К ВОПРОСУ О НАРРАТИВНОЙ ПРИРОДЕ СОЦИАЛЬНОЙРЕАЛЬНОСТИ И ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКОМ СТАТУСЕИСТОРИЧЕСКОГО НАРРАТИВА | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2009. № 3 (7).

К ВОПРОСУ О НАРРАТИВНОЙ ПРИРОДЕ СОЦИАЛЬНОЙРЕАЛЬНОСТИ И ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКОМ СТАТУСЕИСТОРИЧЕСКОГО НАРРАТИВА

Обсуждаются проблемы онтологического и эпистемологического статуса и функций нарратива. Анализируется идея феноменолога Д. Карра о соотношении междунарративами и реальностью. Основная идея статьи состоит в утверждении иобосновании тезиса, что исторические нарративы представляют собой не реконструкцию или воспроизведение, а реконфигурацию нарративности самой социальнойреальности или переописание тех первичных нарративов, что конституируют реальность как таковую.

ABOUT NATURE OF SOCIAL REALITY AND EPISTEMOLOGICALSTATUS OF HISTORICAL NARRATIVES.pdf Один из современных феноменологов Д. Карр вполне справедливо заме-тил, что «краткий обзор наиболее значительных современных взглядов нанарратив демонстрирует не только то, что нарративная структура утвержда-ется как черта художественных и исторических произведений, но также и то,что данная структура рассматривается как нечто, принадлежащее только им»[1. С. 15]. Такой подход, продолжает он, неизбежно приводит к тому, чтоповествования становятся чуждыми тому миру, который авторы пытаютсяописать, в силу чуждости ему самой формы нарратива. Данная установканашла свое выражение в известной фразе американского исследователяЛ. Минка: «Истории не проживаются, но рассказываются. Жизнь не имеетначала, середины и финала» [2. С. 60]. Если это так, то, как подчеркиваетКарр, нарративное изображение реальности будет либо выполнять эскапист-скую функцию, или функцию «бегства» от действительности, либо стре-миться «навязать моральное видение мира в интересах господства и манипу-ляции» [1. С. 15-16].Обращение к данному развороту темы не случайно. Во-первых, в совре-менной западной и отечественной литературе тема нарратива и его роли впонимании и организации социальной и культурной жизни достаточно рас-пространена. Иногда по аналогии с «лингвистическим поворотом» утвер-ждают о «нарративистском повороте» [3. С. 61-87]. Во-вторых, вопрос о ро-ли нарратива в историческом познании носит даже более почтенный харак-тер, и можно говорить, что обсуждение этой темы стало одной из предпосы-лок «нарративистского поворота». В-третьих, если сохраняются притязанияистории на научность, то нельзя пройти мимо вопроса о соотношении нарра-тивов и представленного в них мира. Ведь если нарративы представляютсобой лишь форму, совершенно чуждую содержанию, то их функция в соци-альном и культурном пространстве предопределена (быть мифом или идео-логией, но не знанием), что бы об этом не говорили рассказчики или авторыисторий. И наконец, в-четвертых, очевидно, что тема соотношения истори-В.Н. Сыров40ческого нарратива и реальности является частным случаем более общей те-мы соотношения текста и действительности.Оригинальность пути, предложенного Карром в работе «Время, нарративи история» (1986), а также известным английским философом А. Макинтай-ром в нашумевшем труде «После добродетели» (1981), состояла в том, чтобырасширить сферу применения идеи нарратива, а именно показать, что егочерты присущи повседневной жизни и социальному миру в целом. Основнойотстаиваемый ими тезис заключался в утверждении, что нарративно устрое-на сама человеческая реальность, а не только способы ее описания. Как за-метил по этому поводу Карр, «действительное различие между «искусством»и «жизнью» состоит не в противопоставлении организации хаосу, а в отсут-ствии в жизни такой точки зрения, которая трансформировала бы события висторию рассказом о них» [1. С. 59]. Очевидно, что применение такой стра-тегии должно было существенно изменить проблему репрезентации, по-скольку нарративно оформленные описания представали тогда не оппозици-ей, а отражением, расширением или трансформацией нарративно организо-ванного человеческого бытия.Для того чтобы обосновать тезис о нарративном устройстве социальнойреальности, Карр предпринял анализ темпоральной природы форм воспри-ятия и действия или, в его терминологии, пассивного и активного опыта.Темпоральность предполагает, что схватывание объектов как целостностейосуществляется посредством применения процедур, в основе которых лежитвремя. Но временной характер восприятия или восприятие последовательно-стей не следует трактовать как последовательность восприятий. Как спра-ведливо отмечал Э. Гуссерль, идеи которого (как и идеи М. Хайдеггера) лег-ли в основу положений Карра, предшествующие концепции восприятия ис-ходили из своеобразной «догмы моментальности сознания целого», или до-пущения, что целостный образ воспринимаемого объекта схватываетсямгновенно. Предполагалось, что сознание делает как бы мгновенные слепкис представляемых объектов, а затем складывает их в общую картину. Такоепредставление кажется само собой разумеющимся, пока речь идет о воспри-ятии некоторых неизменных объектов, но сталкивается с трудностями, когдадело касается схватывания так называемых «временных объектов». «Подвременными объектами в данном контексте мы понимаем объекты, которыене только представляют собой единства во времени, но содержат также всебе временное протяжение» [4. С. 25]. Наиболее показательно в этом отно-шении слушание мелодии, которая с данных позиций должна воспринимать-ся в виде последовательности тонов, схватываемых как некоторые недели-мые целостности. Но очевидно, что, с одной стороны, мелодия не восприни-мается как целое сразу в силу ее временного растяжения, а с другой стороны,воспринимается нами именно как мелодия, а не последовательность тонов.Кроме того, как писал Гуссерль, «все сказанное можно отнести и к от-дельному тону» [4. С. 26]. Это означает, что и отдельный тон мы не можемсчитать некоторым вневременным целым, а должны трактовать его как след-ствие акта, который «частью является воспоминанием, в своей наименьшей,точечной части - восприятием, в более обширной части - ожиданием» [4.С. 26].К вопросу о нарративной природе социальной реальности41Таким образом, процедуру схватывания следовало уподобить не обоб-щению потока мгновенных вневременных слепков или образов с восприни-маемого объекта посредством их накладывания друг на друга и отождеств-ления путем нахождения сходств и отбрасывания различий, а складываниючастей в целое, когда каждая часть приобретает значение только в контекстедлящегося целого и сохраняет его только в отношении к чему-то до- и после-. Схватывание целостности объекта тем самым, вне зависимости от того, яв-ляется ли он единством во времени или временной последовательностью,следовало представлять как временное растяжение или временное простира-ние. Это означало, образно говоря, что не объекты находятся во времени илипроходят через временной поток, а они и есть само возникающее, длящеесяи уходящее время.Следующий аспект рассуждений Карра состоял в определении характерапроцедуры схватывания. Он подчеркивал, что «великий вклад Гуссерля ле-жит в его полагании особой формы памяти, которую он называет первичнойпамятью, или ретенцией, и в резком различении, которое он проводит междуею и памятью в обычном смысле, вторичной памятью, или воспоминанием.Действительно, они представляют собой сознание прошлого, но их функциив жизни сознания совершенно различны» [1. С. 21]. То же касается различе-ния «протенции», или ожидания и проектирования будущего. Ретенция, каки протенция, являются составными частями схватывания объекта как цело-стности. Вторичная же память выполняет функцию воспроизведения в соз-нании некогда воспринятого объекта. Поэтому воспоминания, отмечал Карр,как форма опыта могут быть или не быть, приходить и уходить, ретенция жеявляется необходимым элементом любого опыта [1. С. 22]. Тем самым схва-тывание любого объекта как целостности носит структурный характер, скла-дывающийся из ретенции, импрессии и протенции.Еще один шаг был связан с определением характера настоящего. Приданном подходе его уже нельзя представлять как последовательность «те-перь», или мгновений, приходящих из будущего и ниспадающих в прошлое.Если «теперь» есть восприятие (не воспоминание или ожидание) или схва-тывание какого-либо объекта, то оно само складывается из ретенции, им-прессии и протенции. Как подчеркивал Гуссерль, «если же мы называемвосприятие актом, в котором заключен всякий первично конститутивный«источник», тогда первичная память есть восприятие» [4. С. 45]. Следова-тельно, ретенция и протенция представляют собой не краткосрочные воспо-минания или ожидания, а структурные элементы, из которых складываетсяопыт того, что мы называем настоящим. Образно говоря, настоящее длится,тянется_______, растягивается, включая в себя или складываясь из моментов, кото-рые уже прошли, проходят и пройдут, но тем не менее относятся к настоя-щему. Как указывал известный французский феноменолог М. Мерло-Понти,«прошлое и будущее не могут быть простыми понятиями, которые мы обра-зовывали посредством абстракции от наших восприятий и воспоминанийВременные отношения делают возможными события во времени» [5.С. 275]. Вот почему можно говорить, что настоящее содержит прошлое ибудущее и какое прошлое и будущее оно содержит.В.Н. Сыров42Если схватывание объекта как целостности происходит таким образом,то, как следствие, становится возможным утверждать, что его воспоминаниебудет строиться в соответствии с той же самой структурой. «Очевидно,что полный феномен воспоминания обладает точно таким же конституиро-ванием, как и восприятие» [4. С. 39]. То же относится к определению ха-рактера прошлого (впрочем, как и будущего), которое также следует пола-гать как начинающуюся, длящуюся и завершающуюся протяженность. Темсамым феноменологические изыскания позволяли трактовать время как не-прерывный, но дифференцированный и структурированный поток, где схва-тывание каждого объекта, его воспоминание и проектирование, а также по-лагание частей самого времени (прошлого, настоящего и будущего) облада-ют одной и той же структурой или осуществляются в контексте своеобразно-го горизонта, предполагающего задний (ретенция) и передний (протенция)планы и призванного создавать целостность как самих объектов, так и частейвремени.Данный анализ позволял распространить темпоральную структуру нетолько на пассивный, но и на активный опыт и говорить о временной приро-де не только актов сознания, но и действия. Кажется очевидным, что любоедействие темпорально растянуто, а его осуществление складывается из сово-купности различных отдельных фаз. Но эти фазы следует представлять не ввиде серии самостоятельных актов, которые потом суммируются в общуюкартину, а в виде частей, которые имеют значение только в контексте осу-ществления целого. Так, если мы считаем действием «играть в футбол», тодолжны рассматривать такие акты, как «пинать мяч», «бежать за ним» и т.д.,в качестве фаз, составляющих целостность действия «играть в футбол», а нев качестве отдельных действий, несмотря на их хронологическую разделен-ность. Это не исключает того, что каждую из фаз можно рассмотреть какотдельное самостоятельное действие, но тогда это уже не действие «играть вфутбол». В то же время эти отдельные действия будут представать как скла-дывающиеся из отдельных фаз. Естественно, что схватывание целостностидействия происходит посредством той же структуры, которая включает всебя начало, середину и финал и может рассматриваться как аналог ретен-ции, импрессии и протенции.Согласно размышлениям Хайдеггера, когда мы вовлечены в действие,направленность нашего внимания устремлена в будущее. При этом «вперед-себя-бытие означает не что-то вроде изолированной тенденции в безмирном«субъекте», но характеризует бытие-в-мире» [6. С. 192]. Иначе говоря, еслиопыт восприятия предполагает ориентацию на «настоящее» (импрессию),для которого «прошлое» (ретенция) и «будущее» (протенция) являются го-ризонтом, то действие строится в расчете на «будущее», для которого рольгоризонта играют «настоящее» и «прошлое». Собственно, таково существохайдеггеровской «заботы», которая призвана обозначить своеобразие харак-тера человеческих действий. При таком понимании она становится не чем-товроде акта или порыва воли, который может овладеть или не овладеть инди-видом. Пресловутая забота также не свидетельствует о приоритете практикинад теорией. В хайдеггеровском смысле она представляет собой условие це-лостности человеческого бытия вне зависимости от степени ее осознанностиК вопросу о нарративной природе социальной реальности43индивидами. Можно сказать, что она играет роль контекста, в рамках кото-рого становятся понятными смысл, характер, организация всех форм прояв-ления человеческой активности. А это означает, что в процессе осуществле-ния действия «будущее» (впрочем, как и «прошлое») не является некоторойотдельной ментальной картиной, которая к нему присоединяется. Иначе онобыло бы действительно будущим в том смысле, в каком вторичная памятьотличается от ретенции. Но если действие есть нечто осуществляемое, то«будущее» - это часть его реализации, воплощающая его направленность изавершенность, а не отдельный самостоятельный акт. При этом саму завер-шенность следует понимать не как сознательную направленность на резуль-тат действия, а как условие понимания смысла (целостности) и осуществ-ленности действия в целом. Как следствие структура, создающая целост-ность действия, обеспечивает и его статус как бытия в настоящем.Важно отметить, что данный подход, последовательно проводимый и от-стаиваемый Карром, требует толковать временность как основание челове-ческого бытия в целом, а не сводить его к особенностям человеческой прак-тики или восприятия. Это означает, что время не частный аспект человече-ской активности и не объект представления или субъективный способ вос-приятия окружающей действительности в противовес подлинной (вневре-менной) сущности вещей. Временная структура не только лежит в основепонимания всех форм человеческого бытия, но и конституирует самое бы-тие, создавая хотя и своеобразную, но реальность человеческого бытия. По-этому мир, как и сам человек, обретает действительность благодаря работеструктуры, складывающейся из компонентов, которые можно обозначитькак «ретенция-импрессия-протенция», или «начало-середина-финал», и ко-торые Хайдеггер называл «эк-стазами временности» в виде настающего,бывшести, актуальности [6. С. 329].Отсюда вытекают важные следствия, необходимые для разворачиваниятемы, актуализированной Карром. Прежде всего, становится очевидным то-ждество темпоральной и нарративной структуры, поскольку нарратив вы-ступает способом организации самих событий, а именно их распределения исвязности посредством конституирующей структуры, включающей в себя«происхождение (начало) - цель (финал) - реализацию цели (середина)».Второе следствие состоит в подчеркивании контекстуальности любого чело-веческого акта. Это означает, что любое восприятие и действие следуетпредставлять не как сумму отдельных актов или фактов, конфигурируемыхзадним числом, а как связную целостность, где каждый отдельный компо-нент понимается и осуществляется только посредством горизонта или окру-жения, предполагающего _______наличие компонентов до- и после-. Третье следст-вие заключается в акцентировании нарративной конституированности Я. Этоозначает, что Я (или идентичность) само является следствием работы темпо-рально организованных структур и конституируется (производится) ими.Как пишет Карр, «темпоральность опыта темпорального объекта сама посебе является не объектом, а структурной чертой опыта» [1. С. 26]. ПоэтомуЯ следует трактовать как темпорально протяженную целостность, например:«Я есть тот, кто произошел (начало) для того, чтобы нечто (финал) осущест-влять (середина)».В.Н. Сыров44Четвертое следствие, которое можно выделить особо, касается протя-женности нарратива. Карр подчеркивал, что поскольку человеческое бытиевсегда есть со-бытие с другими, то другие в самых разнообразных модифи-кациях всегда вовлечены в любой персональный нарратив и, более того, яв-ляются необходимыми условиями его конституирования. Но «действия иопыты других могут иметь особую форму, отличную от отношения обоюд-ной наррации, форму, которую мы можем описать как отношение предшест-венников и последователей» [1. С. 112]. Это позволяло расширить границыперсонального нарратива за пределы рождения и смерти индивида, связавего бытие с бытием предшественников и наследников. Карр иллюстрировалоснования такого расширения следующим примером. Любой исследователь,предлагающий обсуждение и решение какой-либо проблемы, пусть физиче-ской, вынужден обратиться к прошлому, понятому как время ее происхож-дения и совокупность сложившихся способов ее решения, поскольку в про-тивном случае будет лишено объяснительной силы и оправданности его соб-ственное предложение.Данный ход позволяет говорить о темпоральном растяжении современ-ности. Она может растягиваться для нас на десятилетия или столетия, но темне менее оставаться современностью. Вот почему не все, что темпоральноудалено от нас на десятилетия или столетия назад или вперед, автоматическистановится прошлым или будущим. Понятно, что и даты сами по себе еще неявляются индикаторами отнесенности к прошлому, настоящему или буду-щему. При этом в состав отрезка, который мы именуем современностью,могут включаться воспоминания («Мы - дети Октябрьской революции», кпримеру) тех, кто живут или жили рядом с нами, а также осознанное и наме-ренное проговаривание тех хронологических моментов, которые еще не на-ступили. Вот почему фраза о том, что «мы строим светлое будущее», гово-рит не о будущем, а о реализующемся настоящем. Подобно тому, как заднийи передний планы составляют горизонт восприятия объекта, идеи происхож-дения (почему) и предназначенности (для чего) могут трактоваться как тотконтекст или горизонт, в рамках которого мы понимаем смысл происходя-щего. Иначе говоря, происхождение, осуществление и предназначение со-ставляют то целое, благодаря которому понимается каждая отдельная частьвсей той протяженности, которую мы именуем настоящим.Такое расширение нарративно организованной идентичности за счетвключения в нее связи с предшественниками и последователями можно оха-рактеризовать как историчность человеческого бытия. Это дает основаниесвязать нарративность с исторической мыслью в целом. Схема такой связиуже сформулирована выше. Прежде всего, меняется субъект наррации. Ис-пользуя терминологию Карра, место Я-субъекта занимает Мы-субъект илита или иная форма сообщества. При этом, согласно Карру, «различие от-четливо проявляется в содержании, но не в форме» [1. С. 166]. Форма са-моидентификации остается нарративной, но более благоприятной для ис-торичности, поскольку бытие группы более расширено в пространстве ивремени, чем бытие отдельного индивида. Но главное, с точки зрения Кар-ра, заключается в том, что общность события, конституирующего историч-ность бытия сообщества, состоит не в его удаленности, масштабности илиК вопросу о нарративной природе социальной реальности45темпоральной протяженности, а в его причастности к сотворению Мы. В этомсмысле фраза «Мы - дети Октябрьской революции» и будет означать такоерасширение темпоральности и нарративности, которое придает им историче-ский характер.Специфика такой историчности состоит в ее дотематизированности.Суть ее не в отсутствии рефлексии над ней со стороны сообщества профес-сиональных историков. Раз происхождение является составной частью нар-ратива, конституирующего бытие сообщества, то нарративно организован-ная историчность будет представлять собой саму реальность, а не толькоформу ее осмысления. Поэтому суть дотематизированности в том, что онаможет быть эксплицитно не высказана, но всегда присутствует имплицитно,определяя реальное поведение членов сообщества. Данный подход тем са-мым указывает путь формирования историографии и основания для легити-мации нарративных способов описания прошлого. Они будут строиться иисходить из тематизации заднего плана нарративов, конституирующих бы-тие сообщества.Однако путь, предложенный Карром, дает повод к возражениям и дис-куссиям. Стоит выделить тезисы оппонентов, наиболее значимые для разви-тия нашей темы. Первое, более фундаментальное, возражение напрямую за-трагивает тезис о нарративности человеческого бытия. Как отмечает один изкритиков, если бытие нарративно, то «нет описания нарративной структуры,которое не обращается в конечном счете к идее сюжета» [7. С. 159]. Но под-нять этот вопрос - значит поднять и следующий - «кто создал его, как, когдаи для кого» [7. С. 159-160]. Согласно этому возражению либо вначале, довсех историй, должен существовать рассказчик, создавший рассказы, кон-ституирующие человеческое бытие, либо тезис о нарративности реальностиостается всего лишь метафорой. Очевидно, что ни один из вариантов не яв-ляется приемлемым ни для творцов концепции нарративности социальнойреальности, ни для ее критиков.Второе возражение касается вопроса об онтологическом истоке истори-ческого осмысления прошлого. Понятно, что его определение будет задаватьи определение природы и функций исторического знания. Основная мысльКарра состоит в утверждении, что историки «живут в среде, в которой самообщее повествование уже существует» [1. С. 169]. Это означает, что истори-ческая тематизация возможна только потому, что сообщество, в котором онаосуществляется, уже имеет нетематизированное прошлое, которое для само-го сообщества выступает контекстом их бытия, а для историков становитсялогически изначальным объектом рефлексии и исторического письма. Ноименно стремление представить нарратив, конституирующий идентичность«Мы» как парадигму для формирования исторического познания, вызываетвполне обоснованные сомнения.Прежде всего, как отметил знаменитый творец идеи исторического объ-яснения У. Дрей, интерпретация событий далекого прошлого собственногообщества в качестве условия, конституирующего его современное состояние,стирает грань между написанием истории и производством мифа [8. С. 167].То, что нарративная самоидентификация сообщества требует апелляции кпорождающему это сообщество событию прошлого, несомненно. Но из это-В.Н. Сыров46го не следует, что предки того или иного сообщества должны быть тождест-венны предшественникам, конституирующим его идентичность, или простоявляться предками в силу того, что проживали на том же месте, где сообще-ство проживает теперь. К этому можно добавить, что если событие прошло-го трактуется как конституирующее, то основания его интерпретации будутпредопределены и отнюдь не нормативами научности.Следующее возражение касается вопроса о способах описания историичужих сообществ. Если историческая мысль возникает только в контекстенарратива, призванного обеспечить идентичность сообщества, то «хорошийнарративный историк будет пытаться освоить «изнутри» нарративно струк-турированную жизнь социальной группы, иной, чем его собственная» [8.С. 167]. Это возрождает либо сомнительную методологию «вживания», либомета-нарративы, которые призваны вписать все группы в человечество с со-ответствующим всемирно-историческим уровнем идентификации. Наконец,встает вопрос, что может быть основанием для исторического анализа сооб-ществ, конституированных не «изнутри», а «извне», или объектов, реконст-руированных задним числом в ходе исследовательской деятельности. Ведьочевидно, что сами древние греки не идентифицировали себя с рабовладель-ческой общественно-экономической формацией К. Маркса или аполлониче-ской культурой О. Шпенглера.Как в итоге можно оценить и позицию самого Карра, и вдвинутые противнее возражения? Если избрать путь анализа, то он может быть выражен фра-зой «предпосылки верны, но следствия ошибочны». Что это означает? Пре-жде всего, то, что стоит полностью согласиться с его утверждением о нарра-тивной организованности социальной реальности. Онтологическое основа-ние для этого мы можем обнаружить в специфике человеческого бытия, аименно в целесообразном характере собственно человеческих действий.Во-первых, целесообразность предполагает такую структуру действия,которая аналогична структуре нарратива. Понятно, что целесообразное дей-ствие требует наличия цели, последующих действий по ее осуществлению ификсации достигнутого результата.Во-вторых, целесообразность означает, что поведение людей обусловли-вается уже не только не природными нуждами, а продуктами человеческоговоображения и направлено либо на их реализацию, либо на действия в соот-ветствии с ними. Но данные продукты отнюдь не воспринимаются тем, ктоих реализует, в качестве иллюзий. Когда индивид отдает свою жизнь радиспасения родины, то демонстрирует этим поступком признание реальностиее существования, хотя такая предметность, как родина, естественно, не данав непосредственном восприятии. Тем самым то, что называется реальностью,по крайней мере социальной, может существовать и осуществляться только вформах ее понимания или наполненности смыслом, который, в свою оче-редь, является продуктом воображения (хотя и непроизвольным).В-третьих, все вышеописанное вполне применимо не только к индивиду-альным актам, но и к коллективным действиям, социальным институтам ииным формам социальной организации общества, что обеспечивает болееширокий пространственный охват и темпоральную протяженность социаль-ных нарративов.К вопросу о нарративной природе социальной реальности47Наконец, полагание нарративности социальной действительности от-нюдь не требует, чтобы сами индивиды обязательно осознавали всю полнотуее устройства, а уж тем более рефлектировали над ним. Индивид может и недогадываться о том, что его поведение «сверхдетерминировано» событием(например, войной), происшедшим задолго до его рождения. Поэтому харак-тер и смысл организации социальной действительности мы можем опреде-лять по характеру действий, а не по мнениям индивидов о себе.Вот почему не будет ничего экзотического в утверждении, что нечто,именуемое «социальной реальностью», представляет собой лишь один извидов дискурсов или текстов, конфигурированных посредством нарративнойструктуры. Поистине нет ничего внешнего тексту. И дело здесь не в том, чтовстреча с подлинной реальностью постоянно откладывается или заслоняетсяее описаниями, а в том, что она, во-первых, становится реальностью толькопосредством дискурсивизации, а во-вторых, устроена и функционирует потем же правилам, что и дискурсы о ней. Вот почему, как подчеркивал в своевремя М. Фуко, «лингвистика не является лишь теоретическим пересмот-ром знаний, полученных где-то в других местах, или интерпретацией ужеосуществленного прочтения явлений; она не предлагает «лингвистическойверсии» фактов, наблюдаемых в гуманитарных науках, но она являетсяпринципом их первоначальной расшифровки» [9. С. 399]. Если же гово-рить о своеобразии «реальности», то состоит оно в том, что дискурс, име-нуемый «социальная реальность», стремится выдать себя за наиболее приви-легированный тип дискурса или просто скрыть свою текстуальную природу.Отсюда вытекают принципиальные следствия. Прежде всего, становитсявозможным изменить перспективу понимания определенного типа объектов,а именно осознать, что так называемая действительность не представляетсобой сумму разрозненных фактов или событий, которые затем задним чис-лом связываются в целое. Этот весьма распространенный подход, по сути,является неудачным и подталкивает к тому, чтобы любые формы конфигу-рации сводились к вымыслам. Скорее «реальность» следует рассматриватькак совокупность, пересечение, наложение (и иные типы комбинаций) техили иных конфигураций. Тем самым стирается непреодолимая грань, проти-вопоставлявшая пресловутую действительность способам ее описания. Сданных позиций действительное различие между ними следует искать лишьв различии конфигуративных принципов.Мы к тому же получаем парадигму для критики окружающей нас дейст-вительности. Нетрудно заметить, что экспликация дискурсивной природысоциального мира явится способом разоблачения его притязаний на естест-венность, укорененность, изначальность. Это обстоятельство позволяет намрасставить акценты в теме авторства и осюжечивания, которые стали пово-дом для критики идей Карра. Для начала отметим, что в нарратологии давнополучило признание утверждение о том, что введение фигуры автора обу-словливается не установками здравого смысла (например, тем, что у любогопроизведения должен быть автор), а решением определенных теоретическихи методологических задач. Поэтому только характер вопросов, поставлен-ных сообществом исследователей, определяет, будет ли данная фигура вво-диться в игру. Так, у произведения может быть всеми признанный автор, ноВ.Н. Сыров48он не востребуется, если этого не требует исследовательский подход. И на-оборот, автор может быть в принципе неизвестен, но он будет фигурироватькак необходимый объяснительный принцип.Сошлемся на мысль известного израильского нарратолога Ш. Риммон-Кенан о том, что фигуру автора следует трактовать как «конструкт, извле-каемый и собираемый читателем на основании всех составляющих текста»[10. С. 88]. Но тогда она фактически превращается в «набор имплицитныхнорм», который должен быть лишен всяких антропоморфных истолкованийи, как следствие, «извлекается» в ходе чтения [10. С. 88-89]. Как справедли-во отмечал Фуко, ставший одним из творцов данной установки, имя авторапредназначено быть функцией [11. С. 21]. Скорее, это обозначение ряда опе-раций, которые можно или необходимо осуществить по отношению к опре-деленному типу дискурсов, в частности, для их рассечения, селекции и груп-пировки. «Оно обнаруживает событие некоторого ансамбля дискурсов иотсылает к статусу этого дискурса внутри некоторого общества и некоторойкультуры» [11. С. 22].Если опереться на данные идеи, то можно утверждать, что автор - этовсего лишь позиция, задаваемая структурой дискурса и обычно обнаружи-ваемая задним числом. Так критику устройства существующей социальнойреальности мы начинаем с экспликации ее дискурсивной (нарративной) при-роды, т.е. открываем ее организованность и концептуализацию вплоть доприсутствия в ней повествований в буквальном виде, составленных в соот-ветствии с определенным интересом. Но, что есть констатация такого инте-реса как не определение авторства. Правда выступает таким автором не кон-кретный индивид, а класс, сословие и т.д. А уж что касается осюжеченности,в частности включения в состав повествований подобного рода описанияпрепятствий, которые придется преодолеть на пути реализации той или инойцели (построения светлого будущего, к примеру), то здесь вообще нет ниче-го оригинального.Итак, мы можем утверждать, что тезис о нарративном устройстве соци-альной реальности не только не является метафорой, но предоставляет эф-фективную парадигму как для обсуждения проблематики исторического по-знания, так и для понимания природы социального бытия в целом. Что каса-ется вопроса о том, кто был первоначальным автором или рассказчиком нар-ративов, конституировавших человеческое бытие, то по глубине, эвристич-ности и решаемости он сродни вопросам о том, чтобы было в начале: мате-рия или дух, труд или сознание и т.д. К тому же, вряд ли кто будет спорить стезисом о том, что человеческое бытие обусловлено культурными ценностя-ми, но, тем не менее, никто не ставит вопрос о том, кто был их первоначаль-ным автором.Однако если утверждение Карра о нарративной организации социумавполне приемлемо, то этого нельзя сказать по поводу тех следствий, которыеон пытается из него вывести. Как уже говорилось выше, рождение самойисториографии он связывает с экспликацией того удаленного и дотематизи-рованного прошлого, которое является составной частью нарратива, консти-туирующего сообщество. Грубо говоря, по его мнению, историческая мысльрождается с рефлексии над происхождением тех сообществ, внутри которыхК вопросу о нарративной природе социальной реальности49пребывает историк. В ответ на критические замечания на сей счет Карр со-глашается с тем, что деятельность историков, конечно, не сводится к про-стой экспликации того, что уже имплицитно содержалась в нарративах, кон-ституирующих сообщество. Он присоединяется к позиции, отстаиваемой А.Данто и другими философами истории, что «историк не только способен, нообычно не может избежать описания прошедших событий в свете их факти-ческих последствий» [12. С. 201].Как нам представляется, подлинная трудность не в том, что подход Кар-ра не учитывает как многообразия, так и своеобразия исторического дискур-са. Его взгляд на происхождение историографии в принципе не может пре-доставить парадигмы, которая могла бы дать приемлемое толкование усло-вий как рождения историчности человеческого бытия, так и самой истори-ческой мысли. Дело, конечно, не в споре о том, о чем повествовали первыеисторические сочинения. Дело в определении места и функций прошлого вструктуре нарратива. Для этого вспомним и проведем аналогию с разведени-ем ретенции, или первичной памяти, и воспоминания, или вторичной памя-ти. Ретенция, как известно, является необходимой составной частью консти-туирования целостности любого объекта. Воспоминание также содержитретенциальную часть, но само отнюдь не является чем-то необходимым. Этоозначает, что прошлое в структуре нарратива, конституирующего бытие со-общества, аналогично ретенции и поэтому является не столько историей,сколько современностью, несмотря на степень его хронологической удален-ности от точки «теперь» и возможной отрефлектированности. Чтобы про-шлое стало историей, оно _______должно перестать быть частью настоящего, дис-танцироваться от него и превратиться в самостоятельную целостность. Какправило, происходит это в свете осознания не самого факта хронологическойудаленности тех или иных событий, а непредвиденных последствий, порож-денных ими.Если это так, то историчность бытия, как и собственно историческаямысль, рождается отнюдь не в ходе темпорального растяжения и эксплика-ции нарративов, конституирующих идентичность сообществ. Скорее в осно-ве формирования исторической мысли должны лежать провалы в поискахтакой идентификации, потому что именно они могут изменить взгляд сооб-щества на «учреждающее событие» или на прошлое, которое ранее воспри-нималось как место и время создания его идентичности. Иначе говоря, когдамы понимаем, что не являемся «детьми революции, призванными строитьсветлое будущее», создается возможность увидеть событие революции вином ракурсе (в свете неожиданного, а для современных обществ идеологи-чески подавляемого финала), а именно превратить его в прошлое и припи-сать ему иные функции, нежели право быть условием создания идентично-сти. Более того, именно провалы в идентификации заставляют расширятьконтекст восприятия мира в целом и прошлого в том числе как в поискахновых форм идентификации, так и приобретения опыта в решении этой про-блемы. Поэтому если позиция Карра и открывает путь для историческогоосмысления социального мира, то только в направлении создания метанар-ративов, что вынужден признать он сам, несмотря на все оговорки по поводуих эвристичности, соответствующие скептическому духу нашего времени.В.Н. Сыров50«Это не значит говорить, что целое мировой истории расстилается перед на-ми или что оно конституирует, словами Минка, историю уже написанную ипросто ожидающую, чтобы быть рассказанной. Но, несомненно, в самомобщем смысле ее нарративные контуры являются априорными по отноше-нию к любой отдельной исторической работе и обеспечивают рамку, внутрикоторой последняя имеет место» [1. С. 174].Позиция Карра подталкивает и к определенным эпистемологическим вы-водам, в частности порождает упрек в восстановлении корреспондентскойконцепции истины. Действительно, если считать, что реальность нарративна,то исторический нарратив получит право на существование не только какчисто дискурсивный продукт, но и как отражение сущностных свойств са-мой социальной реальности. Тогда критерием определения значимости илидостоверности, а значит предпочтительности одного нарратива перед дру-гим, придется считать процедуру его соотнесения с некоторой экстралин-гвистической сущностью, а именно с так называемой реальностью.Выход нами видится в следующем. Представляется, что следует полно-стью согласиться с тезисом Карра о том, что нарративы, описывающие соци-альную реальность, не должны быть чужды ее устройству. Но это отнюдь неозначает, что знание о мире должно являться его отражением. Если и следу-ет говорить о соответствии, то лишь как о согласованности нарративов, по-скольку то, что мы называем реальностью, является лишь одним из видовнарративов. Суть этой согласованности можно представить следующим об-разом. Это не целостная систематизированная картина социальной реально-сти или то, что постмодернистски ориентированные философы называютметанарративами, а историки именуют «историческим синтезом

Ключевые слова

философия истории, историческое познание, нарратив, исторический нарратив, темпоральность, Philosophy of history, historical studies, narrative, historical narrative, temporality

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Сыров В.Н.
Всего: 1

Ссылки

Carr D. Time, Narrative, and History. Indiana Univ. Press, 1991.
Mink L. O. Historical Understanding. Cornell Univ. Press, 1987.
Kreiswirth M. Tell Me a Story: The Narrativist Turn in the Human Sciences // Constructive criticism. The Human Sciences in a Age of Theory / Ed. by M. Kreiswirth and T. Carmichael. Univ. of Toronto Press, 1995. P. 61-87.
Гуссерль Э. Собрание сочинений. Т. 1: Феноменология внутреннего сознания времени. М., 1994.
Мерло-Понти М. Временность // Историко-философский ежегодник '90. М., 1991. С. 271-293.
Хайдеггер М. Бытие и время. М., 1997.
Norman A.P. Historical Narrative on Their Own Terms // History and Theory: Contemporary Reading / Ed. By B. Fay, Ph. Pomper and R.T. Vann. Blackwell Publishers Ltd., 1998. P. 153-171.
Drey W.H. Narrative and Historical realism // The History and Narrative Reader / Ed. by G. Roberts. Routledge, 2001. P. 157-180.
Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. СПб., 1994.
Rimmon-Kenan Sh. Narrative Fiction. Contemporary Poetics. 2nd Ed. Routledge, 2002.
Фуко М. Что такое автор? // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности: Работы разных лет. М., 1994. С. 9-46.
Carr D. Getting the Story Straight // The History and Narrative Reader / Ed. by G. Roberts. Routledge, 2001. P. 197-207.
White H. Historical Text as Literary Artifact // The Writing of History. Literary Form and Historical Understanding / Ed. by R.H. Canary and H. Kozicki. The Univ. of Wisconsin Press, 1978. P. 41-62.
 К ВОПРОСУ О НАРРАТИВНОЙ ПРИРОДЕ СОЦИАЛЬНОЙРЕАЛЬНОСТИ И ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКОМ СТАТУСЕИСТОРИЧЕСКОГО НАРРАТИВА | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2009. № 3 (7).

К ВОПРОСУ О НАРРАТИВНОЙ ПРИРОДЕ СОЦИАЛЬНОЙРЕАЛЬНОСТИ И ЭПИСТЕМОЛОГИЧЕСКОМ СТАТУСЕИСТОРИЧЕСКОГО НАРРАТИВА | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2009. № 3 (7).

Полнотекстовая версия