Визуальный феномен в политической репрезентации | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2012. № 3 (19).

Визуальный феномен в политической репрезентации

Визуальная репрезентация политического осуществляется в пространстве политической коммуникации и в контексте политической культуры. Основным репрезентантом здесь выступает визуальный политический образ, выраженный символически. В данной связи в статье и уделяется основное внимание понятию визуального образа, который, по сути, является продуктом воображения, в чем проявляется его конструктивистская природа. А политическое конструирование осуществляется посредством моделирования, когда политическая идея символически репрезентируется в визуальном ряде воспринимаемой реальности. Другими словами, программа служит репрезентацией или символическим образом политического мира.

The visual phenomenon in political representation.pdf Визуализация политического осуществляется с помощью некоторых ви-зуальных медиа, т.е. визуальных посредников, способствующих передачеполитического месседжа. При этом визуализированные политические объек-ты путем символического кодирования включаются в замкнутый смысловоймир политики. А политическая коммуникация (в смысле понимания феноме-на информации) возможна лишь на основе конструктивной интерпретатив-ной рамки, заданной медиатором, присваивающим себе пространство, гдеконцентрируются силы власти и знания по М. Фуко. Здесь политическая ре-альность определяется и конструируется визуальными средствами. И стано-вится «реальным» главный политический симулякр - лидер, которого можно«увидеть воочию». При этом уже ставшие традиционными направления визу-альной политической коммуникации, такие как фотография, плакат, кино,телевидение, компьютерная графика, граффити и другие, адаптируются кнуждам политического символического обмена.Феномен визуального образа принадлежит пространству политико-культурных феноменов. Сегодня уже очевидно, что визуальный образ не от-ражает объективную действительность (и это относится даже к фиксирующейреальность фотографии), но символически конструирует политический мир.При этом фотографии и телекартинки политических объектов, видеоряд лю-бой видеопродукции на политическую тему (имиджевого фильма, политиче-ской рекламы), многочисленные электронные медиа, выполняющие полити-ческие функции, и т.п. репрезентации конструктов или «фактов» визуальнойсоставляющей политической реальности могут нами пониматься как полити-ко-культурные «тексты», которые «считывает» коллективная личность.Сущность визуального образа специально рассматривается А. Бергером вконтесте зрительной коммуникации, приоритет которой в постижении ис-тинного знания выражен в заглавии его работы «Видеть - значит верить».Согласно Бергеру, видимый образ перцептивен и связан с восприятием мате-риальных вещей. «Но образ почти всегда также и продукт воображения, чтоозначает, что видимые и ментальные образы неразрывно связаны между со-бой» [1. С. 19]. Надо понимать, что видимый образ всегда достраивается во-ображением, а мы бы добавили, что «увидеть» вообще можно совершеннопо-разному. Таким образом, реальность конструируется, и, в сущности, соз-дается мир воображаемого. Сквозь призму такого воображаемого образа мыи смотрим на мир, в том числе мир политики.Конструируется же визуальный образ мира способом его моделирования.И здесь интересный пример такого моделирования мы находим у С. Вуда,исследовавшего визуальный ряд Марсова поля во времена Августа. С. Вудделает обоснованное предположение, что данный визуальный символическийкомплекс (мавзолей Августа - солнечные часы Августа - Алтарь Мира Авгу-ста) служил субститутом имперского образа Рима. В центре же данной об-разной репрезентации находилась пропаганда Мира Августа. И это послание,по мнению Вуда, могли «прочитать» и образованная элита, и плебс. «Такимобразом, городской образ представляет собой отвлеченное понятие; это идея,направленная создателем (при помощи создания единой, идеологически при-влекательной визуальной программы), но в конечном счете воспринятая всознании каждого наблюдателя» [2].Итак, в основе визуального образа лежит идея, выраженная символиче-ским рядом. Другими словами, перед нами символический комплекс или по-литико-культурная модель, выступающая некоей программой. Данный про-цесс структурного соответствия описал К. Гирц. В нем именно программаслужит репрезентацией или символическим образом [См.: 3. С. 112]. В этом исостоит суть мышленияИ как зритель человек политический общается в процессе политической ком-муникации именно с образом-репрезентантом, а точнее с посредничающиммиром визуальных политических образов. Образ - это представление (у насвласти и СМК) о том, что изображено, но изображение как таковое вырваноиз контекста времени, символически редуцировано медиа, этим технологиче-ским актором, и запрограммировано лишь для интерпретации коллективнойличностью. То есть надо различать образ власти, к примеру, Путина и егофотографии, репрезентирующие власть телекартинки, портретные изображе-ния и т.д. «Изображение - это способ, каким образ становится видимым. Самобраз невидим. Изображение и образ не совпадают, мы можем уничтожитьизображение, но это невозможно сделать с образом, который может по-прежнему нас воодушевлять или угнетать» [4. С. 111]. Потому изображениямогут быть визуальными сообщениями, но лишь в контексте политическогодискурса, в рамках властного дискурса и в общем пространстве информаци-онного символического политического обмена. Итак, на первое место выхо-дит технологический аспект, накладывающий отпечаток на процесс означи-вания визуального образа, в результате которого получается изображение,репрезентирующее политику.Общее понятие технического образа в контексте медиа-теории (на кон-кретном примере философии фотографии) раскрывает немецкий культурологВ. Флюссер. Согласно Флюссеру, изначально человек творил с помощьюфантазии образы-изображения мира. Визуальный образ, по Флюссеру, это«означающая поверхность, на которой изобразительные элементы магическисоотносятся друг с другом» [5. С. 98]. Тем самым пространство-время образапредставляет собой закодированный мир магии, структурный мир цикличе-ского времени вечного возвращения. Затем, полагает Флюссер, было совер-шено первое структурное открытие - изобретена линейная письменность длятого, чтобы тексты письма объяснили образы фантазии, стали их метакодами.С тех пор тексты господствуют в культуре, и пример текстопоклонения далинам христианство и марксизм, когда текст конструировал мир. Перед намисоответственно два типа мышления: магическое и понятийное. И вот совер-шается второе великое открытие - появляется технический образ - «образ,созданный аппаратом». Это, очевидно, конструкт конструктов, ведь новыйобраз абстрагирован не от первичного мира, а от вторичного текста [5. С. 6-13]. Но технический образ лишь новая иллюзия - иллюзия объективности икажущейся несимволичности (особенно объективной выглядит фотография,копирующая мир буквально). Но на самом деле изначальный мир как бы ещераз перекодируется с помощью технических образов. И, главное, полагаетФлюссер, технические образы по-новому, но тоже магически изменяют нашипонятия о мире. «Различие между древней и новой магией можно выразитьследующим образом: доисторическая магия - это ритуализирование моделей,названных "мифом", новая - ритуализирование моделей, названных "про-граммой". Мифы - это модели, передающиеся изустно, а их автор - "божест-во" - по ту сторону коммуникативных процессов. Программы же, напротив,модели, передающиеся письменно, а их авторы - "функционеры" - находятсявнутри коммуникативного процесса» [5. С. 17]. И вот такие магические тех-нотронные образы стараются вытеснить тексты, а в результате «запрограм-мированной» магии появляется массовая культура (если раньше все умеличитать, теперь все фотографируют). Это означает, что любое событие и егоперсонификант сегодня стремятся попасть на экран телевизора или в видефотографии разместиться в Интернет.Что касается политики, добавим мы, можно задаться вопросом: «Есть лисегодня значимые события помимо такого рода репрезентации»? Ответ оче-виден - нет, чтобы стать политически значимым событием или политическизначимой персоной, надо визуализироваться через экран телевизора или ви-зуально репрезентироваться в виде электронной фотографии. И человек по-литический общается с техническим образом президента, губернатора, мэра.Здесь, конечно, надо пояснить такие понятия, как «аппарат» и «программа»,ведь образ создается аппаратом, а программа задает образ. «Аппарат» Флюс-сером понимается расширительно (не сводится к фотоаппарату). Аппарат -это часть культуры, и цель его в том, чтобы изменять значения мира. Аппаратподчиняется программе и «разыгрывает» ее, перед нами еще одна игрушка-симулякр. В то же время аппараты Флюссером относятся к символическимсущностям. Например, государственный аппарат, добавим мы, по сути, естьструктура, занимающаяся переозначиванием мира (именно потому он сам такзначим для власти). То есть аппарат не делает «работу» и даже не изменяетмир, но изменяет значения мира. И фотоаппарат, и госаппарат производятсимволы, а фотография или рескрипт госаппарата лишь воплощенная реали-зация возможностей, заложенных в программе. И тот и другой аппарат соби-рает информацию. При этом Флюссер подчеркивает, что разгадать до концани один аппарат (даже фотоаппарат) невозможно: перед нами черный ящик.Аппарат можно контролировать на входе и выходе, но что происходит внем - потемки. «Функционер» как раз тот субъект, который «играет» аппара-том, но и сам он лишь функция аппарата, а «программа» - это заданная ком-бинаторная игра. И символическаяИменно данные визуальные ряды (политического фотоуниверсума, телемираполитических новостей, мира политической рекламы) и сообщают коллек-тивной личности политико-культурные модели мышления и поведения. От-сюда следует важность выявления визуальных кодов на примере политиче-ской рекламы, политической фотографии, политических теленовостей и т.п.Ведь именно они служат основным языковым средством политической ком-муникации и конституируют политическую реальность постсовременности.А поскольку мы исходим из тезиса П. Бурдье о легитимном символическомнасилии власти, то смысл визуальных сообщений мы можем свести к власт-ным моделям, которые программируют медиа-аппарат.Таким образом, визуальная репрезентация политического, в частности,конституируется посредством фотографии. Фотореальность, будучи полити-чески сконструированной, тем не менее выглядит «документально» реальной.Например, в сталинский период мир визуализировался с помощью фотогра-фии не таким, каков он есть, но таким, каким он должен стать. Так, «факты»новой жизни репрезентировали социалистическую утопию, которая тем са-мым становилась «реальной». Поскольку оптика здесь подчинялась полити-ческой идеологии, создавая особый режим видения, постольку техники ви-зуализации должны были «инсценировать» политическую реальность СССР.В данной связи Р. Сарторти выделяет три фототехники, которые формирова-ли сфабрикованную «реальность фотокультуры II» как составляющей соц-реализма: 1) исключение (изъятие и перемещение объектов в другой кон-текст), 2) ретуширование (смягчение контуров), 3) монтаж (комбинация пер-вого и второго). «Теперь не "бытие определяет сознание", а "правильное"сознание определяет "правильное" восприятие действительности и, следова-тельно, "правильное" прочтение фотореальности» [6. С. 154, 153]. В резуль-тате подобных манипуляций над самой фотографией визуализировалось иобъективировалось некое представлениепии, символ символа. И этот Сталин-симулякр, к примеру, подавался в газетекак иконический образ «реального» вождя: униформа, стандартная поза, ука-зующий перст, нестареющее мудрое лицо, особый взгляд, атрибутика (труб-ка, карта СССР, ручка). Именно этот узнаваемый портрет и есть «сам ко-роль». Перед нами именно репрезентация, т.е. концепция, завершенный об-раз-конструкт, четкое представление, а не поверхностное знакомство - пре-зентация. Этот образ должен был вызывать и вызывал сильные эмоции.На данном основании и моделируются «зрители» как основные акторысоветских и постсовременных оптических режимов. Зачастую языком визу-альной политической коммуникации выступает мифологическая система(номинационный контекст), которая тем самым превращается в смысловуюрамку. Так, язык героического мифа сталинского периода (плакатный дис-курс, фотодискурс, кинодискурс и т.п. как языковые героические практики)служит такой интерпретационной рамкой для повседневного мира. Именноон формирует образ «настоящего советского человека», «ударника» и прочиегероические ипостаси повседневности по «образу и подобию» героическоголидера, а также согласуя с картиной политического мира эталонный «социа-листический» образ жизни. Тем самым конституируется сакральная полити-ческая реальность героического типа. Данная политическая реальность оста-нется непонятой вне смыслового контекста героического политического мо-номифа, в том числе и вне «героической оптики», особого режима визуаль-ной политической коммуникации.Для постсоветской политической культуры тоже характерно превалиро-вание субкультуры «наблюдателей» (в 1996 г. - более половины населенияРоссии занимали позицию стороннего зрителя в политическом театре) [8.С. 194]. Такое состояние коллективного сознания, по нашему мнению, озна-чает не только наличие выраженной позиции «наблюдателя» со стороны на-рода, но и утверждение некоего оптического режимавоплотившие дух советской утопии (пятилетки, «большая стройка», покоре-ние Арктики, «великое преобразование природы»), были реализованы наибо-лее полно» [9. С. 82]. Итак, карта Родины (сакрального политического про-странства) являлась неким визуальным фетишем в советское время.Примечательно, что в теленовостях в 2006 г. была продемонстрированааналогичная инсценировка с президентом Путиным в главной символическойроли, сформировавшим посредством карты РФ новую политическую реаль-ность. Он прямо «на глазах» телезрителей переконструировал один из глав-ных энергетических проектов - нефтепровод Восточная Сибирь - Тихий оке-ан. История с перенесением трубы была представлена как господство Пути-на над картой-медиа и верховенство президента над экономикой страны: «Ккарте вышел Путин. Академик и президент стали обсуждать возможные пути.Пространства для отступления, впрочем, было мало - севернее только горы.Каждая секунда их разговора, казалось, делала проект "Транснефти" на сотнитысяч долларов дороже. Вайншток нервно направился к карте. "ВладимирВладимирович, вы меня поставили в тупик!" - взволнованно заговорил главагосударственной монополии» [10]. Но Путин, конечно, настоял на своей вер-сии реальности, сконструированной с помощью карты-медиа.Путин вообще сформировал некий «визуальный» режим политическойкоммуникации. Он демонстрировал и демонстрирует «наглядные» факты-конструкты своей символической власти: одаривание (например, машиной«Волгой»), когда в телеритуал общения встраивается соответствующая «кар-тинка»; знаменитая сцена в Пикалево, где Путин наглядно показал своювласть над олигархами и одарил производство в этом градообразующемпредприятии госзаказом; все повышения зарплат бюджетников, пособий ит.п. материальных ценностей «зримо» связываются с Путиным-премьером.Цель данной визуальной технологии в создании особого оптического режима,делающего власть «видимо присутствующей», когда она демонстрирует своесимволическое господство над пространством (манипуляция с исправлениемкарты-территории) в частности и экономикой вообще. При этом Путин ис-пользует постсовременный «формат» экспромта: «А давайте, сделаем так!»Тем самым он наглядно производит что-либо особо значимое из небытия вбытие, т.е. присваивает себе сакральную роль демиурга. Характерно и визу-альное решение Путиным-премьером проблемы «чистых выборов» 2012 г.:все избирательные участки снабжаются камерами наблюдения, электронным«оком». Но вот будет ли это визуальное решение конструктивным? Конечно,речь идет о конструировании виртуального политического мира, но он, этотмир, визуально реален. При этом моделью выступает постсовременное зре-лище как таковое: театрализованный эффект.В визуализации постсовременной политики вообще большое место зани-мают медиа с их новостными формами. Человек политический видит мирполитики «глазами» медиа. Но что визуализируют политические новости?«Новости показывают не то, что происходит, а то, что другие считают важ-ным. Массмедиа следят не за событиями, а за тем, как другие следят за собы-тиями. Телевидение четче, чем другие медиа, показывает, что люди хотят,будучи сами ненаблюдаемыми, наблюдать, как наблюдают другие» [11.С. 28]. В России данная общая тенденция «наблюдения» и глобальной оптикитрансформируется в «культуру наблюдателей» (о которой уже упоминалось),особый оптический политический режим. При этом российская политическаякультура не просто пассивная форма за счет установки наблюдения. Приэтом конституируется визуальная политическая коммуникация без обратнойсмысловой связи, что способствует установлению априорного согласия вла-сти и народа. Именно этому служил и служит оптический режим «наблюде-ния», ведь при нем власть определяет политическую реальность, а народ на-блюдает ее в пределах «тематической релевантности» медиа.В подтверждение наших выводов приведем и аналогичные замечания опутинском визуальном режиме социолога Б. Дубина. Данный феномен Дубинсвязывает с «медиатизацией», когда зрелище (особенно телевизионное)трансформируется в «общество зрителей», наблюдателей, которые дистанци-руются от объективной действительности, но символически связываются винтегративную конструкцию, сфокусированную на фигуре политическоголидера [12. С. 241]. В данном символическом отношении Путин-президентиграл лишь церемониальную роль, а роль зрителей сводились к «телесмотре-нию». Что же обычно смотрят российские зрители? Дубин выделяет несколь-ко жанров политического спектакля: «праздничный концерт» (лидерское об-ращение в канун Нового года), «эпико-героическая драма» (шоу в память обОтечественной войне), «производственный фильм» (президентские «планер-ки» с «разборками»), «сентиментально-бытовой» сериал (лидер в домашнейобстановке или в народе) и т.п. [12. С. 242]. Конечно, все это ритуальное дей-ство символически конструирует визуальный имидж политического лидера, вданном случае Путина. В этом и состоит смысл постсовременного оптиче-ского режима как такового.Впрочем, когда мы ведем речь о постсовременных визуальных режимах,надо принимать во внимание не только телевидение, но и Интернет-коммуникацию. «Теленаблюдение» в данной связи можно рассматривать какнаблюдение «первого уровня», когда осуществляется пассивное созерцание,например, политического лидера. Интернет дает возможность вести наблю-дение «второго уровня». Здесь меняется сам характер феномена наблюденияи «наблюдателя», который воспринимает политический мир по-своему и тво-рит собственный образ лидера. Тем самым возникает, своего рода, «скрытоенаблюдение», вызывающее эффект нейтрализации политического управленияс помощью Интернет. Вообще Интернет, как нам представляется, демонстри-рует возвращение к архаической коммуникации, это устное общение, харак-теризующееся наличием «лидеров мнений» и властью коллективного мнения.В любом случае визуальное воздействие Интернет плохо поддается полити-ческому конструированию реальности «сверху», но тяготеет к самоконструи-рованию и социальному конструированию реальности.

Ключевые слова

визуальная политическая репрезентация, визуальный образ, технический образ, политический фотографический универсум, оптический политический режим, политическая субкультура наблюдателей, наблюдение первого и второго уровня, visual political representation, visual image, technical image, political hotographical universe, optical political regime, political subculture of observers, observation of the first and second level

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Щербинина Нина ГаррьевнаНациональный исследовательский Томский государственный университетдоктор политических наук, профессор кафедры политологии философского факультетаsapfir.19 @ mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Бергер А.А. Видеть - значит верить. Введение в зрительную коммуникацию. 2-е изд. М.: Издательский дом «Вильямс», 2005.
Вуд С. Городской образ и визуальный сюжет: Марсово поле во времена Августа [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1309046977
Гирц К. Религия как культурная система // Интерпретация культур. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2004. С. 104-148.
Круткин В. Снимки домашних альбомов и фотографический дискурс // Визуальная антропология: настройка оптики / Под ред. Е. Ярской-Смирновой, П. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 109-125.
Флюссер В. За философию фотографии. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2008.
Сарторти Р. Фотокультура II, или «Верное видение» // Советская власть и медиа: Сб. статей / Под ред. Х. Гюнтера и С. Хэнсген. СПб.: Академический проект, 2005. С. 145-163.
Фуко М. Око власти // Фуко Мишель. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2002. C. 220-248.
Рукавишников В.О., Халман Л., Эстер П. Политические культуры и социальные изменения. Международные сравнения. М.: СОВПАДЕНИЕ, 1998.
Орлова Галина. «Карты для слепых»: политика и политизация зрения в сталинскую эпоху // Визуальная антропология: режимы видимости при социализме / Под ред. Е.Р. Ярской- Смирновой, П.В. Романова. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2009. С. 57-104.
Меликова Н. Уберите руки от Байкала! Путин раскошелил «Транснефть» на несколько сот миллионов долларов // Независимая газета. 2006. 27 апр.
Больц Норберт. Азбука медиа. М.: Европа, 2011.
Дубин Б.В. Россия нулевых: политическая культура - историческая память - повседневная жизнь. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2011.
 Визуальный феномен в политической репрезентации | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2012. № 3 (19).

Визуальный феномен в политической репрезентации | Вестн. Том. гос. ун-та. Философия. Социология. Политология. 2012. № 3 (19).

Полнотекстовая версия