Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.» / Пер. В.А. Суровцева | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2007. № 1.

Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.» / Пер. В.А. Суровцева

Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.» / Пер. В.А. Суровцева .pdf От переводчика. В зимнем семестре 1933/34 г. Л. Витгенштейн диктовал группе студентов текст, впоследствии ставший известным как Голубая книга (См.: Витгенштейн Л. Голубая и коричневая книги. Новосибирск: Сиб. унив. изд-во, 2008). В это же время он продолжал читать лекции. Идущий ниже текст, так называемая Жёлтая книга, составленный Алис Эмброуз, представляет собой выборочную публикацию записей лекций и неформальных обсуждений, непосредственно предшествующих диктовке Голубой книги и продолжающихся в интервалах между диктовками. Как и следовало ожидать, большинство проблем, рассматриваемых в Жёлтой книге, совпадают с проблемами Голубой книги. Важно, однако, что в Жёлтой книге многие из этих проблем сформулированы более отчётливо. Кроме того, здесь обсуждаются ряд тем, которые отсутствуют не только в Голубой книге, но и в других текстах Л. Витгенштейна.Перевод выполнен при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований (РФФИ), проект № 07-06-00185-а по изданию: Wittgenstein's lectures, Cambridge, 1932-1935. - Oxford: Basill Blackwell, 1979. - P. 43-73.В.А. СуровцевЖЁЛТАЯ КНИГА (избранные части) 1933-1934I. Лекции, предшествовавшие диктовке Голубой книги1. Мнение Шопенгауэра, что философия есть организм и что книга по философии с начала и до конца есть своего рода противоречие, содержит долю истины. Одно из затруднений с философией заключается в том, что нам недостаёт сводной точки зрения. Мы встречаемся с затруднением того рода, которое бывает с географией страны, карты которой у нас нет или же её карта фрагментарна. Страна, о которой мы говорим, - это язык, а география - его грамматика. Мы вполне можем прогуливаться по этой стране, но когда нас заставляют сделать карту, у нас не получается. Карта будет демонстрировать различные дороги, пересекающие страну, любую из которых, хотя и не две сразу, мы можем проследить, так же как в философии мы должны рассматривать проблемы одну за другой, хотя фактически каждая проблема ведёт к многообразию других. Мы должны выжидать, пока вернёмся к исходной точке, до того, как сможем перейти к другому разделу, т.е. до того, как сможем подробно обсудить проблему или перейти к другой. В философии проблемы не столь просты, чтобы нам было достаточно сказать: «Составим приблизительное представление», ибо нам неизвестна эта страна, за исключением знания связей между дорогами. Поэтому какИз «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»113средство исследования связей я предлагаю повторы. Я начну с обсуждения проблем, связанных с пониманием, мышлением, значением. Моё исследование не будет психологическим, даже если предложение в некотором смысле мертво, пока оно не понято. До того как предложение понято, оно представляет собой чернила на бумаге. Можно сказать, оно имеет значение, только будучи понятым. Если бы никто не понимал знаки, мы не назвали бы знаки языком.2. Слово «значение» играет в философии большую роль. Его важность очевидна в дискуссиях о природе математики. Фреге высмеивал людей за то, что они не видят, что значение знаков «1», «2», «3» и т.д. является важной вещью, не закорючками на бумаге. Странно, однако, что люди имеют склонность, слыша существительное «число 1», мыслить его значение как нечто такое, что находится за знаком и соответствует ему тем способом, которым Смит соответствует имени «Смит». Разумеется, есть смысл, в котором мы можем говорить о значении, но в котором мы не можем говорить о закорючке. Мы употребляем слово «один» способом, которым не употребляем фразу «знак 'один'». Бессмысленно, например, спрашивать, где находится число 1. Этот комментарий может быть тривиальным, как и все комментарии, которые мы будем делать; но видеть их все вместе не тривиально.Полезно говорить о шахматах, которые подобны математике, но преимущество которых заключается в отсутствии ореола математики. [И математика, и шахматы вызывают сходные вопросы и сходные замечания. «Что такое шахматный король?», «Что такое число?»; «Правила шахмат относятся к шахматному королю, а не к фигурам из дерева или слоновой кости», «Правила арифметики относятся к числам, а не к знакам на бумаге».] Странно, что, когда спрашивают: «Что такое шахматный король?», некоторые люди敬мыслят бесплотную сущность, отличную от этой фигуры. То же самое относится к вопросу: «Что такое число 1?» Вопрос вводит в заблуждение, поскольку, хотя и корректно ответить: «Не существует объекта, соответствующего '1' в том смысле, в котором существует объект, соответствующий 'Смит'», мы затем ищем объект в другом смысле. Это одна из полудюжины ловушек, в которые мы постоянно попадаем. Когда мы слышим существительное «число», употребляемое в вопросе «Что такое число?», мы склонны мыслить бесплотный объект. Но какого рода ответ мы можем дать на этот вопрос? Бесполезно говорить: «Дайте определение», ибо это продвинет нас дальше только на один шаг. В качестве выхода из затруднения, поставленного этим вопросом, я предполагаю, что мы говорим не о значении слов, но скорее об употреблении слов. Предположим, мы принимаем, что значением слова является способ его употребления. Употребление фразы «значение слова» как эквивалент фразы «употребление слова» имеет, среди прочего, то преимущество, что оно кое-что продемонстрирует нам о странных философских случаях, где мы говорим об объекте, соответствующем слову. Обычно мы говорим, что объект соответствует слову там, где для того, чтобы объяснить слово, мы указываем на объект, т.е. даём остенсивное определение. Есть слова, значения которых мы можем задать, указывая на их носителей. Фреге сказал бы, что объект является значением. Но слово «значение»Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»114не употребляется каким-то таким образом. Фраза «значение имени» - это не то же самое, что «носитель имени». Последнее можно заменить на «Ватсон», но не первое. Очевидно, что фраза «употребление слова», если она принята за определение «значение слова», не заменима на «носитель слова».Может показаться, что мы могли бы дать остенсивное определение слову «Ватсон», но не «1». Но это неправильно, поскольку мы также можем дать остенсивное определение «1». Остенсивные определения, конечно, различны. Фраза «остенсивное определение» употребляется во многих различных смыслах. Остенсивное определение «1» включает указание иного рода, чем остенсивное определение «объекта», хотя в обоих случаях можно указать на одну и ту же вещь. На самом деле остенсивное определение вообще не является определением. Остенсивное определение является только одним из правил употребления слова. А одного правила недостаточно, чтобы задать значение. Например, из «Это - сош» вы бы не поняли употребление слова «сош», хотя вы поняли бы его из «Этот цвет есть сош». То есть если человек должен усвоить значение слова из такого определения, он уже должен знать, какого рода вещь оно обозначает. Слово «цвет» уже фиксирует употребление слова «сош». Остенсивное определение употребляется, если вам нужно заполнить только один пробел.Предполагалось, что род плюс отличительный признак эквивалентны остенсивному определению. Это обильный источник ошибок. Как мы должны решать, что такое род? Есть склонность считать, что если для некоторого числа вещей используется родовое имя, то у этих вещей должно быть нечто общее. То, что вещи должны иметь одно родовое имя, факт достаточно странный. Общее убеждение заключается в том, что определение родового имени может задать общую характеристику вещей, для которых употребляется это имя, например, всё то, что называется играми, имеет нечто общее, общее, которое может быть задано определением «игры». Это представление -ловушка. Наш язык сконструирован по очевидно простой схеме, поэтому мы склонны рассматривать язык как нечто намного более простое, чем он есть: мы смотрим на некий объект, когда видим языковой знак; мы мыслим то, о чём упоминаем, как подпадающее только под один род; мы рассматриваем качества вещей как то, что сравнимо с ингредиентами смеси. Трудно избежать трактовки рода в качестве общего элемента, как если бы он был ингредиентом, который можно смешать с другими ингредиентами, поскольку такое представление воплощено в нашем языке. Но даже если бы у нас были двенадцать жидкостей с одним общим ингредиентом и эти двенадцать жидкостей имели родовое имя, отсюда не следовало бы, что это имя было дано из-за одного этого ингредиента. Игры, например, нельзя назвать «играми» из-за общего элемента; могут просто существовать соответствия между членами ряда игр. И может случиться так, что числом называется нечто такое, что не имеет ничего общего с каждым видом чисел, но только с числами трёх видов. Следовательно, если вы ищете оправдание употреблению родового имени, вы не должны искать общее качество, которое имеют все именуемые им вещи. Значительные недоразумения возникали, например, потому, что люди считали, что нечто общее есть у всех вещей, называемых «благо».Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»115Одним из важных источников затруднения в философии является то, что слова выглядят очень похожими. Они объединены в словаре, как инструменты в ящике, но подобно инструментам, выглядящим достаточно похожими, они могут иметь огромное количество различных употреблений. Употребления слов могут отличаться друг от друга так же, как прекрасное отличается от стула. Они не сравнимы так же, как не сравнимы покупаемые нами вещи, типа дивана и билета в театр. Когда мы говорим о словах и их значениях, мы стремимся сравнивать их с деньгами и вещами, которые куплены на эти деньги, а не с деньгами и употреблением, которое имеют деньги. Вещь, покупаемая нами за деньги, - это не то же самое, что употребление денег, так и носитель имени не является значением имени.Вернёмся к остенсивному определению. Я говорил, что оно может быть понято, только если формирует окончательное решение относительно употребления слова, т.е. если оно дополняет знание грамматики слова, для которой не хватает одного правила. Нет причины, по которой вы не должны говорить, что остенсивное определение фиксирует отличительный признак, если остальное известно, при условии, что вы не считаете существующими только один род и только один способ фиксации рода. Но утверждение, что оно может быть понято, только если формирует окончательное решение, вводит в заблуждение и в некотором смысле ложно. Например, в детстве мы не усваиваем правило употребления слова «вода», когда нам указывают на воду или нам становятся известны другие правила, из которых это правило было последним. Конечно, мы, возможно, не должны называть это остен-сивным определением, но явной границы между остенсивным определением для детей и остенсивным определением для взрослых не существует. В обучении детей есть стадии, не достигнув которых они не могут спросить: «Что это такое?», и даже когда они достигли этой стадии, они всё ещё могут быть не в состоянии спросить: «Какого это цвета?» Чтобы описать остенсивное определение, мы могли бы привести некоторое число игр, различающихся на следующие: (1) задать последнее правило из списка правил, (2) делать то, что делают дети, когда они осваивают применение слова, (3) переходить от (1) к (2) и обратно.3. Я отмечал, что мы склонны считать наш язык много более простым, чем он есть на самом деле. Ср. с Августином, который говорил, что он осваивал латынь, осваивая имена вещей. Разумеется, он осваивал также такие слова, как «не», «или» и т.д. Мы можем критиковать его точку зрения любым из двух способов: что она ошибочна или что она описывает нечто более простое, нежели то, что мы называем языком. Последнее можно сравнить с описаниями игр, которые применяются только к специальному классу игр. Ввиду того, что наш язык является сложным, я укажу на более простые структуры, которые можно с ним сопоставить, чтобы посмотреть, какой свет они на него прольют.Предположим, человек осваивал язык в процессе, пока люди сообщали ему имена вещей, указывая на них. И предположим, что этот язык служил только одной цели, скажем, для постройки дома из материалов различной формы. Порядок, в котором выкрикивались бы имена этих материалов,задавал бы способ, которым должен быть построен дом. Это был бы полный язык. Для такого типа языковых игр стандарта полноты не существует, но мы можем сказать, что она полна, поскольку, глядя на неё, мы не можем сказать, что ей чего-то недостаёт. То, что мы здесь делаем, похоже на то, как если бы мы взяли шахматы и создали более простую игру, включающую более простые ходы и меньшее число фигур. В некотором смысле более простые языки ведут к более сложным языкам, но более простые языки не являются неполными.Предположим, что после того, как нечто было сказано о Моисее, некто спросил, кто он такой, и его определили как человека, который вывел израильтян из Египта. Предположим, на это возразили, что было проведено исследование, которое показало, что это не так, и предложили другое определение, которое, в свою очередь, можно было бы оспорить. Замена определений показывает, что в начале спора определения слова «Моисей» не было, т.е. не начала разыгрываться точная игра. В то же самое время мы не можем сказать, что не подразумевалось вообще ничего, ибо была некоторая область определений, из которой осуществлялся выбор.Обо мне можно сказать, что я описываю язык, как если бы он находился в вакууме, но это не так. Я просто говорю, что язык состоит из фиксированных правил, которые на самом деле противоположны фактам.и спросили, разве очертание, скажем,Рассмотрим способ, которым мы разыгрываем игру, и способ, которым правила входят в её разыгрывание. Могла бы существовать таблица правил, которую мы прочитываем (или которую знаем наизусть и вспоминаем, когда играем), или мы могли бы играть автоматически. То же самое и с использованием определения. Предположим, определение слова «лист» первоначально дали остенсивноМогло бы это служить в качестве правила? Но когда мы употребляем слово без строгих правил и позднее устанавливаем строгие правила его употребления, грамматика этого слова не может быть совершенно одинаковойпредусмотренное в определении, не было листом. Можно ли сказать, где должна быть проведена черта между правилами, которые нужно знать, чтобы понимать, что такое лист, и правилами, которые не являются абсолютно необходимыми? Предположим, некто сказал, что лист - это нечто подпадающее под следующие общие очертания:Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»117с грамматикой его прежнего употребления. Она была бы похожа так, как похожи фигура с чётко очерченными линиями и смазанная фигура.Мы будем сравнивать употребление языка с разыгрыванием игры в соответствии с точными правилами, поскольку все философские затруднения вырастают из создания слишком простой системы правил. Философы пытаются свести правила в таблицу, и поэтому есть много такого, что вводит их в заблуждение, например аналогии, которые они ошибочно проводят между правилами. Единственный способ скорректировать ошибочное правило заключается в том, чтобы задать другое правило или множество правил, согласно которым они играют. Это необходимо подчеркнуть, потому что при обсуждении понимания, значения и т.д. наше величайшее затруднение связано с текучестью употребления слов. Я не буду продолжать, перечисляя различные значения слов «понимание», «значение» и т.д., но вместо этого представлю десять или двенадцать образов, которые определённым способом сходны с действительным употреблением этих слов. Способность представить эти образы не связана с тем, что все они имеют нечто общее; их отношения могут быть усложнены.Прежде всего, я предполагал подставить «употребление слова» вместо «значение слова», потому что употребление слова охватывает большую часть того, что подразумевается под «значением слова». Таким образом, понимать слово - значит прийти к знанию его употребления, его применений. Употребление слова - это то, что определяется правилом, так же как правилами определяется употребление шахматного короля. И так же как форма и материал шахматного короля безразличны к его употреблению, так форма и звучание слова безразличны к его употреблению.Я также предлагаю исследовать соотносящееся выражение «объяснение значения». Это научит нас кое-чему относительно значения «значения». Хотя может возникнуть затруднение с объяснением того, что значит «длина», не трудно объяснить «измерение длины», аналогично менее трудно описать, что мы называем «объяснением значения», чем объяснить «значение». Значение слова объясняется описанием его употребления.Странно, что при рассмотрении языка как игры употребление слова внутренне присуще игре, тогда как его значение, по-видимому, указывает на нечто, находящееся вне игры. Это, по-видимому, указывает на то, что «значение» и «употребление» отождествить нельзя. Но это - заблуждение.4. Примем, что «понимание слова» является знанием его употребления. Полезно сравнить аналогичные вопросы относительно понимания слова и игры в шахматы. Откуда вы знаете, что понимаете слово, например, «красный»? Откуда вы знаете, что играете в шахматы, а не в шашки? Один из ответов заключается в том, что вы бы этого не знали, если бы делали не соответствующие или ошибочные ходы в игре, в которую, как вы утверждаете, играете. Мы имели бы право утверждать, что знаем это, если бы при игре в шахматы или понимании слова правила всплывали в голове. Но правила не всплывают в голове. Критерии знания того, что вы играете в шахматы, иные. Один из критериев заключался бы в задании правил. Но если правила не выдвигаются как критерий, тогда что? Обычно говорят, что и игра в шахматы,Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»118и понимание слов гарантируются знанием намерений. Но откуда вам известны ваши намерения? Является ли фактом, что существует отдельный психологический процесс, соответствующий отдельной игре? Известно ли это на опыте? Ответ заключается в том, что абсурдно спрашивать, знает ли некто, что имеет определённое намерение. И то же самое верно относительно желания, мышления, надежды.У слова «понимание» мог бы быть тот смысл, в котором слово указывает на состояние сознания, которое имеет место, пока делают ход в шахматах или употребляют слово. В этой связи сравните двух людей, один из которых ходит фигурами на доске механически, а другой ходит ими с пониманием. Но также есть смысл, в котором «понимание слова» означает знание его употребления. Последнее отлично от обладания состоянием сознания, хотя оба могут быть каузально связаны. Могут существовать состояния сознания, соответствующие каждой игре, но эти состояния не предполагают или не содержат правила.Доказывалось, если некто, зная употребление слова, знает правила, то он обладает способностью предъявлять их по требованию. Эту способность можно рассматривать как психологическое состояние. Тогда возникает вопрос, что в этом случае представляет собой различие, которое я провожу между состоянием сознания и знанием правил? Мой ответ заключается в том, что выражение «психологическое состояние» двусмысленно. Различие между психологическим состоянием, подразумевающим способность предъявлять правила по требованию, и психологическим состоянием, подразумевающим особое чувство, параллельно различию между подсознательными и сознательными состояниями. Если вы возражаете, что знание употребления слова подобно ментальному процессу, сопровождающему слышание и произнесение слова, является состоянием сознания, то вы должны проводить различие между состояниями сознания и состояниями в гипотетическом смысле. Знание алфавита, шахматных правил или употребления слова не является состояниями сознания. Чтобы это увидеть, спросите себя, на что похоже знание алфавита всё время. Грамматика словосочетаний «знание алфавита» и «быть способным играть в шахматы» совершенно отлична от грамматики словосочетания «ощущение чего-то, когда вы ходите шахматной фигурой». Мы можем сказать, что «понимание слова» определённо употребляется двумя способами: для сопровождающего ментального процесса и для знания употребления слова. Грамматика словосочетаний «ощущение чего-то, когда мы слышим слово» и «знание употребления слова» совершенно различна. Чтобы видеть, каким образом различна, рассмотрим параллельный случай знания шахматных правил.Теперь мы можем задать вопрос, полезно ли то, что я постоянно привожу примеры и сравнения. Причина заключается в том, что параллельные случаи изменяют нашу точку зрения, поскольку разрушают уникальность случая, имеющегося под рукой. Например, коперниковская революция разрушила идею, что Земля занимает уникальное место в Солнечной системе. Обратимся тогда к параллели между игрой в шахматы и пониманием слова и противопоставим грамматику словосочетания «знание шахматных правил» грамматике «обладание определённым ощущением во время игры в шахматыИз «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»119с пониманием». Важно отметить, что автоматические ходы отличаются от тех же самых ходов, сделанных сознательно. Состояния имеют место, когда мы играем со знанием правил, в противном случае они не имеют места. Однако знание правил не является состоянием сознания. Например, знание применения слова «и» не является тем же самым, что «ощущение и», о котором говорил Уильям Джеймс. И знание употребления глагола «быть» в «Эта роза - красная» и в «2 + 2 есть 4» отличается от ментального события, соответствующего каждому его вхождению. Есть тенденция предполагать, что мы можем усвоить значение слова как целостность всякий раз, когда его понимаем.5. Рассмотрим аналогию между кубом или пирамидой с одной окрашенной гранью, за которой находится невидимое тело, и словом, за которым стоит значение. Любое положение, в которое можно поместить эту грань, будет зависеть от положения находящегося за ней твёрдого тела. Мы склонны считать, что если мы знаем, что за окрашенной гранью находится куб, мы можем знать правила установления соответствия этой грани с другими гранями. Но это не верно. Нельзя вывести геометрию куба из его разглядывания. Правила не следуют из акта разумения. Аналогичным образом мы склонны считать, что можем вывести правила употребления слова из его значения, которое мы предположительно, схватили как целое, когда произносили слово. Это - ошибка, которую я бы исправил. Затруднение заключается в том, что в той мере, в которой мы схватываем значение без схватывания всех правил, кажется, что правила могут быть развиты из значения.Сказать, что употребление слова, например слова «куб», следует из его значения, значит трактовать слово так, как если бы оно было видимой стороной скрытого тела, его значения, правила комбинации которого с другими скрытыми телами заданы законами геометрии. Можно ли геометрию кубов вывести из фигур? Говорит ли геометрия о кубах? Она, очевидно, не говорит о железных и медных кубах; но можно было бы утверждать, что она говорит о геометрических кубах. На самом деле геометрия рассматривает не кубы, но грамматику слова «куб», так же как арифметика рассматривает грамматику чисел. Слово «куб» определяется в геометрии, и определение не является пропозицией о вещах. Если мы изменяем геометрию, мы изменяем значение употребляемого слова, ибо геометрия конституирует значение. Если 457 умножалось на 63 и был получен иной результат, чем в обычной игре, это означало бы что «количественное число» употребляется в другом значении. Арифметические пропозиции ничего не говорят о числах, но предопределяют, какие пропозиции о числах имеют смысл, а какие - нет. Сходным образом, геометрические пропозиции ничего не говорят о кубах, но предопределяют, какие пропозиции о кубах имеют смысл, а какие - нет. Этот комментарий предполагает отношение между математикой и её применением, т.е. между предложением, задающим грамматику слова, и обычным предложением, в котором фигурирует слово.Какую роль играет куб в геометрии куба и в развитии этой геометрии? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны провести различие между двумя видами исследований: исследованием свойств объекта и исследованием грамматики употребления слова, указывающего на объект. Я хочу сказать, что геометрическое исследование, в смысле исследования свойств геометрических прямых линий и кубов, невозможно. Есть одна разновидность ошибки, которую важно рассмотреть из-за её распространённости. Она заключается в сравнимости реального и геометрического кубов. Геометрия не является физикой геометрических прямых линий и кубов. Она конституирует значение слов «линия» и «куб». Роль, которую куб играет в геометрии, - это роль символа, а не роль твёрдого тела, с которым приблизительно сравним реальный куб. Рисунки, подобные следующемуявляются частью языка геометрии и играют роль символа в рамках геометрических доказательств. По этой причине безразлично, нарисованы ли они аккуратно.6. Можно было бы подумать, что, если ментальный акт, сопровождающий слышание или произнесение слова, не может резюмировать значение слова в том смысле, в котором его определяют правила, ментальный акт теряет свою важность. Но он имеет важность в том, что иногда, например при понимании слова «красный», существенно иметь перед собой образ, скажем, когда приказывают скопировать особый красный цвет этой книги. Здесь одного слова «красный» недостаточно. В таком случае образ плюс слово будут функционировать как полный символ, за рамками которого нам более ничего не нужно. Помните, однако, что во многих случаях индивидуальный ментальный акт, оживляющий символ подобно тому, как душа оживляет тело, не является необходимым. Вместо воображения красного в некоторых случаях можно использовать образец красного пятна. Нет причины предполагать, что если красный образец есть всё то, что существенно для мышления красного, то воображаемая вещь лучше, чем видимая. Предполагать, что при мышлении необходимо вызывать образ, - это предрассудок.Можно сказать, что, когда мыслят, со словами и образами проводят вычисления. Вычисление переходит от одного шага к другому без какого-то одного шага (ментального акта), содержащего другие шаги. Не существует ментального акта, предвосхищающего актуально предпринятые шаги. Поэтому при описании мышления отбросим ментальные акты и будем говорить просто об исчислении. Мышление не является чем-то таким, что сопровождает речь; оно может быть только речью. Некоторые люди представляют, что в языке слова следуют порядку мышления. Означает ли это, что существует процесс, сопровождающий слова?Сравните два вопроса: «Вы подразумевали то, что говорили?», на который ответами являются «да» или «нет», и «Что вы подразумевали?», на который ответом является другое выражение. Таким образом, в этих вопросах у нас есть два употребления слова «подразумевать». А что значит подразумевать то, что говоришь? Ваше утверждение, что вы подразумевали то, чтоИз «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»121говорили, могут оправдывать вещи любого рода, но ни от одной из них не требуется быть ментальным процессом, сопровождающим слова.В каких случаях вы сказали бы, что мыслите во время чтения? Это могло бы быть тогда, когда вы обладаете образом или когда вы способны позже записать то, что прочитали, не обращая внимания на образ. Понимание прочитанных предложений может быть множеством вещей, типа проявление внимания, воспоминание или всматривание в листок бумаги требуемого цвета, когда просят скопировать оттенок красного. Мы не должны путать личное переживание воспоминания с гипотетическим актом ментального записывания, предположительно сделанного тогда, когда вы вспоминали то, что прочитали. Затруднения, возникающие, когда мы мыслим о мышлении, желании и т.д., имеют один главный источник, тенденцию искать один процесс, который соответствует словам «желание» и «мышление», имеющий место в переживании желаний и мыслей и сравнимый с физической деятельностью, соответствующей слову «пишет» в предложении «Он часто пишет письма». То, что мы называем желанием, не является одной деятельностью, скрытой во всех случаях желания. Это не один процесс, подобный процессам писать и говорить, и вопросы, возникающие относительно желания, не представлены предложением «Он пишет...». Например, что значит желать, чтобы Смит пришёл? Можно ли желать в течение определённого времени? Слово «намерение» содержит ту же самую неясность.В некоторых случаях бессмысленно спрашивать: «Вы уверены, что желаете именно это?», но есть гипотетическое употребление слова «желать», при котором имеет смысл спросить: «Вы уверены?» В случаях, где не уверены, чего хотят, один способ обойти поиски заключался бы в том, чтобы спросить, какого рода вещь подтверждает выражение «Я желал не этого». Подбрасывание монеты может определить, чего вы хотите, и прошлый опыт мог научить вас, что яблоко - это то, что удовлетворяет ваш голод. С помощью таких средств вы найдёте, является ли корректной гипотеза, что вы хотели то-то и то-то. Бывают, конечно, желания, при которых имеют одно определённое чувство, при других имеет место смесь чувств, при третьих нет определённого чувства. Чувства, сопровождающие желание, весьма смутны и грубы, они не локализованы; или, если локализованы, органичны. (Желая грушу, вы обладаете тем же самым чувством, что при желании яблока?) «Я сейчас хочу воды» может быть произнесено человеком с соответствующим чувством жажды; но слова «Я буду хотеть воды позже», вероятно, не будут иметь такого соответствующего им чувства, а чувство, которое им соответствует, при условии, что оно существует, едва ли можно описать.То, что здесь говорилось об употреблениях слова «желать», применяется также к словам «подразумевать» и «интерпретировать»: их не сопровождает никакое особое чувство. Понимание предложения с необходимостью не является своего рода прослеживанием предложения в воображении, хотя иногда случается, что такой процесс сопровождает произносимое или записываемое предложение. Иногда бывает аморфное чувство, которое не может быть переведено в предложение. Но это не всегда имеет место, поскольку иногда выражение мысли и есть мысль. Например, иногда предложение «Я ожидаю м-ра Смита» является ожиданием. Там, где желание специфическойИз «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»122вещи есть определённый процесс, можно смотреть на этот процесс и видеть, что желается. Здесь не может возникнуть вопрос типа: «Вы уверены, что это то, что вы желаете?»7. Обычное возражение на то, что желание или понимание являются просто выражением желания или мысли, заключается в том, что мысль не является просто знаком; мысль интерпретирует знак. Мышление не есть произнесение или прочтение символов. Такое возражение укоренено во взгляде, что мышление, или некоторый процесс в сознании, сопровождает символы. Является ли этот предполагаемый процесс чем-то аморфным, состоянием, длящимся, пока предложение произносится, записывается или слышится? Возможно, он является чем-то артикулированным, так что понимание предложения состоит из ряда интерпретаций, одной интерпретации для каждого слова. Этот процесс был бы переводим в предложение, так что мы могли бы получить предложение из процесса или процесс из предложения. Но это только добавляет один феномен к другому.То, что чистая мысль выражается словами и является чем-то отличным от слов, - суеверие. Мы просто введены в заблуждение, если предполагаем, что символ должен прежде всего выражать нечто ещё, скажем, образ, и что, когда отдан приказ, действуют, интерпретируя образ. Предположим, отдан приказ идти в определённом направлении. Вызванный образ этого направления, напримербыл бы интерпретацией. Но эта интерпретация не является необходимой, ибо, если можно создать эту интерпретацию, почему бы не действовать в соответствии со словами. Тот факт, что в двух различных языках мысль, выраженная предложением, является одной и той же, не означает, что можно заняться поисками выраженной им мысли. Где находится мысль? На этот вопрос можно ответить, если интерпретировать «где». В некоторых отношениях это похоже на вопрос: «Где находится визуальное пространство индивида?» «Где» не существует. Спрашивать об этом не имеет смысла. Если нерв укололи и визуальное поле исчезло, но затем вернулось, можно сказать, что это поле расположено в данной части, если известно, что подразумевается под «расположено». Определение местоположения может быть совершенно различным. В некотором смысле можно сказать, что «где» мысли находится в голове, но этот смысл не важен.Есть ли достаточная причина противопоставлять процесс мышления процессу произнесения слов? Мы приучены говорить, что имеем затруднение с выражением мысли. Что происходит в этой ситуации? Иногда у нас есть образ, но мы можем делать много различных вещей, например жестикулировать, пока произносится слово. Точно так же существует огромное количество различных процессов, которые мы называем «поиском в своей памяти». Последняя фраза берётся по аналогии с «поиском в комнате». Очевидно, поиски в комнате отличаются от поисков в памяти. В случае первогоИз «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.»123есть возможность охватить пространство так, что если искомая вещь находится в комнате, то она будет найдена. Также о поиске в комнате мы можем сказать, что искомая вещь либо находится здесь, либо её здесь нет. Но этого нельзя сказать о памяти. Поиски в памяти сравнимы с зависимостью от механизма, который либо работает, либо нет, как надавливание на ряд кнопок, ни одна из которых не приводит к результату.Я повторяю пункт, что тот факт, что два предложения выражают одну и ту же мысль, не означает существование вещи, являющейся мыслью, эфемерной сущностью, соответствующей предложениям. Но мы не должны отсюда делать вывод, что слово «мысль» в противоположность слову «предложение» не означает ничего. Эти два слова имеют различные употребления, так же как различные употребления имеют слова «король» и «фигура короля». Так же как относительно запятой мы не должны говорить: «Здесь запятая, а там её значение», так и со словом «слово». Оно имеет свою функцию -своё употребление.8..Обратимся к следующей теме, волевое и безвольное движение. В чём различие между ними? Некоторые сказали бы, что оно заключается в наличии чувства. Но чувство не может быть сопровождением волевого акта, поэтому оно не служит тому, чтобы отличать одно от другого. Когда проявляют волю к действию, что является объектом проявления воли - видимый объект или сокращение мускулов? Мы должны отметить, что проявление воли и желание совершенно различны. Когда я говорю, что проявил волю поднять свою руку, я не имею в виду, что я просто очень сильно этого захотел и затем рука поднялась. Проявление воли - это не то, что происходит со мной; это то, что делаю я. Слово «желание» имеет гораздо более широкое употребление, чем слово «воля». Словосочетание «проявление воли» употребляется в связи с феноменами, связанными с нашими телами. Мышление, в противоположность проявлению воли, есть нечто такое, что происходит с кем-то, а не то, что делает кто-то.9.II. Лекции и неформальные обсуждения в промежутках между диктовкой Голубой книги9..Затруднения в философии постоянно встречаются в случаях, где утверждается что, существует особое состояние сознания, которое обозначается словом. Далее от состояний сознания переходят, скажем, к действиям, и философские затруднения становятся проще. Говоря о знании или воспоминании, я поэтому будут интересоваться значением слов «знание» или «воспоминание», которые близки, насколько это возможно, значению отдельного состояния сознания или некоторого числа состояний сознания. Однако нужно подчеркнуть, что в знание включено не одно отдельное состояние сознания, то же самое касается воспоминания. Действие поиска в памяти событий этого утра своеобразно. Оно явно отличается от воспоминания событий прошлой ночи. Аристотель утверждал, что когда мы думаем о будущем, мы устремляем взор вверх, а когда думаем о прошлом, потупляем взор. И вполне возможно, что воспоминание частично заключается в состоянии наших мускулов или в ощущении в нашей шее. (Сравните с наблюдением Уильяма Джеймса, что «мы грустим, потому что плачем», что плач не является несущественным сопровождением аморфного состояния.) Возможно, происходит только то, что я говорю, что это помню, хотя обычно бывает своего рода сопровождение.10.Нужно различать разные виды памяти. Одна разновидность протекает во времени кинематографически. Другая подобна образу, который дан весь сразу, но издали. Нам также необхо

Ключевые слова

Авторы

Список пуст

Ссылки

 Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.» / Пер. В.А. Суровцева             | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2007. № 1.

Из «Лекций Л. Витгенштейна 1932-1935 гг.» / Пер. В.А. Суровцева | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2007. № 1.

Полнотекстовая версия