначала нужно прояснить понятие, прежде чем его правильно применять! Но прояснение понятия предполагает его круговое и недопустимое, с точки зрения Куайна, применение. Для Лумана круговое обоснование понятий является неизбежным и продуктивным. Так и понятие системы определяется через понятие системы, понимаемой как процесс различения системы и внешнего мира [3]. Однако для определения правильности «оснований науки» (как и для определения истины) не могут быть применены традиционные критерии соответствия, корреспондентности, адекватности. Как вообще может функционировать этот критерий, если смысл научных операций состоит в разложении данных, их перекомбинировании в поисках и конструировании инноваций? Таковым критерием «правильных оснований науки» может служить когерентность знания в стиле холизма П. Дюгема и У. Куайна. Но и этот критерий когерентности недостаточен. Ведь он и сам не должен пониматься как абсолютное значение, но должен допускать свой анализ и перекомбинирование в новые инновативные критерии. Очевидно, что и сам этот критерий правильных оснований науки становится правильным основанием науки. В системно-коммуникативной теории науки комплексность - это критерий отбора базовых единиц (понятий) и комплексных единиц науки (теорий). Оцениваться как «лучшая» должна та теория, которая использует понятия, благодаря которым теории создают себе больший наблюдательный обзор6. Так и системно-коммуникативная теория науки видит и саму себя (а не только свой предмет) как свой предмет, и значит, отвечает критерию комплексности. Основанием построения своей логики форм Спенсер-Браун обозначает «инструкцию»: «проводи различение». Но это различение как инструмент и «слепое пятно» процесса конструирования само никак не маркировано, ведь наблюдатели всегда сосредоточены на объектах наблюдения, но не на средствах этого наблюдения7. С каких же различений следует начинать? Какие различения должны быть приоритетны: «слов и вещей» или все-таки «начала и конца»? Как избавиться от произвола в запуске того или иного наблюдения (т.е. обозначения посредством различений)? Спенсер-Браун полагает, что в первую очередь необходимо узнать, кто же (какая коммуникативная система) проводит различение, и как следствие - обозначение8. Понятие понятия: родовые и видовые свойства В результате различений образуются понятия9. При том, что и понятие понятия требует своего различения: научные понятия должны быть отличены от слов. В отличие от слов смысл понятий не требует контекста, в котором они бы получали свое определение10. Понятия, напротив, сами задают свой собственный контекст. При этом отношения понятий и слов воспроизводят дуальный характер самой науки, которая, благодаря собственному уникальному кодированию, является обособленной системой, но при этом все-таки остается системой общества. Это макросоциологическое положение дел призвано объяснить то загадочное микросоциологическое обстоятельство, что естественный язык (т.е. слова, но не понятия) всегда в том или ином виде сохраняет свое присутствие в научных текстах, в том числе в высокоформа-лизованных логических и математических исследованиях. Именно слова естественного языка, а не понятия, связывают науку с ее внутренним внешним миром - обществом в целом11. Но, помимо родовой функции понятий (отличить научные тексты от непонятийного использования языка), большее значение несет другая, более специфическая функция. Она состоит в том, чтобы регулировать область предложений, способных быть истинными. Именно понятия выступают главными условиями истинности, а вовсе не опыт или сам предмет или первичные опытные данные, представленные в виде разного рода протокольных предложений. Эта функция понятий, ограничивающая истинностные условия предложений науки и определяющая условия возможности истины (почти в кантовском смысле) и сама является еще одним элементарным основанием науки, которое Луман называется лимитацией. Все предложения науки должны быть ограничены с помощью вопроса о том, чего мы не можем знать? Лимитация как функция коммуникативного запрета Принцип лимитации обнаруживает свои функциональные аналогии (и тем самым обнаруживает поясняющую метафору) и в других коммуникативных системах. Например, в экономике мы имеем дело с ограниченностью ресурсов и, как следствие, с конкуренцией. В политической системе взаимоограничение ветвей власти имеет конститутивное значение как условие возможности коллективно-обязательных политических решений. В философии этот вопрос ставится применительно к условиям возможности познания. Мы можем что-то знать, поскольку знаем, что что-то знать не можем. В науке принцип лимитации задает общую рамку возможности истинностных суждений. Речь, например, может идти о принципе ограничения скорости света как запрете на теоретизацию и физическое моделирование физических систем, движущихся быстрее скорости света. Все, кто не соблюдает этот принцип, исключаются из научного дискурса и не акцептируются как участники коммуникации. Законы термодинамики (принцип энтропии) ограничивают не только коммуникацию, но и практические попытки создания вечного двигателя, тем самым оптимизируя ресурсы науки. Посредством лимитаций генерируется память социальной системы. Через память, словно своеобразные табу, вводится то, что запрещено к истинностному определению, но именно поэтому все-таки тематизируется и хранится в памяти системы. Речь снова идет о процедуре re-entry (повторного включения исключенного) как способе сохранить другую сторону различения, чтобы вообще мочь осуществлять различения со встроенными преференциями. Такая лимитация обеспечивает системность коммуницирования, облегчает подсоединение (выбор и акцептацию) научных предложений. Ведь без такой общей рамки (лимитации) возможностей подсоединения претендующих на истинность высказываний было бы слишком много. Вспомним старый парадокс ворона12. Как лимитировать нам в этом случае поиски истины? Отправляться в поле в поисках птиц и лимитировать все остальные возможности исследования или практиковать орнитологию за письменным столом, рассматривая все остальные нечерные предметы (ботинки, перчатки и т.д.)? Ответ, казалось бы, очевиден. Но возможность логически-эквивалентной процедуры, вытесненной из научной практики посредством лимитации, говорит о многом. О том, например, что, как только вводится лимитация «ищи нечерного ворона и только ворона», вводится и понятие мира - как необходимое следствие научных лимитаций, как горизонт лимитации, как совокупный мир всех черных и нечерных объектов. В этом смысле именно процедура лимитации порождает то, что можно назвать миром, а вовсе не мир сам по себе обладает свойствам лимитации. Лимитация -это некое внутрисистемное ограничение, накладываемое на массивы возможностей поведения и коммуникации. В своем самом широком понимании она принимает вид принципа двойной контингентности. Из этого вполне банального общекоммуникативного принципа13 в рамках каждой коммуникативной подсистемы возникают его спецификации. В политике формулируется принцип всеобщего блага, ограничивающий произвол власти, в экономике ограничены возможности распределения ресурсов, в религии понятие Бога, предоставляя свободу воли, одновременно накладывает ограничения на теологические интерпретации. Лимитация как общее название специфических формул контингентности, собственно, и служит разделительной чертой между комплексностью самой системы и неопределенной сложностью, которую принято называть миром. Лимитация - это то состояние, в которое вступают системы, выстраивая свои отношения с так называемой реальностью. Вопрос лишь в определении того, кто же участвует в этой двойной контингенции? И ответ опять очевиден: теории и методы. Именно последние, будучи сами по себе произвольными в их отношениях с реальностью, встречаясь друг с другом, лимитируют собственные и чужие ресурсы и возможности наблюдения этой реальности. Методы как медиа, теории как формы Ключевое различение науки, дистинкция теории / методы, обеспечивает главную функцию научной системы - редукцию наукой комплексности внешнего мира. Доступ к реальности внешнего мира опосредован взаимной лимитацией, которую теории и методы накладывают друг на друга. Для интерпретации этих отношений Луман использует теорию медиа восприятия14Фрица Хайдера. Медиа определяются как совокупность свободно сцепленных элементов, на которую наблюдателем накладывается форма - некое жесткое сцепление отобранных элементов, делающее доступным в каком-то оформленном виде сам ненаблюдаемый и недоступный медиум. Так, слова образуют медиум языка, который во всем своем массиве был бы недоступен коммуникативному наблюдению, поскольку никто не рассматривает в виде содержания сообщения весь язык. Однако всякая актуализация языка в виде конкретной речи предстает в форме жестко связанных в предложения слов. Но и предложения предстают в роли медиа в отношении форм более высокого порядка - текстов. Медиа всегда предстают в виде субстрата, имеющего количественный характер (числа, атомы химические элементы, клетки, действия, слова / в математике, физике, химии, биологии, социологии, лингвистике), т.е. наука первоначально разлагает реальность (первая лимитация), а потом комбинирует эти элементы в формы (вторая лимитация). Означенные лимитации (медиа и формы) специфичны для каждой коммуникативной системы (в политической системе - огромные массивы потенциальных коллективно-обязательных решений, оформляемые в конкретные распоряжения власти; в системе хозяйства - массивы возможных платежей, получающие оформление в виде конкретных трансакций, осуществляющихся с помощью денег). В науке медиум и форма предстают в виде функции разложения исследуемых предметов на элементарные единицы, а затем - их комбинирования в соответствующие формы согласно теоретическим различениям (клетки / органы, атомы / молекулы, звуки / слова, слова / предложения, действия / мотивы, коммуникации / системы, числа / операции). Но в каждой научной дисциплине (в распоряжении кода истина / ложь), даже после наложения форм на медиа, остается слишком много потенциальных форм (комбинаций, или сочетаний, этого медиального субстрата, «зернистой материи»). Само формообразование еще не означает правильного (истинного) формообразования. Какие же формы следует предпочитать как истинные, а какие как ложные - H2O или H3O? Для дополнительного лимитирования уже предварительно отобранных лимитаций требуется некое подобие программирования. Наука с точки зрения ее теорий и методов предстает как совокупность программ по определению истинности / ложности предположений. Это можно интерпретировать следующим образом. Программы (теории и методы) лимитируют научный интерес в некоторой узкой области (молекулярной структуре вещества) и, исходя из знаний об этой ограниченной области, словно следуя определенным алгоритмам, отсеивают истинное от не-истинного и т.д. Номинально программа может выглядеть, например, так: «Если предложенная к наблюдению форма жидкой смачивающей субстанции без вкуса и запаха, растворяющая соли и т.д., имеет внутреннюю структуру H2O (теория), следовательно, мы имеем дело с истиной, и следует перейти к следующей строчке программы с использованием методов эмпирической проверки этого предположения; если предложенная форма после эмпирической проверки имеет структуру, отличную от H2O, мы имеем дело с ложностью, и следует остановить вычислительную машину. В эту же программу входят строчки с отнесением к таким признакам, как «научное», «интересное», «актуальное», «новое» название (научным, интересным, актуальным, новым). Так, некоторые формы в предварительных строчках своей программы еще до решения по поводу молекулярной структуры будут признаны «ненаучными», «неинтересными», «неактуальными», «неновыми», и машина исчисления и соответствующий алгоритм будут остановлены, еще до признания (или непризнания) той или иной формы истинной. Поэтому в каком-то смысле нетривиальная ложность формы имеет большее значение, чем тривиальная истинность формы. При этом данные программы, как уже говорилось, всегда имеют бинарную форму: если программа предстает в виде теорий, то всегда конфронтирует с соответствующими методами. Но почему недостаточно только теорий, редуцирующих описания реальности в понятиях? Или только методов как удостоверенных и надежных практик получения (измерения) научного результата? Ответ Лумана в следующем: такая бинаризация в конечном счете делает возможным снятие лими-таций, т.е. приращение нового знания. И это характерно именно для науки в ее отличии от других коммуникативных систем, где программы (политические программы в виде партийных программ , экономические программы в виде ожиданий на цены15, ориентация на господствующие стили в искусстве) не имеют таких взаимных сдержек «теория vs. метод». От себя заметим, что в других коммуникативных программах кодирования коммуникации всегда доминируют методы (политтехнологии в политике, мастерство стиля в искусстве, быстрая реакция на изменение предпочтений потребителя в экономике), а концептуализации и теоретизации объектов не имеют самостоятельного значения и ценности для этих систем (художественный метод в данном стиле при всем высочайшем мастерстве еще не определяет художественного статуса произведения как произведения искусства). Если политтехнологии работают, нет смысла искать причину их функциональности в правильном понимании (теории) источников электоральных предпочтений; если растут цены на товар, вкладывать нужно в данный товар, неважно, что он собой представляет и как его понимать, с точки зрения теории. В научной коммуникации, напротив, методы существуют не просто ради успешного продвижения продукта (знания) и увеличения его объемов, т.е. в виде технологии производства знания. Так, метод спектрального анализа делает возможным приобретение все больших массивов знания о химическом составе звездного вещества. Методы еще и обеспечивают проверку теорий и делают возможными новые теории. Теории же, в особенности новые, в свою очередь, требуют все новых методов. Мы вернулись к той самой двойной контингенции, определяющей поведение в повседневной ситуации. Лимитации (ограничения новых высказываний знанием прошлых и удостоверенных положений) определяются не самим предметом в его функции truth-maker. Они определяются соотношением теорий и методов. Каждый полюс этого отношения относительно произволен. Можно создавать теоретические описания и модели (и общества, и солнечной системы - любой сложности и уровня абстракции), добавляя и удаляя переменные, но лишь некоторые из них можно обосновать методологически, применив соответствующие подтверждающие измерения и замеры, а вместе в виде взаимооппозиции они образуют необходимость16. Социоэпистемологический тезис Лумана состоит в том, что базовая коммуникативная структура двойной контингенции17, определяющая взаимоустановки повседневного общения, проявляется и в основании функционирования высоко комплексной коммуникации как дистинкция научные теории / научные методы. С другой стороны, и другая фундаментальная коммуникативная дистинкция инореференции / самореференции, в свою очередь, получает выражение в том же самом различении методов и теорий. Коммуникация всегда стоит перед выбором: сосредоточивается либо (и) на обсуждении внешнего мира, либо (и) на самом коммуникативном обсуждении, на характере его протекания, на его причинах (скрытых интенциях)18. Эта дистинкция выражается в том, что теории отвечают за программирование исследований внешнего мира, а методы программируют само научное обсуждение, ограничивая его возможности. Компаративистский интерес науки и проблема социального неравенства Однако этим не ограничивается присутствие общества в науке общества. Третий социально-коммуникативный фактор теоретического интереса - интерес сравнения. Уже субъект-предикатная форма предложения естественного языка в какой-то степени это выражает, поскольку в нем субъект сравнивается с предикатом. Ведь всякий предикат в конечном счете представляет лишь множество объектов, наделенных сопоставимым свойством. Эта базовая языковая структура получает рафинированное развитие в науке, собственно и состоящей из бесконечного сопоставления свойств и характеристик. Проблема в конечном счете заключается в поисках условий возможностей тех или иных равновесных состояний (химических соединений, организмов, обществ и т.д.), или в другой терминологии - устойчивости тех или иных форм (комбинаций, органов) того или иного медиа (субстрата, образующего формы). Равновесия сравниваются с неравновесиями. Эта сравнительная форма равновесие / неравновесие может быть легко обращена к любым динамичным процессам. Так, в античности проблему видели в объяснении стабильности движения без внешнего источника (почему летит копье, после того как его отпустили?). Тогда как наука Нового времени ставит вопрос о равновесии иначе: что является внешним источником нарушения равновесия (равномерности) самого движущегося тела? Само автономное равномерное движение уже понимается как нечто стабильное и пример равновесного состояния, а нестабильность связывается с воздействием внешних сил. В этом смысле форма равновесие / неравновесие (стабильное / нестабильное) существует независимо от фактической устойчивости и текучести субстрата (медиума). Эта независимость сравнительных форм от самих сравниваемых процессов особенно четко проявляется в социологии. Лумана сравнительные исследования, разумеется, интересуют применительно к социальным наукам. Именно в них в такой компаративистской перспективе возникают сложнейшие исследования социального неравенства, отвечающие потребности восстановить поколебленное равенство (Ungleichheitsfeststellungsbeklagungsbedarf). Но независимость научного инструментария (применяемых форм) от исследуемого субсубстрата сказывается в том, что практическая польза от этих сравнительных исследований остается нулевой, поскольку любой результат сравнительных исследований неравенства (неравновесности) может использоваться и для восстановления равенства, и для оправдания фактического состояния. В этом смысле даже самые ангажированные (обществом) дисциплины всегда сохраняют автономию, так как их фактические результаты в практическом плане остаются амбивалентными, и с другой стороны, эта базовая социальная потребность сравнения не требует от науки теории. Наука, таким образом, ориентируется на свой собственный, внутренний сравнительный (т.е. теоретический) интерес. Он состоит в том, чтобы сравнивать то, что с практической точки зрения кажется несопоставимым. Задача науки - гомогенизировать гетерогенное. К примеру, наука утверждает, что увеличение давления оказывается пропорциональным (т.е. сравнимым) увеличению температуры. При этом давление не похоже на тепло. Так, и звук не очень похож на свет, но наука в столь непохожих друг на друга феноменах (через накладываемые ею формы) выявляет гомогенные (в данном случае волновые) свойства. И в социологической перспективе (тут Луман указывает на собственное достижение) наука общества допускает родовые аналогии, что позволяет сравнивать ее, например, с политической коммуникацией, а экономика выглядит гомогенной искусству19. Здесь Луман вписывает свое достижение в число парадных примеров научно-теоретических прорывов. Но тут же выводит свой подход за рамки этих прорывов указанием еще и на дополнительный признак «универсальности» своей теории - на способность системно-коммуникативной теории и саму себя реферировать как один из своих объектов - как особый, теоретический способ коммуникации. Научное объяснение - коммуникативный смысл Однако чем больше в науке эмпирических данных, т.е. той самой однородной «зернистой реальности», чем больше введено в исследования «медиального субстрата», тем труднее сравнивать полученные материалы, расширять область сравнений и накладывать на те или иные медиа универсальные формы в перспективе некоей «теории всего». В научных дисциплинах возникают непреодолимые уровневые перепады. Так, в социологии возникает непреодолимое различение макро- и микросоциологических уровней; в философии сознания фиксируются уровни в рамках mind-body problem, т.е. теоретически непреодолимых (не допускающих сравнения, единства, гомогенности) уровня переживаний и уровня их телесно-физиологического обеспечения; в философии языка фиксируются непреодолимые различия между эмпирическими и аналитическими суждениями. Чем больше исследователи прилагают усилий по перекрытию этих различий, тем яснее осознаются препятствия на пути такой «гомогенизации гетерогенного». И именно здесь, в этом осознании и формулировании познавательных препятствий в сравнении разнородного, возникает некое третье значение в распределении знания согласно коду на истинное и ложное, а именно - формулируется научная проблема. Проблема состоит в необъяснимой (т.е. не истинной и не ложной) комбинации данных (фактов). При этом теория должна, разумеется, объяснять факты, но делает ли она это путем накладывания каузальной формы (К. Гем-пель) и тем самым апеллируя к временному и предметному измерению научной коммуникации? Действительно ли сам предмет, помещенный в измерение времени, должен помочь исследователю? Луман, напротив, полагает, что каузальная схема объяснения и сортировка на воспроизводящиеся причины и следствия всегда содержат элемент произвольности, поскольку есть следствие выбора, осуществляемого тем или иным наблюдателем по собственной схеме наблюдения20. Но объяснение также не может апеллировать и к успешному научному прогнозу, к предсказанию, т.е. временной схеме объяснения события, оправдывая законы их постоянным воспроизводством во времени. Тогда подлинные характеристики предмета были бы не столь существенны, если оправдываются научные предсказания (Д. Юм). Луман аргументирует в стиле Фейерабенда: последним объяснением факта является любое объяснение, которое «лучше подсоединяется» в контексте коммуникативного обсуждения, и в этом смысле - anything goes. Эта подсоединительная функция объяснения фактов, которую предлагает «лучшая» теория, вмещает все три перспективы объяснения: и предметную (каузальную через ссылку на причину, вписанную в закон), и временную (указание на предсказательную силу закона), и социальную перспективу, т.е. перспективу на то, что научное сообщество согласно принимать данное объяснение. Функция объяснения всегда шире каждого из своих горизонтов (предметного, временного, социального), с другой стороны, это возможность выйти за пределы теории, связать ее более широким контекстом (объяснить, почему весло, погруженное в воду, выглядит изогнутым). Здесь не только теория (предметное объяснение через ссылку на законы и модели преломления света и отражения на границе двух сред) входит в эксплананс, не только уверенность в будущем воспроизводстве опыта и не только интерсубъективность восприятия и понимания проблемы, но и сами обстоятельства, некоторый мир (весло, вода, которые как таковые, как весло и как вода) в теории специально не предусматривались и не должны предусматриваться, ведь иначе данная регулярность потеряет характер закона и теории!21 Поэтому-то любая теория всегда может указать на эти внешние реалии для описываемой ею модели как на источник возможного сбоя в объяснении и тем самым спасти предлагаемую модель. Итак, объяснение - это коммуникативный смысл22 теории, т.е. одна (и наиболее осмысленная в данном контексте) из множества подсоединяющихся возможностей продолжать коммуникацию, включая и возможность ее переформулирования в случае сбоя. Одновременно объяснение есть результат сопряжения теории и методов или следствие двойной контингенции как общей коммуникативной характеристики совместного поведения. Другими словами, это теоретическое описание предмета в контексте времени (последовательностей шагов по проверке старых и получению новых данных, подтверждающих или опровергающих теории). Но если архитектура науки выказывает симметрию двойной континген-ции, то можно задаться вопросом о специальном смысле методов. Смысл методов состоит в количественных измерениях эффектов, вытекающих из предсказаний теории. Мы определенным методом измеряем те или иные параметры взаимодействий или процессов (например, энергетические23), вытекающих из теоретической модели гипотетического объекта, и эти новые данные позволяют судить об истинности или ложности первоначального тезиса или требуют его новой формулировки, т.е. отвечают тому же самому системному требованию - коннективности. Теории всегда имеют некоторую референцию: описывают предмет теоретического интереса, образуют модель или некую структуру связанных друг с другом переменных. Методы же не имеют прямой референции, предмета 4 метода , но имеют дело с временным измерением исследования, «связывают время» (в смысле Э. Гидденса24), т.е. устанавливают «расписание» научных операций. И в этом смысле они аналогичны религиозным ритуалам, которые не имеют референциальности в рамках системы религии, в отличие от мифо-нарративов, неких теорий трансцендентного мира, которые должны быть ритуально удостоверены путем установления временной последовательностей обрядов. Коммуникативная функция научного метода состоит в устранении эпистемологического риска, связанного с формулированием чрезмерно смелых теорий. Точно так же как коммуникативная функция религиозных ритуалов состоит в устранении опасности неконтролируемой коммуникации, которая бы могла расшатать коллективные представления религиозного сообщества в случае умножения мифов о творении, верховном божестве и т.д. Методы при этом разделяются на дедуктивные (воспроизводящие аксиомы или основания в новых утверждениях) и кибернетические (обновляющие основания, если они неудовлетворительны). Наука, таким образом, не может рассматриваться только фундаменталистски (в стиле логического позитивизма), или только холистски (в стиле Дюгема и Куайна). Ученый сохраняет свободу в выборе между тем, чтобы отказаться от опыта или от теоретической схемы (П. Дюгем), но теперь этот выбор оказывается сложнее (эта дилемма и сама, уже как нечто единое, становится частью другой дилеммы - комплексности). Он выбирает между свободой выбирать между опытом и теорией и свободой выбирать разные методы (дедуктивные или кибернетические). Проблема научной проблемы и ее коммуникативное решение Но метод является неполным обозначением, пока не будет уточнена его парадоксальная референция. Речь идет о научной проблеме, представляющей собой парадокс, ведь проблема характеризует нечто как неизвестное. Как же его можно знать? Другими словами, метод не просто организует медиальный субстрат количественно и накладывает на него правила проверки или измерений с целью подтвердить или опровергнуть значения истины и ложности качественных суждений, но еще и приписывает некоторым суждениям значение проблемности. Последнее предстает в виде некого исключенного третьего в дилемме истина / ложь. Ведь метод как «связывание времени» добавляет в предметное измерение горизонт будущего, куда и «переносится» решение об истинностном статусе некоторого утверждения. Теория не может что-то отложить на потом, так как направлена на предмет теоретизации, она не может не предлагать актуального решения (описание чего-то как именно этого - температуры как средней кинетической энергии молекул, света как волны и т.д. )25. Но как же быть в некоторый данный момент с проблемой, если проблемное суждение не может быть признано истинным или ложным, а значит, и знанием? Решить эту проблему проблемы Луман предлагает через обращение к процедуре ее решения. В каком-то смысле именно решение проблемы открывает проблему, которая потом через поиск функционально-эквивалентных решений делает проблему все более абстрактной. Всякая проблема циклична: решение проблемы создает проблему, которую надо решить. Достаточно вспомнить, что именно интерпретации (решения) проблемы света как волны и как корпускул собственно и создали проблему корпускулярно-волнового дуализма. Во всяком случае, даже в случае самых специфических внутринаучных контроверз или проблем, в их основании все-таки лежит диалогическая практика вопросов и ответов, которая потом маскируется под теорию. Эта практика вопросов и ответов получает импульс к своему продолжению благодаря вышеозначенной темпоральной структуре проблемы, круговому характеру научных проблем: решение проблемы создает проблему, требующую решения. Эта повседневная коммуникативная вопрос-ответная практика в круговом движении от решения проблемы к проблеме решения предполагала наличие как минимум двух участников коммуникации. Другими словами, решение проблемы может претендовать на валидность лишь в том случае, если одно из решений ставит под вопрос и замещает (дает ответ) другое функционально-эквивалентное решение проблем. Так, вихревая теория Декарта решала проблему однонаправленного движения планет Солнечной системы и тем самым получала приоритет перед теорией гравитационного притяжения И. Ньютона, поскольку такое движение представало в ньютоновой теории как аномалия (проблема). Но эта дилемма была «перерешена» в пользу решения Ньютона, к которому вернулись после ревизии эмпирических оснований (открытие своеобразного движения Урана) и добавления дополнительных гипотез (небулярной гипотезы Лапласа), что стало ответом на вопрос об означенной аномалии [12. P. 23-29]. О проекте проектной лимитации науки Описанная таким образом сопряженность методов и теорий (причем ради теорий можно трансформировать методы, а на основе методов менять теории) определяет «игровое пространство» науки, где игра и состоит в опробовании и «подсоединении» разных объяснений, которые, в свою очередь, понимаются как некое моментальное сцепление конкретной теории с конкретным методом. Смысл объяснения, как уже говорилось, состоит в текущей проверке валидно-сти данного сцепления на то, что в каком-то обязательно претендующим на новизну высказывании соблюдены требования и метода, и теории. Но ведь всякая верификация состоит в повторении уже осуществленных ранее операций, при том что в науке как раз и неинтересно повторение, ведь истинное знание актуально и востребовано лишь как новое истинное знание. Достоверность (проверяемость) научного знания оказывается в некотором напряженном отношении с ожиданием научной новизны. В поисках ограниченности системных ресурсов (прежде всего, финансовых и временных) науке приходится находить промежуточные решения так, чтобы не закостеневать в бесконечных перепроверках и одновременно не постулировать чрезмерно много новых (т.е. рискованных, не удостоверенных) предположений. Одних лишь методов и теорий, т.е. измерений и описаний, недостаточно для того, чтобы в условиях этих рамочных ограничений - новизны и достоверности - гарантировать системную функцию коннекции. Решением дилеммы новизны / достоверности становится особая организация научного знания, т.е. распределение его на проекты. Смысл проектно-грантового типа науки состоит в снижении эпистемического риска через ограничение исследования во времени, риска того, что задействованные ресурсы не будут потрачены в больших количествах в случае неуспеха гипотезы. Расплатой же за такие гарантии становится недофинансирование фундаментальных исследований и, как следствие, отсутствие глобальных достижений (в борьбе с раком, СПИДом и т.д.), а в социологии - отсутствие всеоховатывающей теории общества и его подсистем. Это существенно трансформирует все временное измерение научной коммуникации, предполагавшей ранее неограниченный ресурс ожидания конечных достижений . Проект словно предстает обратной стороной системной коннекции и реализует функцию ограничить от подсоединения операции, не обещающие близкого успеха. Проект в этом смысле выступает все той же лимитацией научной коммуникации, о которой мы говорили выше. Публикации и дисциплины И все-таки число потенциальных коннекций (обещающих успех научных тем) остается слишком большим, чтобы их можно было бы путем грантово-проектной лимитации и методико-теоретической проверки распределить, наконец, согласно коду истинность /ложность. Последней предпосылкой «инклюзии» в мир научной коммуникации является публикация. Публикация - это, прежде всего, изложение знания, а не его изготовление. Здесь коммуникативные условия науки явлены особенно очевидно. Собственно, лишь на этом этапе коммуникативные сообщения, претендующие на истинность и новизну, превращаются в знание. Чтобы превратиться в знание, некие изначально чрезвычайно комплексные26 сообщения, полученные в результате изготовления знания, должны быть редуцированы (сокращены, упрощены, изложены в высшей степени избирательно) до такой степени, чтобы быть ограниченными рамками научной статьи, и лишь так они могут быть сколько-нибудь адекватно поняты и акцептированы. А в противном случае так и не станут знанием. Во многом именно этот процесс «публикационного отбора» выступает одним из факторов научной дисциплинарности. В некоторых дисциплинах (в особенности в гуманитарных и некоторых социальных науках) изложение знания и есть его изготовление. При этом именно на этапе изложения чаще всего осуществляется его обоснование - ретроспективный поис

Ключевые слова

наука, системно-коммуникативный подход, философия науки, коммуникация, science, system-communicative approach, philosophy of science, communication

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Антоновский Александр ЮрьевичИнститут философии Российской академии наук; Московский государственный университет им. М.В. Ломоносовадоктор философских наук, ведущий научный сотрудник; доцент философского факультетаantonovski@iph.ras.ru
Бараш Раиса ЭдуардовнаИнститут социологии ФНИСЦ РАНкандидат политических наук, старший научный сотрудникraisabarash@gmail.com
Всего: 2

Ссылки

Гудмен Н. Новая загадка индукции // Факт, фантазия и предсказания. Способы создания миров / пер. с англ. А.Л. Никифорова. М., 2011.
Куайн У. Слово и объект. М. : Логос. Праксис, 2000. 386 с.
Луман Н. Введение в системную теорию / под ред. Д. Беккера; пер. с нем. К. Тимофеева. М. : Логос, 2007. 360 с.
Витгенштейн Л. Философские исследования. М. : АСТ, 2011. 347 с.
Hempel C. G. Aspects of Scientific Explanation and Other Essays in the Philosophy of Science. New York : Free Press, 1965. 504 p.
Heider F. Ding und Medium. Kulturverlag Kadmos, Berlin, 2005. 128 S.
Парсонс Т. О структуре социального действия. М. : Академический проект, 2000. 880 с.
Бараш Р.Э. Культура и мультикультурализм: от философского к системно-теоретическому осмыслению // Вопросы философии. 2016. № 1. С. 36-40
Harre R. Varieties of Realism. Oxford : Blackwell, 1986. 375 p.
Giddens A. Central problems in social theory: Action structure and contradiction in social analysis. London, 1979. 294 p.
Луман Н. Медиа коммуникации. М. : Логос, 2005. С. 76-121
Laudan L. Progress and Its Problems. Toward a Theory of Scientific. Growth. Berkeley and Los Angeles: The University of California Press, 1977. P. 23-29.
Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. М. : Медиум, 1995. С. 90.
Feyerabend P. Consolation for the Specialist // Lakatos I., Musgrave A. Criticism and the Growth of Knowledge. Proceedings of the International Colloquium in the Philosophy of Science. London : Cambridge University Press, 1970. P. 215.
 Социально-философские основания науки: системно- коммуникативный подход | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2018. № 44. DOI: 10.17223/1998863Х/44/5

Социально-философские основания науки: системно- коммуникативный подход | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2018. № 44. DOI: 10.17223/1998863Х/44/5