Наука сегодня - профессия или призвание | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2020. № 56. DOI: 10.17223/1998863X/56/10

Наука сегодня - профессия или призвание

В статье рассматривается знаменитая лекция М. Вебера «Наука как признание и профессия» в контексте сегодняшней оценки науки и техники. Показано, что идеальный тип ученого, нарисованный Вебером, остается востребованным спустя сто лет. Показано, что пессимистический прогноз Вебера относительно динамики рациональности пересматривается с учетом феномена «обратного околдовывания» мира. «Обратное околдовывание» не является вытеснением иррационального, или метафизического, в маргинальную или приватную сферы (как это должно было бы происходить, если следовать логике веберовской концепции). Напротив, оно происходит в нашей коллективной (повседневной и академической) научной и технической культуре. Это позволяет говорить о том, что наука остается не только профессией, но и призванием.

Is Science a Profession or a Vocation Today?.pdf Со времени знаменитой лекции Макса Вебера «Наука как признание и профессия» (Wissenschaft als Beruf2) прошло чуть более ста лет. Известно, что в этой лекции он нарисовал идеальный тип ученого, посвятившего всего себя своей деятельности, знанию ради знания23. Сила и убедительность этого, как и любого другого, идеального типа состоит в том, что он бросает вызов последующим временам, будучи притягивающей и вместе с тем отталкивающей точкой референции при самоидентификации исторических субъектов / коллективов. Совпадение или несовпадение идеального типа ученого с соответствующими действующими лицами эмпирически постигаемой социальной реальности - тема, не только не теряющая своей актуальности, но, напротив, приобретающая все большую остроту по мере того, как мы исторически удаляемся от Вебера [3-9]. Данный факт заслуживает внимания. Согласно Веберу, подлинный ученый руководим универсальными ценностями (одна из главных ценностей - достижение ценностно-нейтрального знания), он слушает «своего демона», т.е. внутренний зов, голос, транслирующий эти ценности, и в то же время он слушает само время, «требования дня». Это двойное требование применимо и к самому Веберу, который, с одной стороны, является выразителем немецкой интеллектуальной традиции в ее специфической пространственно-временной локальности конца XIX -начала XX в., а с другой стороны, выступает как социолог, чьи концептуальные и методологические установки сохраняют значение за пределами ситуационных рамок. Так, Вебер фиксирует внутреннее напряжение между институциональными (хозяйственно-экономическими, политическими) условиями существования науки и персональной мотивацией ученых. Дух греческого полиса, связавший бытие (истину) с понятием, запустил процесс интеллектуализации мира и в конечном счете превратил природу и общество в единую систему производства и математического контроля. Когда знание становится товаром или средством дальнейшей рационализации (механизации) общественной жизни, ученому все труднее извлечь из глубин собственного сознания высший смысл своей деятельности, оправдать ее посредством отсылки к трансцендентному пределу. Мир расколдован, прогресс бесконечен. Постметафизическая эпоха лишает науку ее исходного ориентира и подлинной цели -трансцендентного бытия. Она подменяет его хозяйственной бухгалтерией и методологическими объектификациями, подведомственными частным дисциплинам. Наука рискует стать профессией без призвания, ученый - нанятым работником, руководимым чисто техническими целями и продающим результаты своей узко специализированной деятельности на рынке труда. Частота обращений социальных ученых к лекции Вебера спустя столетие для интерпретации современного состояния науки показательна не только в отношении социологического гения Вебера, но и в отношении оценки тех трансформаций, которые претерпели за это время как общество в целом, так и его существенная часть - институционально организованная наука. В последние примерно 50 лет (после Второй мировой войны, когда человечество вступило в фазу так называемого постиндустриального общества) наука и техника значительно упрочили свои позиции в обществе. Сегодня политическая, экономическая и идеологическая структура развитых стран всецело зависит от научного и технического знания. Но, пожалуй, даже еще более упрочилась позиция общества внутри науки и техники. Не только наука и техника интегрировались в общество, но и общество интегрировалось в науку и технику. Если во времена Вебера можно было говорить об относительной автономии ученого в мире производства, капитала и идеологий, то в наши дни в глобальном технонаучном социуме такую автономию найти практически невозможно. Теснейшая связь науки и техники с индустрией и политикой выражается в усилении контроля за ними со стороны государственных структур и частного бизнеса. В борьбе за власть и экономическое превосходство внутри государств и в международном пространстве наука и техника превращаются в орудие достижения господства, а ученые - в рекрутов. В результате этих процессов в университетах и академиях воспроизводятся рыночные отношения: конфликты интересов, приватизация научных результатов, приоритет количественных показателей над качественными и т.п. стали обыденным явлением. И если ученый сегодня, как рекомендовал Вебер, слушает само время, «требования дня», то что он слышит и к чему призывает его внутренний голос? Прошло ли время науки как призвания? Наступила ли новая эпоха, в которой не осталось места идеалу чистой науки? Ответить на эти вопросы не так-то просто. Трудности возникают прежде всего потому, что эти вопросы и, соответственно, ответы предполагают социального ученого, вооруженного определенной теорией и методологией, концептуальным аппаратом и дисциплинарными техниками. Это хорошо понимал Вебер, который в своей лекции говорит не только об ученых, исследующих природу, но и даже, главным образом, об ученых, исследующих общество. С одной стороны, социальным ученым принадлежит профессиональное право ценностно-нейтральной фиксации социальных феноменов, в частности, феномена науки. С другой стороны, социальные науки сами являются частью этого феномена и объектом ценностно-нейтрального изучения. Для того чтобы предложить профессиональный и убедительный ответ на вопрос о смысле и ценности института науки, социальный ученый должен уже находиться в пространстве научного сообщества, разделяя с другими его членами теоретические и практические установки. В чем состоит научное рассмотрение сегодняшнего института науки по Веберу? Если принять во внимание общую теорию социологии, разработанную Вебером24, то ответ будет следующий: оно состоит в том, что мы анализируем институт науки в качестве специфической исторической формы (порядка) социальной жизни, которая конституирует теоретическую и практическую деятельность ученых. Наука, как и любой другой социальный институт, понятый по Веберу, т.е. как способ жизни или форма (порядок) жизни, обнаруживается внутри социального актора; именно этот внутренний голос «своего демона» слушает ученый и социальный ученый, в частности. И если социальный ученый обращается сегодня к веберовской лекции для интерпретации современной науки, то он это делает исходя из собственных потребностей и «требований дня». Как это обыкновенно происходит в социальных науках, и в той мере, в какой они питаемы философией, исследовательский вопрос имеет значение гораздо большее, чем возможный ответ. Например, Р.Дж. Коллингвуд справедливо полагал, что теоретическое мышление - это мышление, которое непременно исходит из предпосылок. Любое научное утверждение имеет смысл только в качестве ответа на поставленный вопрос, который и логически, и темпорально предшествует ответу. Исследовательский вопрос, таким образом, составляет необходимое условие возможности научного познания, его априорную предпосылку, которая в своей наиболее общей форме всегда дана заранее, до любого возможного ответа. Ее логическая сила и каузальная действенность заключается именно в том, что она предполагается как нечто само собой разумеющееся, а не предлагается в качестве вывода или гипотезы, нуждающейся в проверке. Иначе говоря, ее действенность состоит именно в том, что она формирует горизонт для последующих ответов [11. P. 21-33]. О чем же свидетельствует вопрос о смысле и ценности науки, который задают сегодня социальные ученые? Хотя данный вопрос, звучащий в наше время, часто является сознательной перекличкой с веберовской лекцией и воспроизводит вопрос о смысле и ценности науки, заданный Вебером, он вносит коррективы в ряд исповедуемых Вебером принципов. Это касается в первую очередь концепции расколдовывания мира и тесно с ней связанной идеи рационализации. Вебер полагает, что научный разум - это разум в чистом виде инструментальный, т.е. в кантовской терминологии - рассудок. Он направлен на эмпирическое постижение мира, на технические средства достижения частных (практических) целей, на расчет, и, соответственно, он не мыслит в категориях цели и целостности (нечто подобное утверждал, вслед за Вебером, М. Хайдеггер в своем знаменитом высказывании «наука не мыслит»). Усиление инструментального разума в результате долгого исторического процесса социальной и культурной рационализации сопровождается «пропорциональным» уменьшением личной автономии и утратой индивидуальных и коллективных экзистенциальных смыслов. Плата за прогресс науки и техники - расколодованный мир, т.е. «мир специалистов», мир, управляемый экспертами (учеными, инженерами, политтехнологами), максимально технически оптимизированный и полностью контролируемый. В таком мире наука действительно является профессией, а не призванием, а ученый - функцией глобальной бюрократии. Но в таком мире, который Вебер изобразил в нарисованной им антиутопии, вопрос о смысле и ценности науки не мог бы даже возникнуть, ибо экзистенциальные вопросы всегда возникают на неохраняемой (или недостаточно хорошо охраняемой) границе рационального и иррационального. Тот факт, что мы по-прежнему, спустя сто лет, задаемся вопросом Вебера, парадоксальным образом опровергает его (Вебера) радикальную антиутопию. Можно, конечно, ответить на это, что Вебер видел дальше, чем на сто лет вперед, и что он предсказал главное, а именно - тенденцию, которая рано или поздно приведет нас в «железную клетку», откуда не будет выхода. Однако метаморфозы, произошедшие за последние полвека с социальной теорией, позволяют пересмотреть данный прогноз. Уже наследующая Веберу критическая социальная теория в лице Ю. Хабермаса не разделяет веберовский социальный пессимизм. Концепция коммуникативной рациональности, разработанная Хабермасом, являет собой альтернативу «линейной» рациональности Вебера и предоставляет теоретические ресурсы для более гибкого, диалектического, понимания рациональности и ее социальной динамики [12]. Социальные теоретики сегодня признают наше общество не только постсовременным, распрощавшимся с линейным пониманием фундаментальной категории модерна - рациональности, но и постсекулярным. Последний термин указывает на пределы эмансипации, на феномен «обратного околдовывания» (re-enchantment) [13, 14] мира. Интересней всего, на наш взгляд, то, что «обратное околдовывание» не является вытеснением иррационального, или метафизического, в маргинальную или приватную сферы (как это должно было бы происходить, если следовать логике веберовской концепции). Напротив, оно происходит в нашей коллективной (повседневной и академической) научной и технической культуре. Многие ученые признают: наука и техника - это отнюдь не только расчет и контроль. Это - новые горизонты, высвобождающие стихию воображения. Теории - это не только абстракции, продукт незаинтересованной объективности. Это, говоря словами А.Н. Уайт-хеда, «приманка для чувств» (lure for feelings) [15. P. 185], что означает следующее: чем больше объективности производят наука и техника, тем больше они производят заинтересованной субъективности [16. С. 183]. C этим согласился бы известный американский астрофизик Адам Франк, который в своей относительно недавней книге [17] показывает, что наука есть именно тот инструмент, посредством которого мы получаем доступ к сакральному (экзистенциальному) измерению нашей жизни. С этим согласились бы представители обширной междисциплинарной области социальных наук - science and technology studies, настаивающие на том, что практика и результаты науки и техники плотно вплетены в ткань жизненного мира [18]. Поэтому веберовский вопрос о науке не просто сохраняет для нас актуальность. Он приобретает даже большую актуальность, что свидетельствует отчасти против Вебера, обнаруживая «неисповедимость» пути прогресса и неожиданность «требований дня» и намекая на удивительные открытия, которые могут нас ожидать на этом пути. Наше заключение будет кратким. Пока мы спрашиваем о смысле и ценности науки, наука остается не только профессией, но и призванием.

Ключевые слова

социальная роль науки, социальная теория науки и техники, М. Вебер, рациональность, модернизм, ценности, прогресс, social role of science, social theory of science and technology, Max Weber, rationality, modernity, values, progress, disenchantment

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Столярова Ольга Евгеньевна«Русское общество истории и философии науки»кандидат философских наук, старший научный сотрудник Межрегиональной общественной организацииolgastoliarova@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Вебер М. Наука как призвание и профессия // Избранные произведения / пер. с нем., общ. ред. Ю.Н. Давыдова. М. : Прогресс, 1990. С. 707-735.
Weber M. Wissenschaft als Beruf. Dearbooks, 2015. 60 p.
Lassman P., Velody I., Martins H., eds. Max Weber's 'Science as a Vocation'. Routledge, 2015. 236 p.
Lechner F. "Science as a Vocation: Max Weber's Great Lecture after 100 Years". Lecture / Emory University. February 2018. URL: https://www.youtube.com/watch?v=K1IQu8CRRwA (дата обращения: 04.04.2019).
Багдасарьян Н.Г., Король М.П. Наука как призвание и профессия: опыт современного прочтения М. Вебера // Вопросы философии. 2014. № 11. С. 174-180.
Антоновский А.Ю., Бараш Р.Э. Наука Макса Вебера: рецепция и современность // Эпистемология & философия наука. 2018. Т. 55, № 4. С. 174-188.
Антоновский А.Ю. Научное познание как понятие социальной философии // Вопросы философии. 2018. № 12. С. 86-89.
Tribe K. Max Weber's "Science as a Vocation": Context, Genesis, Structure // Sociologica. 2018. Vol. 12, № 1. P. 125-136.
Hunter I. Science as a Vocation, Philosophy as a Religion // Sociologica. 2018. Vol. 12, № 1. P. 137-163.
Weber M. Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology (Vol. 1-2). University of California Press, 1978. 1840 p.
Collingwood R.G. An Essay on Metaphysics. Oxford : Clarendon Press, 1948. 354 p.
Habermas J. The Theory of Communicative Action. Vol. 1, 2. Boston : Beacon, 1985. 457 p.
Landy J., Saler M., eds. The Re-Enchantment of the World: Secular Magic in a Rational Age. Stanford University Press, 2009. 387 p.
Reenchantment of Science: Postmodern Proposals / ed. D.R. Griffin. State University of New York Press, 1988. 190 p.
Whitehead A.N. Process and Reality. New York : The Free Press, 1978. 413 p.
Латур Б. Нового времени не было: Эссе по симметричной антропологии. СПб. : Изд-во Европейского ун-та, 2006. 237 с.
Frank A. The Constant Fire: Beyond the Science vs. Religion Debate. University of California Press, 2009. 304 p.
The Handbook of Science and Technology Studies / eds. U. Felt, R. Fouche, C.A. Miller, L. Smith-Doerr. The MIT Press, 2016. 1208 p.
 Наука сегодня - профессия или призвание | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2020. № 56. DOI: 10.17223/1998863X/56/10

Наука сегодня - профессия или призвание | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2020. № 56. DOI: 10.17223/1998863X/56/10