Панславизм и конструирование национальной идентичности в русской и польской словесности XIX в. | Русин. 2015. № 3 (41).

Панславизм и конструирование национальной идентичности в русской и польской словесности XIX в.

Статья посвящена использованию идей славянского единения в практике национального строительства XIX в. Рассматриваются отличительные особенности включения панславянских мотивов в конструирование национальной идентичности россиян и поляков. Российский вариант панславизма расширял понимание «русского» до универсальной стихии, вбиравшей все существенные черты славянской культуры и способной служить образцом для других народов. Подобное толкование соединялось с имперским видением, в рамках которого титульный народ выступал объединяющим центром и покровителем подчиненных национальных сообществ. В статье прослеживается эволюция интенций русского панславизма от романтического славяноведения эпохи И.И. Срезневского до почвеннического идеала «всеотзывчивости» Ф.М. Достоевского. Изменение их отражает перипетии становления национальной идентичности, прочно срастающейся с имперским комплексом. «Центробежной» российской интерпретации панславизма противостояла «центростремительная» польская. Ее первоочередной целью было выделение национального своеобразия, становящегося залогом культурной автономии и, в идеале, политической самостоятельности (польский мессианизм). Для поляков после разделов Речи Посполитой сохранение национальной идентичности стало единственным способом сопротивления ассимиляции. Элементы этой идеологии использовались для подтверждения особого места Польши в кругу славянских народов, позволявшего, даже в отсутствии собственной государственности быть источником культурно-политического притяжения, альтернативным центром славянского единства.

Pan-Slavism and Construction of National Identity in Russian and Polish Literature of the XIX Century.pdf Рождение панславизма пришлось на эпоху интенсивного национального строительства, он стал ответом славянских народов на острую потребность в создании суверенных национальных государств. Странам Западной Европы для перехода от домодерного к национальному государству требовалась более или менее глубокая перестройка уже сложившейся социокультурной и административной системы, для славянских народов, разделенных в XIX в. между тремя империями - Габсбургов, Османов и Романовых, ключевым вопросом являлось обретение собственной государственности. В этих условиях панславизм превращался из феномена реальной политики в культурно-идеологический символ (Липатов 1995), призванный формировать и консолидировать национальные элиты для борьбы за независимость. Причем разность условий, в которых существовали отдельные славянские народы, определила облик и телеологию панславизма. Наиболее очевидной была разница между великороссами, титульным народом империи Романовых, и славянством Восточной Европы, подчиненным власти Пруссии, Австрии (позднее Австро-Венгрии), Османского государства и России. Для великорусской версии панславизма задачей являлось включение национального элемента в идеологию имперской власти, для других славян - обретение автономии с опорой на помощь и поддержку родственных народов (KLarnerowna 1926; Kohn 1960; Рокина 2005; Французова 2005; Про-кудин 2007). Это задавало подходы к конструированию национальной идентичности. Российский вариант панславизма исходил из того, что великороссы являются нацией, максимально глубоко воплотившей славянское своеобразие. Он расширял понимание «русского» до универсальной стихии, вбиравшей все существенные черты славянской культуры и способной служить образцом для других народов. Расширительное толкование национальной идентичности соединялось с имперским видением, в рамках которого титульный народ выступал объединяющим центром и покровителем подчиненных национальных сообществ. В этом смысле мотив «всеотзывчивости» русской культуры, характерный для национальной саморефлексии XIX в., включал в себя очевидную панславянскую составляющую. Причем если «всеотзывчивость» по отношению к западноевропейскому миру сопровождалась постулированием культурно-политического равенства (и возможности противостояния Западу), то по отношению к славянским народам включала в себя семантику покровительства. Эти мотивы, как правило, переплетались друг с другом и репрезентировались в комплексе. Показателен здесь один из первых художественных образов панславянского единства, созданный Ф.И. Тютчевым в 1830 г. в аллегорическом стихотворении «Альпы» (Тютчев 1987: 112): Сквозь лазурный сумрак ночи Альпы снежные глядят; Помертвелые их очи Льдистым ужасом разят. Но Восток лишь заалеет, Чарам гибельным конец -Первый в небе просветлеет Брата старшего венец. И с главы большого брата На меньших бежит струя, И блестит в венцах из злата Вся воскресшая семья!.. В виде Альп, «властью некой обаянных», предстает славянский мир, до времени скрывающий свое величие и мощь, но пробуждение Востока неминуемо, и инициатива освобождения от «гибельных чар» европейской цивилизации будет исходить от «брата старшего». Он воззовет к жизни и действию «всю воскресшую семью» славянских народов, мысль о единстве которых начала активно утверждаться в российском культурном сознании в 1820-1840-е гг. Впрочем, развитию панславизма существенно препятствовало своеобразие имперской идеологии, где национальный элемент был вторичным и акцентирование его воспринималось властью как опасное явление, способное подточить основание под самодержавным легитимизмом. Повышенное внимание к «русскому» (или «славянскому») началу отражало стремление к национальной консолидации, что для империи с множеством этнических, вероисповедных, социокультурных различий было чревато необходимостью проводить жесткие границы, разделять «свое» и «чужое» и осуществлять последовательную стратегию по отношению к отдельным народам, как входящим в состав государства, так и находящимся за его пределами, но этнически родственным. Подобной стратегии и опыта ее реализации, по большому счету, у имперской администрации не было, управление национальными регионами осуществлялось ситуативно, откликаясь на текущие проблемы. В этом смысле панславизм провоцировал власть на глубокое изменение внутренней и внешней политики, в том числе на принятие новой и опасной роли международного покровительства славянам с возможным прицелом на создание «славянской империи». Сложность ситуации хорошо ощущали не только имперские администраторы, но и представители разных течений общественной мысли. Так, И.С. Аксаков в 1849 г. в объяснении для III отделения, озабоченного распространением славянофильских идей, писал: «В панславизм мы не верим, во-первых, потому, что для этого необходимо было бы единоверие славянских племен, а католицизм в Богемии и Польше - элемент враждебный, чуждый, несовместимый с элементом православия прочих славян; во-вторых, все отдельные элементы славянских народностей могли бы раствориться и слиться в целое только в другом, крепчайшем цельном, могучем элементе, т.е. в русском; в-третьих, большая часть славянских племен заражена влиянием пустого, западного либерализма, который противен духу русского народа и никогда к нему приняться не может» (цит. по: Сухомлинов 1889: 510). Для Аксакова очевидными были глубокие различия славянских народов в плане вероисповедном, культурном и политическом, что превращало мысль о славянском единстве в утопию, и единственным реальным вариантом ее воплощения виделась ассимиляция «в крепчайшем цельном, могучем элементе, т.е. в русском». Тем не менее потребность выделить сближающие элементы славянства была сильна. Она придавала активный конструирующий характер и академической славистике, и художественной рефлексии с выходами в сферу публицистики. Именно «культурный панславизм» определил в России облик этой идеологии, пронизав ее четко ощутимыми мотивами утопизма (Досталь 1990). Уже для первого поколения славистов во главе с И.И. Срезневским презумпция единства славянских народов при всем различии исторических судеб, языков, религий, литературы являлась самоочевидной, подвигая на поиск скорее общих, чем уникальных особенностей. Так, в «Мыслях об истории русского языка» 1849 г. Срезневский писал, что «никто не станет защищать, что и наречия славянские и все сродные языки Европы всегда различались одни от других настолько, насколько различаются теперь. Давни, но не исконны черты, отделяющие одно от другого наречия северное и южное - великорусское и малорусское; не столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное - собственно великорусское и западное -белорусское, а на юге наречие восточное - собственно малорусское и западное - русинское, карпатское; еще новее черты отличия говоров местных, на которые развилось каждое из наречий русских» (Срезневский 1887: 34). В рамках подобного подхода различия виделись явлением недавним и во многом наносным, а единство - фундаментальным. Генетическое родство и типологическое сходство культур для следующего поколения славистов выступили почвой уже для более масштабных конструкций, преследующих цель, как у В.И. Ламанского, отделить славянский мир от романо-германского и зафиксировать его цивилизационное своеобразие (Прокудин 2013). Этот «Средний мир» Евразии описывается Ламанским в терминах исключения, приемом «от противного», когда одно различие оказывается снятым другим - религия преодолевается культурой, культура историей, история языком: «Не отождествляя и не сливая с Россией прилежащих к ней земель славянских и православных, мы не можем, однако, с точки зрения этнологической и историко-культурной, даже политической, не причислять их к одному с ней разряду или миру и должны отделять их и от мира собственно азиатского, и от мира собственно европейского. От первого они отличаются, подобно России и собственной Европе, своей христианской культурой. От Европы значительная часть их отличается принадлежностью своей не к западному, а к восточному христианству. Остальная же часть, обращенная в западное христианство, как поляки, словаки, чехи, мораване, словенцы и хорваты, резко отделяются от своих западных соседей и единоверцев, немцев и итальянцев, глубокой взаимной антипатией, разностью языков и характеров, противоположностью национальных интересов. Напротив, со своими восточными соседями русскими, сербами, болгарами они тесно связаны общностью исторических судеб, культурных и национальных интересов, величайшим сходством языков и нравов. Все эти данные и соображения заставляют все западные славянские земли, с точки зрения этнологической и историко-культурной, отделять от собственно Европы и относить заодно с Россией и с землями ей единоверными как единоплеменными, так и иноплеменными, к так названному нами миру Среднему» (Ламанский 1892: 22-24). Художественная литература оказалась наиболее отзывчива к панславянскому эссенциализму, закрепляя в национальном сознании мысль об извечном существовании братской семьи славянских племен. Они были разделены враждебными обстоятельствами, но теперь должны восстановить первоначальное единство. Так рисовал А.С. Хомяков в стихотворении «Киев» (1831) картину древней общности восточных славян, сохраненной Российской империей (Егоров 1994). От нее откололись славяне западные (в данном случае подразумеваются униатские области Правобережной Украины), но и они должны вернуться в родительское лоно (Хомяков 1900: 226): Слава, Киев многовечный, Русской славы колыбель! Слава, Днепр наш быстротечный, Руси чистая купель! Мы вокруг своей святыни Все с любовью собраны... Братцы, где ж сыны Волыни? Галич, где твои сыны? Горе, горе! их спалили Польши дикие костры; Их сманили, их пленили Польши шумные пиры. Пробудися, Киев, снова! Падших чад своих зови! Сладок глас отца родного, Зов моленья и любви. В стихотворении Ф.И. Тютчева, посвященном знакомству с Вацлавом Ганкой (1841), границы славянского единства расширяются, но ключевые мотивы остаются прежними - изначальное родство, отчуждающее влияние иноверных народов, и восстановление общности (Тютчев 1987: 147): Иноверец, иноземец Нас раздвинул, разломил: Тех - обезъязычил немец, Этих - турок осрамил. Вот среди сей ночи темной, Здесь, на пражских высотах, Доблий муж рукою скромной Засветил маяк впотьмах. И наречий братских звуки Вновь понятны стали нам, -Наяву увидят внуки То, что снилося отцам! Фундаментальный облик презумпция единого славянства обрела в отклике Тютчева (Тютчев 1987: 149) на парижские лекции Адама Мицкевича (Мырикова 2004: 71-89), где польский поэт, сумевший встать над национальными распрями, назван апостолом славянства (

Ключевые слова

панславизм, национальная идентичность, русская литература, польская литература, славяноведение, Pan-Slavism, national identity, Russian literature, Polish literature, Slavic studies

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Киселев Виталий СергеевичТомский государственный университетдоктор филологических наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературыkv-uliss@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Балуев Б.П. Споры о судьбах России. Н.Я. Данилевский и его книга «Россия и Европа». Тверь: Издательский дом «Булат», 2001. 415 с.
Васильев А.Г. Сарматизм: исторический миф и его роль в формировании польской национальной идентичности // Диалог со временем. 2007. Вып. 21. С. 184-215.
Гуральник У.А. Достоевский, славянофилы и «почвенничество» // Достоевский - художник и мыслитель. М.: Худ. лит., 1972. С. 427-462.
Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.: Книга, 1991. 574 с.
Досталь М.Ю. Об элементах романтизма в русском славяноведении второй трети XIX века (по материалам периодики) // Славяноведение и балканистика в отечественной и зарубежной историографии. М.: Институт славяноведения и балканистики АН СССР, 1990. С. 4-116.
Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 1984. Т. 26. 518 с.
Достоевский Ф.М. Полное собрание сочинений: В 30 т. Л.: Наука, 1990. Т. 30. Кн. 2. 430 с.
Дьяков В. Поляки на Славянском съезде 1848 г. // Славянское движение XIX-XX веков: Съезды, конгрессы, совещания, манифесты, обращения. М.: Институт славяноведения и балканистики Р АН, 1998. С. 49-56.
Егоров Б.Ф. О национализме и панславизме славянофилов // Славянофильство и современность. М.: Наука, 1994. С. 23-32.
Кирдан Б.П. Собиратели народной поэзии: из истории украинской фольклористики XIX в. М.: Наука, 1974. 278 с.
Кирчів Р. Початки наукового зацікавлення українським фольклором (збирання і вивчення) // Народна творчість та етнографія. 2006. № 1. С. 58-64.
Кирчів Р. Початки наукового зацікавлення українським фольклором (збирання і вивчення) // Народна творчість та етнографія. 2006. № 2. С. 27-36.
Ламанский В.И. Три мира Азийско-Европейского материка. СПб.: Типография А.И. Траншеля, 1892. 127 с.
Лескинен М.В. Мифы и образы сарматизма. Истоки национальной идеологии Речи Посполитой. М.: Институт славяноведения РАН, 2002. 178 с.
Липатов А.В. Славянская общность: историческая реальность и идеологический миф // Павел Йозеф Шафарик (к 200-летию со дня рождения). М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1995. С. 86-101.
Малаш-Аксамитова Л.А. Доленга-Ходаковский (Адам Чарноцкий) и его наследие. Wroclaw, 1967. 183 с.
Мырикова А.В. Политические идеи Ф.И. Тютчева. М.: Современные тетради, 2004. 135 с.
Прокудин Б.А. Идеи славянского единства в политической мысли России XIX века. М.: Социально-политическая мысль, 2007. 132 с.
Прокудин Б.А. Историософские и геополитические идеи В.И. Ламанского // Вестник Московского университета. Сер. 12. Политические науки. 2013. № 2. С. 117-127.
Радун А.А. Образ России и русской культуры в польской прессе 1868-1905 гг.: автореф. дис. … канд. культурологии. М., 2011. 19 с.
Рокина Г.В. Теория славянской взаимности в истории словацко-русских научных и культурных связей XIX века: дис. … д-ра ист. наук. Йошкар-Ола, 2005. 381 с.
Срезневский И.И. Мысли об истории русского языка и других славянских наречий. СПб.: Типография В.С. Балашева, 1887. 164 с.
Сухомлинов М.И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению. СПб.: Издание А.С. Суворина, 1889. Т. 2. 528 с.
Тютчев Ф.И. Полное собрание стихотворений. Л.: Сов. писатель, 1987. 448 с.
Французова О.А. Политический панславизм и идеи всеславянства в Чехии в первой половине XIX века: дис. … канд. ист. наук. М., 2005. 206 с.
Хомяков А.С. Полное собрание сочинений: В 8 т. М.: Типолитография товарищества И.Н. Кушнерев и К°, 1900. Т. 4. 420 с.
Чайковский М.С. Записки // Русская старина. 1895. Т. 84, № 11. С. 161-184.
Яковенко Н.М. Нарис історії України з найдавніших часів до кінця XVIII століття. Київ: Генеза, 1997. 360 с.
Augustyniak U. Historia Polski. 1572-1795. Warszawa: Wydawnictwo Naukowe PWN, 2008. 1005 s.
Bardach J. Etapy rozwoju ideologii polskiego słowianofilstwa // VII Międzynarodowy Kongres Slawistów w Warszawie. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1973. S. 984-986.
Grzybowski K. Ojczyzna - naród - państwo. Warszawa: Państwowy Instytut Wydawniczy, 1978. 194 s.
Jakubowski M.N. “Narodowe i uniwersalne”. Cztery studia o polskiej filozofii politycznej doby romantyzmu. Toruń: Uniwersytet Mikołaja Kopernika, 2002. 96 s.
Karagyozov P. Курс Адама Мицкевича по славянским литературам в Коллеж де Франс в контексте сравнительного славянского литературоведения // Revue des études slaves. 1998. T. 70, № 4. P. 751-770.
Klarnerówna Z. Slowianofilstwo w literaturze polskiej lat 1800 do 1848. Warszawa: Kasa im. J. Mianowskiego Instytutu Popierania Nauki, 1926. 302 s.
Kohn H. Pan-Slavism. Its History and Ideology. N.Y.: Vintage Books, 1960. 468 p.
Markiewicz M. Historia Polski. 1492-1795. Krąków: Wydawnictwo Literackie, 2004. 758 s.
Mickiewicz A. Dzieła w 16 t. Warszawa: Czytelnik, 1955.
Polska myśl filozoficzna. Oświecenie. Romantyzm. Warszawa: Panstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1964. 497 s.
Moraczewski J. Opis Pierwszego Zjazdu Słowiańskiego. Poznań: Nakładem N. Kamińskiego i Spółki, 1848. 125 s.
Sikora A. Antypody romantycznego mesjanizmu - “filozofia absolutna” Hoene-Wrońskiego i mistyka Towiańskiego // Polska myśl filozoficzna i społeczna 1831-1863. Warszawa: Panstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1973. T. 1. S. 105-215.
Tazbir J. Kultura szlachetką w Polsce. Rozwój, upadek, relikty. Warszawa: Wiedza Powszechna, 1978. 233 s.
Wodzyńska M. Adam Mickiewicz i romantyczna filozofia w Collège de France. Warszawa: Panstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1976. 280 s.
Wyczański A. Uwagi o ksenofobii w Polsce w XVI wieku // Swojskość i cudzoziemszczyzna w dziejach kultury polskiej. Warszawa: Panstwowe Wydawnictwo Naukowe, 1973. S. 68-79.
 Панславизм и конструирование национальной идентичности в русской и польской словесности XIX в. | Русин. 2015. № 3 (41).

Панславизм и конструирование национальной идентичности в русской и польской словесности XIX в. | Русин. 2015. № 3 (41).