Обозначает ли слово «ощущение» ощущение? (Обсуждая аргумент индивидуального языка Л. Витгенштейна | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2011. № 4 (16).

Обозначает ли слово «ощущение» ощущение? (Обсуждая аргумент индивидуального языка Л. Витгенштейна

Обсуждается аргумент индивидуального языка, представленный в «Философских исследованиях» Л. Витгенштейна. Автор показывает, что та интерпретативная стратегия, в рамках которой аргумент индивидуального языка непосредственно связывается с проблемой следования правилу, как это происходит в дискуссиях 80-х годов ХХ в., не является единственно возможной. В опоре на поздние сочинения П. Хакера, в которых даны пошаговые аналитические комментарии к § 243-315 «Философских исследований», автор предлагает новую версию интерпретации данного аргумента.

Does the word sensation refer to sensation? (discussing L. Wittgensteinsthe private language argument).pdf Проблемная ситуацияВ начале 80-х годов ХХ в. в аналитической философии появилась новая иоригинальная интерпретация «Философских исследований» Л. Витгенштейна[1]. Автором этой интерпретации стал американский логик С. Крипке. Егоработа «Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке» [2] стала на-столько обсуждаемой в среде витгенштейноведов и витгенштейнианцев, чтовпоследствии Витгенштейн, по меткому выражению Х. Патнема, превратилсяв Крипкенштейна [3. P. 255]. Однако вопрос о том, насколько крипкевскаяинтерпретация соответствовала реальному Витгенштейну, по-прежнему оста-ется открытым. В данной статье мы обратимся только к одной из тем «Фило-софских исследований» - аргументу против индивидуального языка - и по-пробуем критически оценить, является ли корректным то прочтение данногоаргумента, которое предложил С. Крипке.Крипкевская интерпретация аргументаОригинальность крипкевского видения аргумента индивидуального языкасостояла в том, что он иначе, нежели большинство витгенштейноведов, про-чел соответствующие параграфы «Философских исследований». Крипке по-считал, что суть аргумента содержится не в параграфах, следующих за § 243,которые по обыкновению считались посвященными аргументу индивидуаль-ного языка, а, напротив, в более ранних пассажах. Так, он предполагал, что в§ 201-202, которые, с его точки зрения, вообще представляют собой квинтэс-сенцию главной темы «Философских исследований», уже представлен выводотносительно проблемы индивидуального языка. А пассажи, следующие за§ 243, являются, скорее, только следствиями этих более фундаментальныхположений. Вот как сам Крипке описывает эту ситуацию во введении к своейкниге: «Общепринятый взгляд на "аргумент индивидуального языка" в Фи-лософских исследованиях предполагает, что он начинается с раздела 243 ипродолжается в разделах, непосредственно следующих за ним. Согласно этойточке зрения данный аргумент имеет дело прежде всего с проблемой, касаю-щейся "языка ощущений". Дальнейшее обсуждение аргумента в рамках этойтрадиции, как в поддержку, так и с критикой, акцентирует внимание на сле-дующих вопросах: Принимает ли данный аргумент форму принципа верифи-кации? Оправдана ли эта форма? Применяется ли она корректно к языкуощущений? Основывается ли данный аргумент на чрезмерном скептицизмеотносительно памяти и т.д.? Некоторые решающие пассажи, следующие за§ 243 - например, такие знаменитые разделы, как § 258 и 265, - в известнойстепени остались тёмными для комментаторов, и считалось, что их надлежа-щая интерпретация должна обеспечить ключ к "аргументу индивидуальногоязыка"».С моей точки зрения, действительный «аргумент индивидуального язы-ка» нужно искать в разделах, предшествующих § 243. В самом деле, уже в§ 202 вывод делается в явной форме: «Следовательно, невозможно подчи-ниться правилу "индивидуально", иначе мысль о подчинении правилу былабы тем же, что и само подчинение». Я не думаю, что Витгенштейн здесьосознанно предвосхитил аргумент, который он должен был дать в деталяхпозднее. Напротив, все решающие размышления содержались в обсуждении,постепенно подготавливающем вывод, сделанный в § 202. Разделы, следую-щие за § 243, должны прочитываться в свете предшествующего обсуждения,ибо трудные в любом случае, они оказываются гораздо менее понятными,если прочитываются в изоляции. Применённый к ощущениям «аргумент ин-дивидуального языка» является только специальным случаем более общихрассуждений о языке, заявленных ранее…» [2. C. 14-15].На содержательном уровне оригинальность подобной интерпретации за-ключалась в том, что Крипке напрямую связал аргумент индивидуальногоязыка с проблемой«+» в выражении «2 + 2», я оказываюсь в затруднении относительно того,какое значение приписать этому знаку. Казалось бы, значением «+» долженвыступать плюс, арифметическая функция сложения. Но дело в том, что из-законечности моего опыта познания я не имею в своем распоряжении, не со-зерцаю целиком всю функцию сразу. По этой причине логически допустимойоказывается следующая эпистемологическая коллизия. Возможно, в данномконкретном примере я употребляю «+» для обозначения иной функции, ска-жем, квус, которая отличается от плюса в области больших чисел, но здесь,по отношению к числу 2, она оказывается совершенно идентичной плюсу.Возникает радикальная двусмысленность. В данном частном применениизнака «+» мое употребление этого выражения подпадает сразу, по крайнеймере, под два правила, и нет ничего в опыте моего сознания, чтобы моглоразрешить это затруднение.Таким образом, употребляя слово, мы не фиксируем его значения. Самоебольшое, на что мы можем надеяться, - это ухватиться за созданную намисамими иллюзию стабильности, впечатление того, что мы все же понимаем,что имеем в виду, используя выражения языка. И вот эту иллюзию, по мыслиКрипке, как раз и не способен продуцировать и поддерживать изолирован-ный Робинзон, использующий язык индивидуально. Он, подобно буридановуослу, постоянно будет находиться в ситуации радикальной неопределенностивыбора между теми альтернативными правилами, которым он может следо-вать в своем словоупотреблении.Единственной спасительной соломинкой, за которую может ухватитьсяагент речи, считает Крипке, выступает сообщество. Именно оно способногенерировать и поддерживать ту иллюзию относительной стабильности зна-чений, которая столь необходима для успешного использования языка. Этаиллюзия стабильности порождается в субъекте за счет того, что он наблюдаетодобрения своих словоупотреблений в реальной практике использованияязыка со стороны других участников коммуникации. Получая подобныеодобрения, агент речи подкрепляет свою уверенность в корректности той ин-терпретации значений слов, которой он придерживается в данный момент.Так возникает впечатление стабильного и ясного употребления языковыхвыражений. Крипке понимает, что таким образом генерируются не сами зна-чения, не сами правила, а лишь иллюзии значений, ибо за счет своей прича-стности к сообществу говорящих со мной на одном языке ни я, ни другиечлены данной лингвистической группы не приобретают каким-то чудеснымобразом способность созерцать правило как определенную универсальнуюсущность целиком. Тем не менее постоянные перекрестные ссылки друг надруга среди членов сообщества делают свое нужное дело. Они вселяют уве-ренность в то, что агенты речи правы, корректны в своих лингвистическихдействиях. И эта, в буквальном смысле, языковая игра является единствен-ным возможным выходом из создавшейся скептической ситуации, ибо дан-ное условие - генерация иллюзии значения в коммуникации - оказываетсянеобходимым и, главное, достаточным для успешного функционированияязыка. Индивидуальный же язык оказывается в принципе невозможнымименно по этой причине. В нем не выполняется данное условие функциони-рования языка. В нем отсутствует даже иллюзия относительной стабильностизначений слов. В нем царят полный хаос и неопределенность.Взгляд из ОксфордаОднако не все в последующие после выхода книги Крипке годы раздели-ли выраженную в ней позицию. Так, авторитетные витгеншейноведы из Окс-форда - Г. Бейкер и П. Хакер - активно критиковали крипкевскую интерпре-тацию [6].В противовес Крипке Г. Бейкер и П. Хакер утверждали, что Робинзон каклингвистический субъект, способный следовать правилам употребления вы-ражений, вполне возможен. Во втором томе своего объемного «Аналитиче-ского комментария» к «Философским исследованиям» Л. Витгенштейна ониобращают внимание на совершенно иной аспект практики следования прави-лу и успешного функционирования языка: «Понятие следования правилуздесь связано с понятием регулярности, а не с понятием сообщества следую-щих правилу…» [7. P. 140], хотя и не акцентируют столь настойчиво своепротивопоставление позиции сообщества. Но в работе, которая конкретнопосвящена критике книги Крипке, тон замечаний оксфордских философовоказывается более однозначным: «Отметим, что в этом обсуждении ничто неговорит о каких-либо обязательствах относительно множественности аген-тов. Весь акцент - на регулярности, на множественности обстоятельств дей-ствия. Ключевым для понятия следования правилу является периодическиповторяющееся действие в соответствующих контекстах, действие, котороерасценивается как следование правилу» [6. С. 49-50].По сути, позиция Бейкера и Хакера сводится к следующему. Для распо-знания правил, для стабильного следования им, для успешного функциони-рования языка, значения выражений которого должны содержать в себе пра-вила их употребления, вовсе необязательно наличие коммуникативного со-общества, достаточно лишь субъективной регулярности, повторяемости дей-ствий. Когда лингвистические действия Робинзона регулярны, когда он израза в раз употребляет языковые выражения пообозначения мы будем называть этих двух мыслимых субъектов «Робинзонпо несчастью» и «Робинзон по рождению».Американский витгенштейновед считает, что Робинзон по несчастью,бесспорно, возможен. В дискуссии о возможности /невозможности индиви-дуального языка речь должна идти не об этом: «Большинство из нас следуетправилам, когда мы находимся одни. Я вычисляю свой подоходный налог водиночестве. Я пишу письма, читаю, думаю, когда я один. Я вырос в англо-язычной среде и несу ее с собой, где бы я не был. Если бы я потерпел кораб-лекрушение, подобно Робинзону Крузо, на необитаемом острове, я бы могприпомнить (по крайней мере, на время) мое знание английского или арифме-тику. Это естественно для людей производить вычисления, следовать инструк-циям, подготавливать планы в одиночестве. В этом смысле каждый из нас яв-ляется "уединенным индивидом" достаточное количество времени. Конечно,каждый из нас потратил много лет на изучение речи, письма и вычислений.Мы выросли в сообществах носителей языка и тех, кто следует правилу. Фило-софская проблема относительно "тех, кто следует правилу уединенно" должнасостоять в вопросе, смог ли бы тот, кто вырос в полной изоляции от людей,создать язык для своих собственных нужд. Мог ли существовать Крузо, кото-рый (в отличие от Крузо Дефо) никогда бы не был членом человеческого об-щества и, тем не менее, который придумал бы язык для своей повседневнойжизни? И признает ли Витгенштейн такую возможность?» [8. P. 17]Поскольку Малкольм находится в оппозиции Бейкеру и Хакеру по вопро-су об индивидуальном языке, то вполне понятно, что он, во-первых, сам даетотрицательный ответ на эту, как он подчеркивает, философскую проблему, и,во-вторых, Малкольм считает, что и Витгенштейн также высказался противвозможности существования прирожденного Робинзона. Общественное со-гласие для Малкольма является тем необходимым основообразующим фо-ном, на котором может возникнуть язык и практика следования правилу. Ро-бинзон по рождению изначально лишен возможности быть вписанным в этокоммуникативное сообщество, поэтому его предполагаемые попытки создатьсвой язык и следовать правилам самостоятельно обречены на провал ввидуотсутствия тех критериев, по которым он мог бы оценить корректность своихдействий. Прирожденный Робинзон, по мысли Малкольма, не был бы спосо-бен провести различие между своей убежденностью в следовании правилу идействительным следованием, различие, на важность которого указывал Вит-генштейн в § 202 «Философских исследований»: «Стало быть, "следованиеправилу" - некая практика. Полагать же, что следуешь правилу, не значитследовать правилу. Выходит, правилу нельзя следовать лишь "приватно";иначе думать, что следуешь правилу, и следовать правилу было бы одним итем же» [1. C. 163].В ответ на критические замечания Н. Малкольма Г. Бейкер и П. Хакерпредлагают нам более тщательно рассмотреть концепт Робинзона по рожде-нию. Оказывается, одиночество такого Робинзона тоже может быть случай-ным. Причем речь не должна идти о том, что он при определенных обстоя-тельствах может вступить в коммуникацию с другими, достаточно лишь того,что, когда мы извне обратим внимание на его субъективные действия, мыбудем способны, при надлежащей продолжительности наших наблюдений,зафиксировать регулярности в его индивидуальных лингвистических практи-ках. И это с точки зрения Бейкера и Хакера уже показывает неиндивидуаль-ный характер такого языка: «Очевидно, мыслимо, утверждал Витгенштейн,чтобы каждый субъект говорил только с самим собой, чтобы он знакомилсятолько с теми языковыми играми, в которые играет сам (задавая самому себенормы или убеждения, ставя перед собой вопросы и т.д.), и даже чтобы языкэтих людей имел очень большой словарь. Исследователь, который бы изучалэтих монологистов, мог бы понять выражаемые ими мысли и преуспеть в ве-роятном переводе на свой собственный язык посредством наблюдения за тем,как их действия соотносятся с их артикулированной речью. Изучая их язык,он мог бы приобрести способность предсказывать то, что они могли бы сде-лать, в той мере, в какой то, что они говорят, включает в себя прогнозирова-ния или решения» [7. P. 175-176]. Такого Робинзона можно назвать эмпири-чески случайным. С рождения он жил в изоляции и использовал язык толькоиндивидуально. Однако данный характер его лингвистической деятельностивсе равно не является необходимым. И обнаруживается это не только и нестолько в том, что он может вступить в диалог с другими, а лишь в том, чтодругие могут подсмотреть, как он использует свой язык, и признать такоеиспользование вразумительным.Основными понятиями, с помощью которых Бейкер и Хакер пытаютсязафиксировать специфику своей позиции, являются понятия совместного(shared) и совместимого (shareable) языков. Язык необязательно должен бытьсовместным, т.е. выработанным в процессе реальной коммуникации междусубъектами. Причем язык Робинзона по несчастью, конечно же, не становит-ся несовместным только потому, что он вдруг, по воле случая, оказываетсяодин. Несовместный язык - это язык прирожденного Робинзона. И он, помнению оксфордских философов, бесспорно, возможен. Однако всякий языкдолжен быть совместимым. Нельзя представить существование несовмести-мого языка. «…разногласие между Малкольмом и нами возникает… по пово-ду того, действительно ли практика, которая учреждает основание или пред-посылку существования правила, должна быть совместной, общественнойпрактикой или же она может быть несовместной (но совместимой)» [9.P. 313].Совместимость означает то, что имеется логическая возможность понятьтакой язык. Эта возможность может так никогда и не быть реализована.Можно представить, что прирожденный островитянин так и проживет всюжизнь в одиночестве. Можно допустить даже и то, что он все же будет обна-ружен, его действия и лингвистическая практика, которой он обладает, будутподвергнуты наблюдению и что наблюдающие так ничего и не поймут из егоязыка в силу ограниченности времени или средств наблюдения. Опыт позна-ния значений совместимого языка может окончится неудачей, но должнабыть мыслима небесполезность самой затеи такого познания. Логическаявозможность познания совместимого языка заключается в том, что, если мы,гипотетически, будем бесконечно долго наблюдать за агентом речи, то все жесможем распознать те регулярности в его лингвистической практике, которыеон генерирует: «…обладание понятием, следование правилу, овладение язы-ком предполагает не то, что все это должно быть совместным с другимилюдьми, но, скорее, что это может быть совместимым, что другим есть смыслпонимать, соглашаться по поводу того, что расценивать как осуществлениетого же самого в отношении правила, как следование правилу тем же самымобразом» [9. P. 314].Бейкер и Хакер подчеркивают, что проблема не в различии Робинзона понесчастью и Робинзона по рождению, как думал Малкольм, а в том, чтобызафиксировать тонкости в позиции прирожденного Крузо: «…контраст, рас-сматриваемый Витгенштейном, состоит не между совместным языком, кото-рый также может быть использован в одиночестве, и несовместным языком,но между совместимым языком и мнимым языком, который не может быть впринципе понят любым другим человеком» [9. P. 318].Логически необходимый Робинзон не тождествен прирожденному Робин-зону. Последний мог бы вполне успешно использовать свой собственныйязык, ни разу так и не столкнувшись с братьями по разуму за всю своюжизнь. И тем не менее он все равно являлся бы эмпирически случайным Ро-бинзоном, ибо мыслимо, что если бы его лингвистическая практика сталапредметом наблюдения, то в ней удалось бы распознать регулярности, фор-мирующие правила. Логически необходимый Робинзон должен был бы ис-пользовать абсолютно индивидуальный язык. При сколь угодно длительномнаблюдении за его лингвистическими действиями мы никогда не смогли быраспознать в них никаких регулярностей. Но это означает лишь то, что ника-ких регулярностей в нем, по сути, нет. Бейкер и Хакер, как можно предполо-жить на основании хода их рассуждений, утверждают необходимый характерследствия: если регулярности в языке есть, то они могут быть обнаружены.Соответственно, по modus tollens можно заключить: если регулярности впринципе обнаружить невозможно, следовательно, их в языке нет. Но если влингвистической практике отсутствуют какие-либо регулярности употребле-ния знаков, то это, в свою очередь, означает то, что и языка как такового нет.Имеет место лишь хаотическое нагромождение фонем, не подчиняющеесяникаким закономерностям. Представляется, что именно поэтому Бейкер иХакер называют такой язык мнимым. При ближайшем рассмотрении оказы-вается, что это звуковое нагромождение только напоминало бы язык, но та-ковым бы не являлось. Логически необходимый Робинзон не в состоянии го-ворить, ибо абсолютно индивидуальный, несовместимый язык невозможен.Почему Витгенштейн говорит о языке ощущений?Несмотря на столь мощный критический заряд, который содержится в ис-следованиях оксфордских витгенштейноведов по отношению к позицииКрипке и его последователей, обращает на себя внимание то, что в опреде-ленных принципиальных моментах интерпретации противоборствующихсторон схожи. Так, исходя из представленной выше аргументации Бейкера иХакера, можно заключить, что они не против расширения референциальногополя предполагаемого индивидуального языка. Бейкер и Хакер, как и Крипке,должны были признать, что Робинзон может говорить о чем угодно, напри-мер о вещах внешнего мира. Они были недовольны лишь тем, что Крипкенеобходимым условием функционирования языка посчитал его актуальноеосуществление в интерсубъективной лингвистической практике. В противо-вес этому они заявляли, что язык изолированного даже от рождения Робин-зона все равно возможен. Наиболее принципиальный момент в рассуждениивозникал при введении условия, что если в отношениях между языковымивыражениями и их референтами не будет никакой, даже лишь потенциальнообнаруживаемой регулярности, то такой язык нужно будет расценить как ло-гически необходимый, а значит, в понимании Бейкера и Хакера, - мнимый,индивидуальный язык.Но все же как быть с тем, что в § 243 «Философских исследований» Вит-генштейн, что называется, черным по белому ставит вопрос именно о языкеощущений? Витгенштейн трактует индивидуальный язык именно таким об-разом, и именно относительно такого языка возникает вопрос о его возмож-ности: «Но мыслим ли такой язык, на котором человек мог бы для собствен-ного употребления записывать или высказывать свои внутренние пережива-ния - свои чувства, настроения и т.д.?» [1. C. 171]. Возникает подозрение, чтоКрипке в своей интерпретации оказывается слишком груб, проводя масштаб-ную связь аргумента индивидуального языка с проблемой следования прави-лу и полностью погружая содержание § 243 в контекст § 201-202. И как ока-зывается, масштабная дискуссия между последователями Крипке и оксфорд-скими витгенштейноведами, основные моменты которой были представленывыше, нисколько не проясняет ситуацию. На основании позиции Крипке мыне можем ответить на вопрос, почему индивидуальным Витгенштейн называ-ет только тот язык, референтами которого выступают внутренние пережива-ния. На основании же позиции Бейкера и Хакера мы вообще не можем ска-зать, почему язык ощущений следует расценивать как логически необходи-мый индивидуальный язык. Поясним последний тезис.Когда Бейкер и Хакер называют индивидуальный язык мнимым, т.е. го-ворят, что, по сути, это уже и не язык, что на уровне логической индивиду-альности язык просто исчезает, то их рассуждение выглядит корректным.Однако все снова становится не столь прозрачным, когда мы коснемся во-проса о языке ощущений. Дело в том, что регулярности языка ощущений не-возможно презентировать в интерсубъективной коммуникации не потому,что они как таковые отсутствуют, а лишь потому, что абсолютно непрозрач-ными оказываются те предметы, на которые знаки данного языка должныуказывать. Реципиент речи не способен проникнуть в сознание говорящего,не способен за него испытать те ощущения, которые агент речи пытаетсяописать. Но если сам говорящий может отдать себе отчет в том, что он испы-тывает в тот или иной момент своей внутренней психической жизни, то ста-новится не совсем понятным утверждение Бейкера и Хакера (а они такое ут-верждение в самом деле делают [9. P. 322-323]), что такой субъект не будетспособным продуцировать регулярности. Исходя из их предшествующихрассуждений, вполне можно было бы сказать, что такому субъекту ничто быне мешало продуцировать регулярности в действиях означивания ощущений,ибо для этого ему вовсе необязательно было бы актуальное присутствие икорректировка со стороны социальной группы. Невозможность же расска-зать другим об этих регулярностях в данном случае, как представляется, всеже не имеет логического характера. Скорее, она основана лишь на том эмпи-рическом обстоятельстве, что устройство познавательного аппарата реципи-ента речи таково, что он не способен зафиксировать предметы означивания, ккоторым обращается говорящий. Но из этого логически не следует, что такихпредметов нет, как и не следует, что нет регулярностей, касающихся появле-ния и фиксации этих предметов. Нет ничего логически невозможного в до-пущении такого познавательного аппарата, например божественного, кото-рый был бы способен фиксировать ощущения, относящиеся к внутреннемумиру человека.Принцип внутренней связи между наличием регулярности и возможно-стью ее демонстрации, который читался в ходе рассуждений оксфордскихфилософов, можно сформулировать еще в более общем виде: логическая не-возможность демонстрации чего бы то ни было возникала бы только тогда,когда этого нечто, что мы собираемся демонстрировать, на самом деле нет, влюбом ином случае невозможность демонстрации была бы лишь эмпириче-ской, а не логической. Регулярности мнимого языка невозможно показатьдругим, потому что их нет, потому что язык лишь мнится, на самом деле егонет. Но регулярности языка ощущений невозможно показать по иной причи-не, и потому нет оснований считать такой язык мнимым.Если считать, что субъект не способен фиксировать регулярности появ-ления своих ощущений и задавать регулярности их означивания, то в такомслучае нужно признать, что данный агент речи нуждается в других субъек-тах, чтобы генерировать эти регулярности. Но ведь это означало бы не чтоиное, как принятие позиции Малкольма, который утверждал, что говоряще-му, чтобы не потеряться в своем лингвистическом опыте, необходимы акту-альная оценка и корректировка его действий со стороны сообщества. Оче-видно, что Бейкер и Хакер утверждали обратное: субъект способен самостоя-тельно генерировать регулярности. И если эти регулярности действительноимеют место, то их в принципе могут распознать другие. Распознать регу-лярности языка ощущений в принципе возможно. Утверждать обратное -значит помещать себя в сферувительно является логически необходимым индивидуальным языком, однакоих аргументы были недостаточны для обоснования данного тезиса.Аргумент индивидуального языка и проблема следования правилуСпор между С. Крипке и оксфордскими витгенштейноведами развернулсявокруг того, что считать достаточным условием возможности следованияправилу употребления языковых выражений. Крипке считал, что таковымусловием выступает согласие сообщества (и потому индивидуальный языкизолированного Робинзона невозможен), Бейкер и Хакер полагали, что дляследования правилу достаточно лишь субъективной регулярности (и потомуневозможен только логически необходимый, мнимый индивидуальный язык).Однако в основании данной дискуссии находится общее убеждение, которое,как это видно, оппоненты разделяют. Они напрямую связывают вопрос обиндивидуальном языке с проблемой следования правилу. Основания слово-употребления в соответствии с правилами трактуются по-разному, но инди-видуальный язык не возможен как раз из-за того, что в нем исчезает правило-сообразная деятельность - это есть важнейший пункт в рассуждении, относи-тельно которого оппоненты обнаруживают согласие. Как мы уже выяснили,данный ход мысли не дает возможности ответить на вопрос, почему Витген-штейн называет индивидуальным языком именно язык ощущений. Соответ-ственно, чтобы попытаться представить удовлетворительный ответ на по-ставленный вопрос, было бы уместным отказаться от того основания, на ко-тором выстраивалась интерпретация, не приведшая к успеху. Это мы и пред-лагаем сделать. Попробуем рассмотреть § 243 и следующие за ним автоном-но, без отношения к § 201. Попытаемся обсудить аргумент индивидуальногоязыка без непосредственной связи с проблемой следования правилу.Если ориентироваться на содержание «Философских исследований», тосложно было бы поспорить с тем утверждением, что целью функционирова-ния обыденного языка является коммуникация в сообществе, поддерживаю-щая взаимодействие субъектов в процессе совместной деятельности. Если этотак, то язык в принципе должен быть публичным. Цель агента речи - некото-рое сообщение, послание реципиенту. Чтобы эта цель была достижимой ипослание успешным, значениями языковых выражений должно выступать то,что в принципе может быть передано другому, значения должны быть интер-субъективны. Конечно, вполне возможно, что это требование будет выпол-няться только потенциально. Вполне мыслим изолированный Робинзон, раз-говаривающий сам с собой. Однако в таком случае он будет обращаться кнекоторому воображаемому собеседнику в качестве реципиента его речевыхактов, и должно быть мыслимо, чтобы этот предполагаемый собеседник Ро-бинзона понимал. Это значит, что языковые выражения Робинзона должныбыть потенциально открытыми, должна существовать возможность, чтобы ихзначения были восприняты иными людьми. Если бы языковые выраженияимели абсолютно непрозрачные значения, то языковая деятельность простолишалась бы смысла, ибо язык переставал бы выполнять свою главнуюфункцию - обеспечение коммуникации.Далее, если субъективные ощущения являются абсолютно непрозрачны-ми, а это так, по крайней мере, по отношению к возможностям познаватель-ного аппарата людей, то язык, значениями выражений которого были бы этиощущения, не имел бы смысла. Индивидуальный язык невозможен не пото-му, что использующий его агент речи натолкнулся бы на непреодолимыепреграды при продуцировании языковых выражений (как это понималось присвязи аргумента инидвидуального языка с проблемой следования правилу), алишь в силу того простого обстоятельства, что это продуцирование было быбессмысленно. Индивидуальный язык - это мнимый язык, но не потому, чтов нем отсутствует какая-либо регулярность в правилах употребления языко-вых выражений, а потому, что он не выполняет главную функцию языка, онне обеспечивает интерсубъективную коммуникацию. Не существует языкаощущений, ибо ощущение в качестве значения языкового выражения нетранслируемо, а цель языка - трансляция значений.Если отказаться от прямой корреляции аргумента индивидуального языкас проблемой следования правилу и принять в качестве предпосылки лишькрайне простое и, как кажется, очевидное утверждение, что для позднегоВитгенштейна язык - это социальное явление, что языковая деятельность -это публичная деятельность, то у нас появляется возможность удовлетвори-тельной интерпретации сразу двух важнейших аспектов темы индивидуаль-ного языка. Мы объясняем, почему индивидуальным языком Витгенштейнназывает именно язык ощущений и почему он считает, что такой язык невоз-можен.Что на самом деле обозначают слова, которые должны обозначатьощущения?Приведенная выше интерпретация, по крайней мере в качестве одного извозможных взглядов на позднего Витгенштейна, могла бы нас удовлетворить,если бы не одно «но». Как объяснить тот очевидный эмпирический факт, чтомы широко используем в нашем обыденном языке выражения, обозначающиевнутренние переживания, эмоции, ощущения? Если язык обязан быть потен-циально публичным и если субъективные переживания принципиально непубличны, то как они могут быть значениями языковых выражений? Эти вы-ражения, исходя из предложенной интерпретации, не могут нести никакогосмысла, их продуцирование совершенно бесполезно. Зачем в таком случаемы используем их в нашей речи?В параграфах, следующих за § 243, Витгенштейн, как это можно заме-тить, прилагает усилия к тому, чтобы показать, что язык ощущений являетсятаковым только по видимости. Нам кажется, что мы имеем слова, обозна-чающие ощущения, но на деле более тщательный анализ показывает, что этоне так. В этом можно усмотреть типичный для позднего Витгенштейна мето-дический ход - своеобразная терапия, освобождение путем тонкой аналити-ческой работы от тех пут и ловушек, в которые нас вовлекает столь сложнаяи многогранная стихия языка.Что имеет в виду ребенок, когда научается произносить фразу «Мнебольно»? Сделать значением данного выражения свое болевое ощущение онне может, ибо оно абсолютно субъективно, а язык обязательно должен пред-полагать возможность интерсубъективной коммуникации. И все же это вы-ражение осмысленно. Ребенок обучается родителями с помощью фраз, по-добных этой, обращать внимание других не на свое ощущение, а на свое по-ведение, связанное с болевым ощущением. Если ощущение абсолютно субъ-ективно, то болевое поведение уже, так сказать, выставлено вовне, оно ока-зывается доступным для фиксации другими субъектами и, таким образом,оно уже может стать значением языкового выражения. Фраза «Мне больно» вустах ребенка должна вызвать отклик у других на демонстрируемое болевоеповедение. Ребенок ждет помощи или хотя бы сочувствия. Причем сочувст-вие может быть вызвано именно благодаря тому, что взрослый способен за-метить в интерсубъективной среде по поведению ребенка, что он имеет опре-деленное ощущение. Когда ребенок произносит, обращаясь к родителю,«Мне больно», он подразумевает: посмотри, как я себя веду, я показываю,что имею ощущение.Языком ощущений может быть не только членораздельный язык слов ивыражений. Это может быть, например, стон, гримаса. Гримаса боли, выра-женная непроизвольно, допустим, в результате болевого шока, языком еще неявляется. Но если она выражена намеренно, то она имеет целью некотороепослание другим субъектам в сфере интерсубъективной коммуникации. Еезначением выступает болевое поведение. Своим поведением субъект показы-вает вовне, что имеет остро неприятное ощущение. Болевое поведение - этоощущение, вывернутое наизнанку, вовне, чтобы его заметили другие.В § 261 Витгенштейн радикализирует описанный выше ход рассуждения,подтверждая, как кажется, наши соображения: «Какое у нас основание назы-вать "О" знаком какого-то ощущения? Ведь "ощущение" - слово нашего об-щепринятого, а не лишь мне одному понятного языка. Употребление этогослова нуждается в обосновании, понятном всем. Не спасало бы положения итакое высказывание: с человеком, записавшим "О", что-то происходило,пусть это и не было ощущением - больше этого ведь и не скажешь. Дело втом, что слова "происходить" и "что-то" тоже принадлежат общепринятомуязыку. - Итак, в ходе философствования рано или поздно наступает момент,когда уже хочется издать лишь некий нечленораздельный звук…» [1. C. 175].Оказывается, предложение: «Язык ощущений не имеет в качестве рефе-рентов ощущения» тоже является не совсем корректным. Дело в том, чтоощущения, которые мы переживаем в субъективности, вообще не описыва-ются словом «ощущение». Они в прямом смысле немы, они не могут статьзначениями каких-либо языковых выражений, ибо язык должен предполагатьпубличность. Если слово «ощущение» нашего общего языка осмыслено, еслионо имеет значение, то его значением не выступает ощущение. Скорее, егозначением выступает, опять же, поведение, представляющее вовне то, что снами происходит внутри. Витгенштейн показывает, что о том, что с намипроисходит внутри, мы никогда не говорили, и не пытались говорить. Ис-пользуя такие видовые слова для ощущений, как «боль», «страх» и т.д., и та-кое родовое слово, как «ощущение», мы никогда не обозначали ощущений.Мы никогда не обозначали того, что обозначить невозможно. Слово «ощу-щение» всегда обозначало лишь поведение.Между прочим, на эти тонкие моменты в рассуждениях, представленныхв «Философских исследованиях», обращает наше внимание все тот же П. Ха-кер, который уже после смерти своего друга и неизменного соавтора -Г. Бейкера - продолжил публикацию скрупулезных пошаговых комментариевк главному сочинению позднего Витгенштейна: «§ 261 представляет решаю-щее соображение: остенсивное определение, например "красный", предпола-гает грамматику дефиниендума, а именно то, что это - слово для цвета. От-сюда "индивидуальное" остенсивное определение "боли" должно предпола-гать, что оно является именем ощущения. Но "ощущение" есть слово нашегообщего (публичного) языка…» [10. P. 5].Подобные пассажи лишний раз указывают на заслуживающую высокойоценки проницательность и аккуратность этого оксфордского философа винтерпретации «Философских исследований». Ему, по сути, удалось увидетьаргумент индивидуального языка совершенно с иной стороны, не так, как этосделал Крипке, не так, как это делал он сам ранее в соавторстве с Г. Бейке-ром, ввязавшись в спор с приверженцами крипкевской трактовки аргумента.Может быть, аргумент индивидуального языка вообще не стоит напрямуюсвязывать с проблемой следования правилу. Его можно рассмотреть авто-номно, представив иную, отличную от наиболее распространенных версий,стратегию обоснования того, почему индивидуальный язык невозможен.

Ключевые слова

индивидуальный язык, ощущение, значение, следование правилу, коммуникация, private language, sensation, meaning, rule-following, communication

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Ладов Всеволод АдольфовичНациональный исследовательский Томский государственный университетдоктор философских наук, профессор кафедры онтологии, теории познания и социальной философии философского факультетаladov@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Витгенштейн Л. Философские исследования // Философские работы. М.: Гнозис, 1994. Ч. 1. С. 75-319.
Крипке С. Витгенштейн о правилах и индивидуальном языке. М.: Канон+, 2010.
Putnam H. On Wittgenstein's Philosophy of Mathematics // Proceedings of Aristotelian Society. 1996. Supp. Vol. 70. P. 243-264.
Ayer A.J. Can there be a Private Language? // Proceedings of the Aristotelian Society. 1954. Vol. 28. P. 63-76.
Rhees R. Can there be a Private Language? // Proceedings of the Aristotelian Society. 1954. Vol. 28. P. 77-94.
Бейкер Г.П., Хакер П.М.С. Скептицизм, правила и язык. М.: Канон+, 2008.
Baker G.P., Hacker P.M.S. Wittgenstein: Rules, Grammar and Necessity, Vol. 2 of an Analytical Commentary on the Philosophical Investigations. Oxford: Blackwell, 1985.
Malcolm N. Wittgenstein on Language and Rules // Philosophy. 1989. № 64. P. 5-28.
Baker G.P., Hacker P.M.S. Malcolm on Language and Rules // Hacker P.M.S. Wittgenstein: Connections and Controversies. Oxford: Clarendon Press, 2001. P. 310-323.
Hacker P.M.S. Wittgenstein: Meaning and Mind. Vol. 3 of an Analytical Commentary on the Philosophical Investigations. Part I: Essays. Oxford: Blackwell, 1993.
 Обозначает ли слово «ощущение» ощущение? (Обсуждая аргумент индивидуального языка Л. Витгенштейна | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2011. № 4 (16).

Обозначает ли слово «ощущение» ощущение? (Обсуждая аргумент индивидуального языка Л. Витгенштейна | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2011. № 4 (16).

Полнотекстовая версия