Интерпретация прошлого и общество | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2010. № 2 (10).

Интерпретация прошлого и общество

Рассматривается проблематика взаимовлияния динамики общественного развития и процессов исторического познания. При этом автор исходит из следующей гипотезы: толкование прошлого невозможно отнести лишь к сфере деятельности организованных институтов получения и трансляции исторического знания, эта деятельность интегрирована в сам контекст культурного процесса, движимого конфликтом унаследованного и вновь приобретенного

Interpretation of the Past and Society.pdf УДК 111 : 930. 1А.С. ТабачковИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПРОШЛОГО И ОБЩЕСТВОРассматривается проблематика взаимовлияния динамики общественного развития и процессов исторического познания. При этом автор исходит из следующей гипотезы: толкование прошлого невозможно отнести лишь к сфере деятельности организованных институтов получения и трансляции исторического знания, эта деятельность интегрирована в сам контекст культурного процесса, движимого конфликтом унаследованного и вновь приобретенного.Ключевые слова: интерпретация прошлого, история, общество, объективность исторического знания.Явное внимание любого общества к толкованию его истории, на практи-ке реализующееся в различных формах контроля сферы производства исто-рического знания, объясняется, в частности, тем обстоятельством, что дис-курсивно представленное прошлое всегда потенциально опасно для социума, причем опасны, по-видимому, не только нигилистические модели отноше-ния к прошлому, но и попытки его апологетической реставрации, неизбежно ведущие либо к стагнации, либо - при определенных, способствующих это-му сопутствующих обстоятельствах - даже к вторжению воинствующей ар-хаики.В этих обстоятельствах для субъекта производства социально-гуманитарного знания сама его конкретная ситуация, непосредственный контекст принятия решений определяются не только методологическим кре-до или заранее установленными критериями приемлемого результата, но и другими факторами, более универсальными и в гораздо меньшей степени поддающимися контролю со стороны инкорпорирующей его структуры про-изводства знания или механизмов политической власти, такими, как личные предпочтения, характер эстетического и морального суждений, и другими подобными продуктами индивидуального культурного опыта. Влияние по-добных факторов на автора интерпретации более значимо, чем влияние структур контроля разного уровня, которые в принципе вообще могут быть обойдены, что и случается в определенных социополитических ситуациях, особенно тогда, когда существует острая потребность в новых истолковани-ях прошлого.Важным в данном контексте представляется также и вопрос о влиянии универсальных этических норм культуры на ситуацию интерпретирования прошлого. Очевидно, что это влияние напрямую зависит от предполагаемой значимости интерпретации конкретного события для текущей социокуль-турной ситуации, от ее возможного положения в иерархии признанных зна-чимыми элементов актуальной истории, а также от ее конгруэнтности той сложившейся совокупности идеологически и этнически обусловленных кон-Интерпретация прошлого и общество117структов, которая даже в обществах западного типа жестко определяет гра-ницы этически приемлемого обращения с прошлым.И хотя такой аспект, как ответственность и этические нормы, безуслов-но, важен для столь общезначимой практики, как интерпретирование про-шлого, любой его корректный анализ обязательно должен учитывать сле-дующее: этический смысл интерпретации исторического события как по-ступка может быть понят только в соотнесении его с функцией автора в бы-тии культуры. Очевидно, что это требует обращения к принципам уже онто-логического плана. При использовании процессуальной или метатеоретиче-ской модели репрезентации бытия, а это значит, в данном случае, вне искус-ственной сепарации на событие и его «нематериальный» информационный эффект, создатель, к примеру исторического дискурса, оперирует в столь же значимом пространстве реальности, что и персонажи прошлого - объекты его анализа. Такие поистине демиургические потенции предполагают и со-ответствующую меру ответственности.Но этические критерии прямо применимы лишь на этапах существования интерпретации как авторского текста. Интерпретации прошлого, задейство-ванные в текущих социокультурных построениях и актуальных мифо- и идеологемах, являются в значительной степени деиндивидуализированной общественной собственностью. Эта коллективная собственность служит це-ли выживания и сохранения целостности социума, и как таковая, она без-лична. По своей сути и уровню организации совокупность подобных интер-претаций является подсистемой социокультурного целого, к которой непри-менимы этические критерии, служащие для оценки дискурсивных результа-тов индивидуального творческого акта.В свете вышесказанного несколько по-иному начинает выглядеть и про-блематика объективности: применительно к практикам общекультурного значения, таким, как интерпретирование прошлого, она, безусловно, имеет, помимо эпистемологической, еще и важную гуманитарно-этическую состав-ляющую. Опровержение несостоятельных исторических концепций не явля-ется поэтому делом исключительно академическим: защита культурного пространства от недобросовестных интерпретаций прошлого, основываю-щаяся на их критическом анализе, видится как важнейшая (и имеющая, в том числе, выраженную этическую компоненту) задача всех, в том числе и дей-ствующих вне институализированных независимых структур производства и распространения знания интеллектуальных сил. Объектами, против которых, в первую очередь, следует концентрировать эти усилия, должны стать тол-кования прошлого, откровенно нарушающие современные критерии морали, недобросовестные в прямом значении этого слова: нельзя ведь, к примеру, апологетически интерпретировать деяния какого-либо тирана - зная о его жертвах - и оставаться при этом в границах этически приемлемой парадиг-мы. При этом идеальным результатом, к которому стоит стремиться, абсо-лютной сверхзадачей можно, по-видимому, считать то, что М. Хайдеггер формулировал как «непрерывный процесс правды как истории» (цит. по [1. P. 22]) (здесь и далее перевод мой. - А. Т.).А.С. Табачков 118Поскольку современная культура существует в ситуации чрезвычайно мощных информационных потоков, любой новый дискурс, в том числе и новая интерпретация (реинтерпретация) прошлого, может при определенном развитии ситуации получить весьма широкое распространение и оказать значительное влияние на аудиторию. Это обстоятельство придает неожидан-ную актуальность проблеме контроля автора над его дискурсом, давно став-шей в литературной критике «общим местом». В области интерпретации ис-торического этот контроль к тому же усложнен ограничением степени твор-ческой свободы (произвола) автора, налагаемым фактическим базисом.Репрезентация целостной картины исторического события, особенно со-бытия, продолжающего быть значимым фактором социополитической дина-мики, сопряжена с определенным риском непрогнозируемого результата. Такой дискурс неизбежно содержит аспекты, избыточные относительно то-го, что полагается автором в качестве его смыслового ядра; это последнее в подобных случаях подвергается опасности не предусмотренной автором мо-дификации посредством собственного контекста.Современное общество, в котором возможности манипуляции сознани-ем масс очень велики, остро нуждается в выработке универсальной совокуп-ности этических, гносеологических и, возможно, эстетических критериев, своего рода иммунного комплекса, который служил бы противовесом анти-гуманным и научно несостоятельным нарративам, в том числе и тем, что не-редко конструируются и тиражируются аффилированными с властью струк-турами. Настоятельная необходимость подобных усилий вполне очевидна еще и потом у, что в культурных пространствах современных западных со-циумов до сих пор сохраняются «забытые» части символических машин контроля прошлых эпох, которые продолжают влиять на общую ситуацию. При этом наряду с относительно безобидными реликтами присутствуют фрагменты особенно прочных и агрессивных машин военной пропаганды, которые все еще способны к весьма парадоксальному взаимодействию с но-вым. Демонтаж этого наследия может, думается, привести к важным качест-венным изменениям в социокультурной динамике.Интерпретация прошлого, будучи важной частью процессов познания, является одновременно и социокультурной практикой, а для подобных прак-тик характерна трансформация критерия объективности в более сложный и недоступный для процедур формальной верификации критерий справедли-вости. Объективность как бескорыстный интерес поэтому необходимо до-полняется и в какой-то степени даже вытесняется здесь бинарной интенцией справедливости, образуемой, во-первых, стремлением не совершить неспра-ведливость посредством неправильного истолкования поступков людей прошлого, уже не могущих прямо оппонировать, и, во-вторых, обычной ду-ховной предрасположенностью таковую справедливость восстановить - пу-тем реинтерпретации того или иного исторического события.Следует, однако, иметь в виду, что к интерпретации прошлого, как и к другим значимым практикам современной культуры, неприменим создан-ный на основе тех или иных метафизических представлений и претендую-щий на универсальность критерий справедливости, причем попытки выра-Интерпретация прошлого и общество119ботки подобного критерия на догматической основе, будь то версии мар-ксизма или христианской доктрины, выглядят просто опасными.Общей для всей совокупности интерпретаций прошлого может быть лишь базовая интенция справедливости. Заметим, что этот принцип по-строения дискурса нужно всегда строго отделять от маскирующейся под не-го демагогии. По-видимому, только интенция справедливости и может быть в современных условиях универсальным критерием, не ведущим к обед-няющей гомогенизации всей практики интерпретации исторического про-шлого.Еще один немаловажный и принципиальный для понимания функций и статуса интерпретации прошлого в культуре вопрос может быть сформули-рован следующим образом: можем ли мы отнести ее к сов окупности куль-турно-значимых актов или присутствующее в интерпретации событие про-шлого необходимо занимает слишком много пространства возможного, слишком сильно обусловливает действия интерпретирующего? Обладает ли интерпретация прошлого достаточным потенциалом свободы для реализации себя по типу полноценного культурно-значимого акта?Чтобы ответить на это, нужно, думается, в первую очередь обратить внимание на результат истолкования прошлого. Созданная и не отторгнутая культурным контекстом интерпретация необратимо вовлекается в семиоти-ческие процессы, быстро превращается в полноценный и самостоятельный элемент их глобальной динамики и вследствие этого начинает поддержи-ваться характерной для знаковых систем референциальной связью. С онто-логической точки зрения ее вполне обоснованно можно считать «неприрод-ным сущим нового типа» [2. С. 137]. Понятно, что сама процедура получе-ния этого нового сущего должна и в гносеологической плоскости быть впол-не автономной.Сама роль, которая отводится историческому дискурсу в культуре со-временного социума, вообще возможна только потому, что прошлое не есть константа, это качественно эволюционирующий участник общей динамики. Эту эволюцию прошлого нельзя, как делал это Дж. Мид, объяснять, исходя только из ситуационных потребностей настоящего. Прошлое есть нечто большее, чем просто материал, которым ремонтируется континуум на-стоящего, на рушенный «экстренным событи ем» (ц ит. п о [3. P. 53]), он о часть основоустройства бытия, а не просто деталь прагматического инстру-ментария.Явная недостаточность подобных подходов вполне очевидна, но то, что предлагалось в качестве радикальной альтернативы им и было нацелено на превосхождение субъектно-объектной структуры, оказывалось на деле во многих случаях всего лишь избегающей сущности проблемы игрой с цита-тами из текстов модерна или приспособлением под нужды другого контекста конструктов, позаимствованных из прикладных наук.До этого момента из нашего анализа следовало, что, по крайней мере, судя по характеру ее воздействия на социокультурную динамику, интерпре-тацию прошлого можно считать культурно-значимым актом. Однако это об-стоятельство - при всей его важности - не позволяет просто приравнятьА.С. Табачков 120прошлое к другим предметам-поводам культурной работы и отнести его, таким образом, к сфере пойезиса. Обоснованное суждение об этом невоз-можно без прояснения проблематики содержания и соотношения нового и уже имеющегося. В принципе динамику старого и нового можно трансфор-мировать в оппозицию творчества и охранения, как делает это Г. Фаден (G. Faden), и тогда интерпретацию в силу, несомненно, характерной для нее «особой близости к вещи» [4. S. 66] можно трактовать даже как реализацию в практике культуры их диалектического взаимоперехода. Но при этом сле-дует иметь в виду, что вполне имеет право на существование и такой ход мысли: а не является ли интерпретация исторического всего лишь вторич-ной, обусловленной другими, более значимыми процессами процедурой? Не является ли она всего-навсего базирующейся на структуре известных фактов циркуляцией рефлексивных усилий, некой вспомогательной, «физиологиче-ской» подсистемой культуры, не имеющей самостоятельной роли в ее эво-люции?Вполне понятно, что непосредственная работа по поиску новых фактов прошлого, неизвестных вообще или не попадавших до этого в поле внима-ния и бывших поэтому вне текущей ситуации культуры, относится к тому, что К. Поппер называл «историей в узком смысле слова» [5. P. 39], и способ-на непосредственно приводить к возникновению актуального нового. Одна-ко это новое никогда не поступает в свободное обращение культуры так, как оно есть, в своем необработанном фактическом состоянии, оно предвари-тельно интерпретируется. «Количество» привносимого смысла и степень контекстуализации почти всегда очень велики: вспомним хотя бы, как репре-зентируются результаты (предварительно, разумеется, интерпретированные в соответствии с научными предпочтениями конкретных исследователей) археологических открытий. При этом часто весьма бедный фактический ма-териал инициирует рождение крупного нарратива, построенного на самом деле на основе гипотез, импонирующих авторам открытия, а отнюдь не на найденных артефактах как таковых. К тому же находят ведь - и не только в археологических исследованиях - обычно только то, что ищут, неожидан-ность и сама новизна фактического достаточно спорны.Здесь, конечно, следует иметь в виду, что в отличие от мира идеальной диалектики реальная культура, в которой и имеет место интерпретация про-шлого, не является панлогической структурой. Так, Ю. Вулфенстайн писал, что «даже более открытые версии диалектического мышления… [стремятся] навязать историческому процессу некие направления и структуру, каковые он просто может и не иметь» [6. P. 10]. Исторические события, в том числе и самые значимые, сложились из деяний людей, совершаемых ими по пре-имуществу в неистинности того состояния и той ситуации, которое М. Хай-деггер называл das Man. Они, эти деяния, чаще всего не закончены сущност-но, не являются духовно-завершенными актами. Мы имеем здесь дело с по-тенциальным, с тем, что еще требует для своей культурной реализации и последующей интеграции в опыт человечества деятельного участия интер-претирующего. Унаследованное существует не само по себе, но для унасле-Интерпретация прошлого и общество121довавших; история, как она существует в культуре, это вся совокупность усилий «сохранить былое как фактор грядущего» [7. С. 253].Нужно также иметь в виду, что задача интерпретирования прошлого яв-ляется в значительной мере культурно-антропологической в своей сути. Имея дело с действиями людей, исследователь, а также знакомящиеся с ре-зультатами его работы становятся причастными к процессам формирования человека в его главном качестве - деятельного культурного индивидуума. Пониманием этой причастности вызвано и упоминавшееся нами ранее стремление к справедливости, вообще наличие в деятельности по интерпре-тации прошлого (и в критике таковой) неизбежных для культурно-значимой практики этических моментов. Интерпретация прошлого - важная и крайне ответственная культурная работа, каждый акт интерпретации требует «опре-делять самое себя для произведения» [8. С. 133], это адаптивная, по самому своему типу, культурная практика. Она необходимо включает в себя момент осуществляемого интерпретатором посредством себя, сквозь призму своей идентичности, конкретного взаимодействия различного. П. Рикёр полагал, что при этом имеет место преодоление дистанции между минувшей куль-турной эпохой и самим интерпретатором [9. С. 25] (хотя нужно признать, что его тезисы выглядят ослабленными и несколько вторичными в сравне-нии с положениями, высказанными Р. Коллингвудом в его «Идее истории»).Истолкование прошлого - это в том числе и консолидация унаследован-ного опыта, а также перевод его в форму доступного для использования культурными индивидами и ассоциациями материала. Это, в хайдеггеров-ской терминологии, часть заботы о бытии, причем часть весьма важная. Но эта забота не должна пониматься как некая консервация, как отказ от твор-ческого взаимодействия с минувшим. Ограничение критики прошлого, при-нятие неких событий в качестве абсолютного аксиологического максимума дорого обошлись многим культурам.Следует сказать, что значительные деформации исторического обычно связаны со случаями массированного использования интерпретаций тех или иных событий в политических целях. При этом последующие попытки пре-одоления унаследованных целенаправленных искажений оборачиваются, как правило, еще большей деформацией культурного образа прошлого, почти неизбежно сопровождающейся моральной дезориентацией и политической радикализацией. В интересующей нас области социального знания в таких ситуациях имеет место, как правило, тяжелый методологический кризис, при котором обычное для нормального состояния знания противостояние школ и направлений в значительной степени вытесняется фракционной борьбой уже скорее политического толка. В такие периоды продукты индустрии социаль-но-гуманитарного знания, в том числе и интерпретации прошлого, зачастую утрачивают всякую научность. Способствуют такой негативной метаморфо-зе также аномальное расширение целевой аудитории текстов и вовлечение их самих и их авторов в примитивные квазитеоретические дискуссии. Не менее характерны для подобных кризисных ситуаций также резкое измене-ние в направленности и в самом этосе критики, утрата ею позитивных и кон-структивных начал, ее чрезмерная политизация. Вполне очевидно, что в та-А.С. Табачков 122кие моменты ответственное и творческое отношение к прошлому оказывает-ся в противоречии с господствующей социокультурной доминантой.В условиях современного западного общества влияние социокультурной и этической доминант хорошо заметно там, где свобода интерпретации прошлого явно ограничена совокупностью никогда непосредственно не артикулируемых конвенций-запретов, порожденных тем или иным историческим казусом. В отличие попыток прямого контроля со стороны политической власти, не столь уж и мощного ныне фактора, эти запреты, опирающиеся на стереотипы массового сознания, являются тоталитарными по своей сути и весьма эффективными. Ситуация усложняется еще и тем, что общественное мнение не является некой естественной данностью: в современном так называемом информационном социуме это во многом результат долговременных, более или менее продуманных усилий власти.В сфере того знания, производство и распространение которого прямо или косвенно связаны с заказом власти, влияние этих особенностей совре-менного социума проявляется достаточно непосредственно, причем данная специфическая разновидность знания о прошлом представлена здесь, прежде всего, адаптированными историческими доктринами. Их функции в подоб-ных дискурсах весьма сходны с функциями настоящих теорий и даже целых направлений, существующих в «большом», неинструментальном знании. Они точно так же участвуют в организации и структурировании общего дис-курса, причем в логико-символическом плане их можно отнести к классу универсальных конститутивов, или, в терминах Ч. Пирса, «интерпретантов» (цит. по [10. P. 443]). Однако несмотря на это функциональное подобие, они все-таки остаются элементами другой, вторичной, по своей сути, динамики.Интерпретации прошлого, создающиеся для применения в этой сфере, должны наряду с другими качествами обладать способностью к интеграции с уже сложившимися представлениями и убеждениями. Поскольку в массовом сознании подчас сосуществуют весьма противоречивые и даже взаимоис-ключающие элементы, эта интеграция, по-видимому, происходит не столько на смысловом, сколько на стилистическом и (или) эстетическом уровнях. Социальные дисциплины вообще сильнее связаны с эстети кой , чем лю ба я другая область институализированного знания, кроме, разумеется, специаль-ных дисциплин. Эта тенденция всегда присутствовала в самой старой из них, в истории, так или иначе имевшей и продолжающей иметь дело с эстетикой поступка.Наиболее ярко это проявляется в героике публичной истории: популяр-ный у литературоведов тезис А. Шопенгауэра о «равнозначительности с действительными лицами» [11. С. 423] литературных персонажей на самом деле косвенно свидетельствует о степени эстетизации образов значимых личностей прошлого и их поступков. Контекст, в котором литературные ге-рои воспринимаются как сущностно реальные, подготовлен отчасти самой исторической практикой и в особенности инструментальным, идеологически мотивированным использованием истории.Нужно отметить, что проблема различения инструментального и под-линно теоретического в рассматриваемой нами области знания является, наИнтерпретация прошлого и общество123наш взгляд, весьма сложной. Как уже отмечалось ранее, участие того или иного дискурса в конкретных практиках не может служить основанием счи-тать его сущностно нетеоретическим. Критерии, базирующиеся на мотива-ции исследователя или степени его независимости, мало применимы в усло-виях институализированного производства знания. Критерий содержания предполагает решение проблемы принадлежности того или иного текста к классу теоретических дискурсов. Эта принадлежность определяется обычно как соответствие определенным терминологическим и логико-методологическим стандартам, однако стилизации и отсутствие у большин-ства понятий в этой области знания фиксированных объемов и регламенти-рующей традиции применения делают и этот подход достаточно спорным. К тому же никакой ясно обозначенной границы между двумя этими видами дискурсов не существует, различение ситуационно и во многом субъектив-но - имея в виду значимость личной позиции оценивающего.Приведенные выше соображения свидетельствуют в пользу тезиса об ин-тегральном характере институализированного социально-гуманитарного знания. Будучи по своей сути подсистемой общества, ответственной за его целостность и аутентичность, оно не может анализироваться без учета об-щей социокультурной динамики. Интерпретация прошлого, будучи одной из главных задач этой подсистемы, диалектически связана с общей динамикой общества, которая формирует контекст и определяет характер актов интер-претации и которая сама, в свою очередь, подвержена влиянию возникаю-щих в этих актах дискурсов.Следует, однако, заметить, что эти особенности не могут служить пред-посылками отнесения интерпретации к некому второсортному способу по-нимания. Весьма значимо, что периодическое возвращение к подобным трактовкам происходит, как правило, вслед за характерными для данной об-ласти знания методологическими колебаниями между конструктивизмом - в разных его формах - и эстетизацией. Казавшаяся еще Ницше наивной вера в то, что за сферой интерпретаций культуры находится область более досто-верного, первозданного прошлого, оказалась весьма стойкой.Периодическое усиление этих тенденций во многом связано, по-видимому, с продолжающимся и иногда весьма парадоксальным по своему характеру воздействием структурализма; отсюда, по всей вероятности, берет начало и недоверие к исследователю как к агенту знания, к его интуиции, да и к разуму вообще, который в этой парадигме часто вообще не считается «универсальным механизмом, придающим прозрачность исследуемой ре-альности» [12. С. 175]. В подобном контексте могущий показаться даже ба-нальным тезис Дж. Серля «социальные науки движимы разумом» [13. P. 84] обретает полную актуальность, а в моменты особого усиления вышеописан-ных тенденций радикальная простота этого и некоторых других подобных тезисов становится весьма действенным средством возвращения дискуссии на более твердую почву.В реальном противоречии с нашим видением места и роли интерпрета-ции в формировании современной специфики этой сферы познания находят-ся также и некоторые достаточно популярные ныне стратегии сепарации со-А.С. Табачков 124циокультурного на некие «подпространства». Лежащий в основе этих стра-тегий тезис о том, что одним из способов задания социальной онтологии «является использование квазипространственных метафор» [14. С. 3], пред-ставляется достаточно спорным. Дело не только в подразумеваемой произ-вольности онтологического плана, но и в том, что такие концепты, как «со-циетальное подпространство» [14. С. 7], предусматривают, по крайней мере в указанной трактовке, радикальное разделение социального и культурного, что кажется неприемлемым: такая стратегия делает само определение знания как социально-гуманитарного достаточно бессмысленным.Представляется, что теоретический и метатеоретический уровни должны, применительно к познанию феноменов социокультурной реальности, стро-иться с учетом принципа адекватности, исключающего создание таких усло-вий развития дискурса, при которых вынужденно нарушалась бы изначаль-ная целостность объектов - предметов исследования. Отказ от интенции фиксации мира в жестких монистских структурах является, по нашему мне-нию, существенным моментом подлинно современной, т.е., как минимум, открытой и не авторитарной культуры мышления.Литература1..Richardson W. Heidegger. Through phenomenology to thought. The Hague, 1962. 215 p.2..Левинас Э. Время и другой. СПб.: В. Р.-Ф. Ш., 1998. 244 с.3.Joas H. Pragmatism and social theory. Chicago : University of Chicago press, 1993. 224 p.4.Faden G. Der Sein der Kunst: zu Heidegger Kritik der Asthetik. Wurzburg, 1986. 217 S.5.Popper K. The poverty of historicism. N. Y.: Harper and Row, 1964. 166 p.6..Wolfenstein E. Psychoanalytic-Marxism. Groundwork. New York; London: The Guilford Press, 1993. 468 p.7..Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991. 527 с.8.Кант И. Критика практического разума. СПб.: Наука, 1995. 528 с.9..Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Academia - Центр «Медиум», 1995. 415 с.10..Jakobson R. Language in literature. Cambridge, Massachusetts; London, England: The Belknap press of Harvard U. P. sixth printing, 1996. 548 p.11..Шопенгауэр А. Основные идеи эстетики. Избранные произведения. М.: Просвещение, 1992. С. 413-474.12..Счастливцев Р. Как думают историки // Вопросы философии. 2003. № 6. С. 175-176.13..Searle J. Minds, brains and science. Cambridge; Massachusetts: Harvard U. P. eleventh printing, 1997. 101 p.14..Розов Н. Структура социальной онтологии: по пути к синтезу макроисторических парадигм // Вопросы философии. 1999. № 2. С. 3-22.

Ключевые слова

интерпретация прошлого, история, общество, объективность исторического знания, interpretation of the past, history, a society, objectivity of historical knowledge

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Табачков Александр СергеевичГНУ «Институт философии НАН Беларуси»кандидат философских наук, доцент, докторантtabachkov@list.ru
Всего: 1

Ссылки

Richardson W. Heidegger. Through phenomenology to thought. The Hague, 1962. 215 p.
Левинас Э. Время и другой. СПб.: В. Р.-Ф. Ш., 1998. 244 с.
Joas H. Pragmatism and social theory. Chicago : University of Chicago press, 1993. 224 p.
Faden G. Der Sein der Kunst: zu Heidegger Kritik der Asthetik. Wurzburg, 1986. 217 S.
Popper K. The poverty of historicism. N. Y.: Harper and Row, 1964. 166 p.
Wolfenstein E. Psychoanalytic-Marxism. Groundwork. New York; London: The Guilford Press, 1993. 468 p.
Ясперс К. Смысл и назначение истории. М.: Политиздат, 1991. 527 с.
Кант И. Критика практического разума. СПб.: Наука, 1995. 528 с.
Рикёр П. Конфликт интерпретаций. Очерки о герменевтике. М.: Academia - Центр «Медиум», 1995. 415 с.
Jakobson R. Language in literature. Cambridge, Massachusetts; London, England: The Belknap press of Harvard U. P. sixth printing, 1996. 548 p.
Шопенгауэр А. Основные идеи эстетики. Избранные произведения. М.: Просвещение, 1992. С. 413-474.
Счастливцев Р. Как думают историки // Вопросы философии. 2003. № 6. С. 175-176.
Searle J. Minds, brains and science. Cambridge; Massachusetts: Harvard U. P. eleventh printing, 1997. 101 p.
Розов Н. Структура социальной онтологии: по пути к синтезу макроисторических парадигм // Вопросы философии. 1999. № 2. С. 3-22.
 Интерпретация прошлого и общество | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2010. № 2 (10).

Интерпретация прошлого и общество | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2010. № 2 (10).

Полнотекстовая версия