Русинская фразеология как пример культурно-языкового трансфера в славянских языках (на материале нумеративных единиц) | Русин. 2020. № 60. DOI: 10.17223/18572685/60/12

Русинская фразеология как пример культурно-языкового трансфера в славянских языках (на материале нумеративных единиц)

Анализируются русинские фразеологизмы с компонентом-числом, извлеченные приемом сплошной выборки из лексикографических сборников. В качестве паремиографических источников выступают «Русинско-украинско-русский и русско-украинско-русинский словарь» Д. Попа, «Русинско-русский словарь» И. Керчи, а также украинские и русские словари пословиц. Отобранный фразеологический фонд распределен по группам в зависимости от стержневого компонента - числительного. В качестве фона используются примеры из славянских языков. Проанализированные фразеологические единицы в большинстве своем основаны на символьной семантике чисел, отражающей народные поверья, христианскую веру, мифопоэтическую нумерологию. Среди отобранных фразеологических единиц в количественном отношении преобладают русинские фразеологизмы с компонентом один, что отражает общую тенденцию славянской фразеологии. Относительно многочисленными являются группы фразеологизмов с числительными два и три. Другие числительные представлены в русинской фразеологии в меньшей степени. Показано, что русинский язык является примером культурно-языкового трансфера, поскольку испытывал влияния различных языков в силу широкого географического «разброса» на европейском пространстве. Выявление национально специфического на фоне общего помогает более объективно и детализировано раскрыть лингвокультурологический потенциал как русинской паремиологии, так и сопоставляемых (и сопоставимых) с нею близкородственных украинской и русской.

Rusin Phraseology as an Example of Cultural and Linguistic Transfer in Slavic Languages (Based on Numerative Units).pdf Введение. Постановка проблемы Теория трансферов, распространенная в ряде гуманитарных наук, носит интернациональный характер [31-35]. Это относительно молодое научное направление обозначено в работах по культурологии и литературоведению середины 1980-х гг. «Культурный трансфер понимается как процесс присвоения, который активно осуществляется различными промежуточными группами и контролируется потребностями принимающей культуры» [34] (здесь и далее перевод наш. - М.Б., ОЛ., В.М.). Впоследствии эта теория распространилась на ряд гуманитарных наук, включая лингвистику, и стала носить метапредметный характер. Если взять за основу тезис М. Мидделля о наличии «элементов иностранных культур в собственной культуре», определяемых «с помощью эмпирически исследуемых процессов отбора и присвоения, а также их действующих лиц и средств» [34], то оправданным становится использование различных языковых единиц в качестве материала исследования. Нам близка позиция В.В. Фещенко и С.Ю. Бочавер: культурный трансфер «призывает увидеть разнонаправленное взаимодействие языков и культур и предлагает сосредоточиться на имбрикациях, инкрустациях, изменениях, которые затрагивают всех участников взаимодействия» [28: 20]. В свете теории трансферов для лингвистов перспективными направлениями, на наш взгляд, являются следующие: 1) изучение малых литературных языков в условиях культурно-языковой интерференции; 2) исследование культурно-языковой интеграции мигрантов в Литература и литературоведение 201 пространство страны; 3) определение роли иноязычных вкраплений в языковой системе писателей-билингвов (полилингвов). Взаимодействие языков и культур происходит в рамках языковой интерференции «в условиях дву- или многоязычия» [7: 156]. Русинский язык испытывал влияния различных языков в силу широкого географического «разброса» на европейском пространстве, что позволяет говорить о примере культурно-языкового трансфера: соприкосновения «культур проявляются равно в воздействующей и в принимающей культурах. Тем самым в расчет уже берется не бинарная оппозиция - две культуры, одна из которых обязательно осмысляется как культура-реципиент, то есть культура принимающая, - но конструкция, гораздо более сложная» [4: 310]. Цель данной статьи - на примере определенной тематической группы русинской фразеологии показать взаимодействие русинского языка и других языков, распространенных на соседних территориях, в свете теории культурно-языкового трансфера. Материалом исследования послужило около 80 русинских фразеологических единиц (ФЕ) с нумеративным компонентом, извлеченных приемом сплошной выборки из «Русинско-украинско-русского и русско-русинско-украинского фразеологических словарей» Д. Попа [21] и «Русинско-русского словаря» И. Керчи [8]. Анализ русинской нумеративной фразеологии в свете теории культурно-языкового трансфера В процессе фразообразования числительные, как и соматическая лексика, зоонимы, фитонимы, колоративы, термины родства и др., являются одной из приоритетных групп, что «объясняется универсальными для всех языков понятиями» [12: 105]. Нумеративная фразеология характерна для всех славянских языков в силу универсальности состава, однако «элементы числового ряда в своих культурных функциях неравноценны» [38: 189]. Согласно этнолингвистическому словарю «Славянские древности», число -«средство упорядочения и моделирования Вселенной, в народной культуре объект семантизации и оценки. Число в мифопоэтической нумерологии не только определяет объект счета, служит его количественным параметром, но и само определяется считаемыми объектами и зависит от них» [26: 544]. В свободном употреблении определенно-количественное числительное обозначает отвлеченное число или количество предметов и играет утилитарно-прагматическую роль. Кроме того, числа обладают и культурными смыслами, приобретают символическую значимость, что находит отражение 202 Ряд, Mu iVf < ci ii I 2020. № 60 во фразеологической системе языка. При этом, входя с состав фразеологизмов в качестве их компонентов, они отчасти теряют свою математическую точность и насыщаются - как это ни парадоксально - ассоциативно-оценочными коннотациями. Корпус русинских ФЕ, включающих число, составляет около 80 единиц, среди которых преобладают ФЕ с компонентом один (28 ФЕ), два (11 ФЕ), три (10 ФЕ), единичны ФЕ с компонентом пять (5), сорок (4), семь (3). Один является обозначением «первичной целостности, знак человеческого "я" и одиночества» [16: 94]. «Активность компонента один объясняется его противопоставленностью прочим компонентам как возможного наименьшего и важностью его как первой ступени счета» [25: 245]. В русинской фразеологии выделяются группы ФЕ со значением целостности, единства: Еднуновтутягнути (Одну песню тянуть); Едным махом (Одним махом); Едным словом (Одним словом); со значением недостаточности: За файцарь душу не купиш, лем чорту і продаш (За (один) крейцер душу не купишь, разве что черту ее продашь); Едным волом не наореш (Одним волом не напашешь), что, скорее, отражает коллективистское, а не индивидуальное сознание. Поскольку один символизирует начало чего-либо [9], то данное событие или действие может иметь продолжение: Една біда не ходить (Одна беда не ходит). Обозначение одиночества содержится в ФЕ: Еденак сегінь-неборак (Одиночка бедняга-горемыка); Каждый еден (Каждый один). Е.И. Селиверстова среди тематических биномов называет пары компонентов с семантикой числа и количества [25: 244]. В русинском языке таких биномов несколько: ‘один - другой', ‘один (часть) -целое', ‘один - два', ‘один - сто', ‘два - три'. Большая часть русинских паремий включает противопоставление ‘один - другой': Еден пушов в киндирицю, а другий у быля (Один пошел в кукурузу, другой в сорную траву); Еденліпшыйуд другого (Один лучше другого); Якый еден, такый другый (Каков один, таков другой); Едному на вгоду, а другому на шкоду (Одному на пользу, другому во вред); Едні-сьме вувці, а другі вовци (Одни из нас волки, а другие - овцы); Еднов руков дае, а другов бере (Одной рукой дает, а другой берет); Едно - не дайся, а другое -не буйся (Одно - не дайся, другое - не бойся); Една нога тут, друга там (Одна нога тут, другая там); На едно вухо чуе, на другое - вон (В одно ухо входит, а в другое выходит). Менее представлены биномы ‘часть - целое': У яри еден динь цілый рук кормить (Весной один день целый год кормит); Една вувця гонна отарузгубити (Одна овца может отару сгубить); Една короваушиткучередузадрище (Одна корова все стадо загадит); Едно потяліс не насвище (Одна птичка лес не насви- Литература и литературоведение 203 стит) и ‘один - два': €дна голова дубрі, а дві не гурше (Одна голова хорошо, а две не хуже); Два мацуры на еднум дарабчику солонины не помиряться (Два кота на одном куске сала не помирятся); На еднув кустці два псы ся погрызли (кусавуть) (Над одной костью два пса погрызлись); Двохсмерти ние, а една тя неубыйде (Двух смертей нет, а одна тебя не обойдет); Пуд еден клебан дві головы не стануть (Под одну шляпу две головы не влезут). Единичны паремии с биномами ‘один - сто': Еден мудрый, а за сто дурных пуйде (Один умный, а за сто дураков пойдет) и ‘два - три': Де двое, там третёго не треба (Где двое, там третьего не нужно). В паремии Два жиды - токма, два русины з Колочавы - битка (Два еврея - торг, два русина из Колочавы - драка) не только содержится указание на количество, но и дано противопоставление двух национальных характеров, что можно трактовать как реализацию противоречия, содержащегося в этом числительном. В основе пословицы Не можна раз на двох коньох сидіти (рус. Нельзя сразу на двух конях сидеть) содержится предписание, основанное на поверье, что двойные предметы могут принести неудачу и даже смерть [26: 544]. Оно особенно актуально в суеверных представлениях о чертях, где действует оппозиция «чет-нечет». Именно ею можно объяснить русское выражение черта с два и бел. чорта з два, укр. чорта з два. Выбор числа здесь не случаен, ибо два - число четное, бесовское, «нечистое», о чем свидетельствует и пословица белорусских крестьян Пастау Богу свечку, а чорту две [17: 170; 30: 160-162]. Поэтому и церковные действия не могут повторяться дважды: Пуп двічі наказ не каже (Поп дважды проповедь не говорит). Пословица Скупый двічі платить, а лінивый двічі ходить (рус. Скупой дважды платит, ленивый дважды ходит) содержит негативное отношение к скупому и ленивому посредством удвоения действия платить /ходить. Противопоставление содержит паремия У нас два Юрія: один голодний, другийхолодний (У нас два Юрия: один голодный, другой холодный). Согласно «Словарю символов», три - «одно из положительных чисел эмблем не только в символике, но и в религиозной мысли» [27: 375]: пословица Бог тройцю любить (рус. Бог троицу любит) имеет интернациональный характер [38: 194]. Выделение трех предметов обозначает исчерпанность [20: 124]:Динь в горазді, а три в біді (День в достатке, а три в нужде); Кажда новиналем три дны новина (Каждая новость только лишь три дня новость); Каждое чудо лем три дны чудо (Всякое чудо лишь три дня чудо); Здогадався ги циганин у три роки по смерти матери ревати (Спохватился цыган через три года после смерти матери рыдать). В следующих ФЕ компонент три имеют семантику «развития и завершенности процесса, полноту некоторой 204 Ряд, Mu iVf < ci ii I 2020. № 60 последовательности» [26: 544]: Три перстки до смертки (Три пальца до смерти); Три ферталі на вберталі (Три четверти наоборот). В пословице Кунь мае чотырилабы, та й тото ся шпотать (Конь имеет четыре ноги, но и тот спотыкается) число четыре получает символику могущества, которым народ наделяет коня. В русинских ФЕ Пятое колесо у вдзі (Пятое колесо в возе); Ги псови пяту лабу (Как собаке пятая лапа) компонент пять имеет сематику ‘избыточное, лишнее', при этом подразумевается, что четыре - это норма. «Число семь очень важное число как в Ветхом, так и в Новом завете (в семь дней Бог создал мир, в книге Откровения нужно было снять семь печатей, семь урожайных и семь неурожайных лет и так далее). Оно связано с известными в то время семью планетами Агриппа Неггесгеймский ссылается на Гермеса Трисмегиста, который семь архангелов называл “семью регентами мира. которые направляют в наш низкий мир уловленные небесами влияния всех звезд и созвездий”» [1: 192]. Важность числа семь для русинской культуры закреплена в паремии Держи свдігрдші сім літ, та тяуймуть из сім бід (Храни свои деньги семь лет, так они тебя оградят от семи бед), в которой использован прием редупликации для постулирования значения этого числительного. ФЕ Сім пятниць на тыждінь (Семь пятниц на неделе) относится к временным единицам, поскольку семь отождествляется с неделей, состоящей из семи дней. За таким сугубо «арифметическим» подсчетом, однако, скрывается древняя языческая мифологема, сохраненная, как видим, и русинским языком. Выражение восходит к языческому культу богини плодородия, воды, дождя, покровительницы материнства Мокоши. День богини Мокоши, пятница, был днем, свободным от работы. В этот день запрещалось прясть, купать детей, начинать какое-либо дело и т. д. Христианство перенесло все атрибуты Мокоши на день св. Параскевы Пятницы. В пятницу следовало поститься, поминать умерших. Пятницы были торговыми днями, а тем самым и сроком исполнения торговых и долговых обязательств. Тот, кто не выполнял своего обязательства, обещал исполнить его в следующий базарный день - в следующую пятницу. О человеке, часто откладывающем исполнение обещаний, и стали говорить у него семь пятниц на неделе, укр. сім пятниць на тиждень. Устаревшая просторечная форма на неделе (на тиждень),т. е. в течение недели, свидетельствует о народном источнике выражения как в русском, так и в украинском и русинском языках [15: 64; 17: 154-156]. В основе русинского фольклоризма За сімома горами, за сімома морями также число семь, которому славяне приписывают сакральное значение [18; 26: 545]. Литература и литературоведение 205 В основе следующих ФЕ с компонентом сорок - На сорок сятых и сорока именинниця (На сорок святых и сорока - именинница); Тулько X, ги сорок сятых (Столько их, как сорок святых) - воспоминания о сорока Севастийских мучениках, день памяти которых приходится на 22 марта. Этот православный праздник для восточных славян имел большое значение: именно этот день считался окончательной датой начала весны. Историк, этнограф, литературовед и переводчик Ю. Жаткович (1855-1920) в своих этнографических заметках с Угорской Руси (1896) писал: «Народ ото віруе, ож зима трічи стрічат ся из літом, то ест: фебруара 2., на Стрітеніе; марця 9., на Сорок Сятых; марця 25., на Благовіщеня, коли літо зовсім переможе» (Народ верит, что зима трижды встречается с летом, а именно: 2 февраля, на Сретение; 9 марта, в День Сорока мучеников Севастийских; и 25 марта, в Благовещение, когда лето окончательно побеждает). Еще в дохристианские времена восточные славяне именно в этот день весеннего равноденствия призывали весну, надеясь на скорое наступление долгожданного тепла. После принятия христианства праздник получил новый смысл. Церковный праздник Сорока святых играл важную роль в русинском календаре сельскохозяйственных работ, что неудивительно, учитывая время его проведения. В записках Ю. Жатковича мы находим советы, связанные с работами во время праздника Сорока святых и после него: «На Сорок сьвятих треба росаду сіяти, хоть би і сніг треба було мести із землі. 17 марта Теплого Олекси. Хто на Сорок сьвятих не посіяв росаду, той тепер мае сіяти» (На Сорок святых надо сеять рассаду, хотя бы и нужно было снег сметать с земли. 17 марта Алексея Теплого. Кто на Сорок святых не посеял рассаду, тот теперь должен сеять) [5]. Однако приведенные единицы, хотя и хранят память о принявших мученическую смерть за веру Христову, но имеют ироническую окраску, а сорок здесь «число скорее символическое, чем точное» [16: 94]. В паремии Біда біду перебуде, една мине - сорок буде (Беда беду перебудет, одна минует - сорок будет) сорок также означает ‘много. Пословица На сорок сятых и сорока именинниця (На сорок святых и сорока - именинница) построена на игре слов: Сороксороков в народной речи - Сороки [24: 235]. Первая пословица известна и в украинском языке в разных вариантах, однако с нуме-ративом сорок зафиксирована лишь в Закарпатье: Біда біду перебуде, одна мине, друга буде; Біда біду перебуде, одна мине, одна згине, друга буде; Біда біду пережие, една мине, друга буде; Біда біду перебуде, одну забудеш, десять буде [23: 140]. По наблюдениям Е.А. Григорьевой, при образовании ФЕ числительное нередко утрачивает ядерную сему ‘точное количество' [3: 107]. Этим фактом можно объяснить появление русинских ФЕ Двадцять 206 Ряд, Ac iVf < ci ii I 2020. № 60 раз казати (Двадцать раз говорить); Голоден, ги сто чортув (пес, вовк) (Голодный, как сто чертей); И стома куньми та го не догониш (И на ста конях его не догонишь), где числа не несут символического смысла, а скорее служат для реализации сем ‘много', ‘очень сильно', ‘очень много. Как видим, числительные в русинской фразеологии используются в качестве символических компонентов столь же активно, как и в других языках. Подобно и другим группам фразеологизмов, здесь находит свое отражение русинская ареальная специфика, обусловленная как генетическим родством с восточнославянскими языками, так и взаимодействием с языками соседних народов. Вот лишь несколько примеров ареальной «дальнобойности» уже рассмотренных русинских фразеологизмов. Выражение една нога тут, друга там находит соответствие в русском, белорусском и украинском языковом пространстве: рус. одна нога здесь, другая там, бел. адна нага тут, другая там, укр. одна нога тут, друга там [22: 264; 29: 438]. Зафиксирована она и в словацком языке - jedna noha tu, [a] druha tam! [37: 156], но отсутствует в чешском. Ср. болг. единият крак тук, другият там, которое, видимо, заимствовано из русского. Упоминание во фразеологии названий денежных единиц также дает дополнительные сведения относительно истории и культуры народа [2: 184]. В пословице За файцарь душу не купиш, лем чорту і продаш упоминается крейцер - монета, которая с момента введения в оборот в 1458 г. в Австрии императором Фридрихом III стала основой дальнейшего развития австрийской денежной системы, а в XVII в. была распространенной монетой на западнорусских землях [6: 92]. У русинской пословицы У нас два Юрія: один голодний, другий хо-лодний существует аналог лишь в белорусском языке Два Юр’і і абодва дурні: адзін халодны, другі - галодны [10: 164]. Пословица Скупый двічі платить, а лінивый двічіходить находит параллели в украинском и белорусском языках и давно уже укоренилась в русском: Скупой платит дважды; Скупой платит два раза, а ленивый делает два раза [19: 816]. Обороты же каждый еден и якый еден, такый другый, видимо, отражают связь с западнославянским ареалом. Ср. чеш.jeden jako druhy,передаваемое русскими идиомами одним миром мазаны, что один, что другой, друг друга стоят, один другого стоит [36: 208]. Сочетание же три ферталі на вберталі является полукалькой с немецкого (вероятно, диалектизма) drei Viertel auf Oberteil (три четверти верхней части), отражая контакты русинов с немецкими колонистами. Тем самым теория трансферов, провозглашающая наличие «элементов иностранных культур в собственной культуре», получает убедительное фразеологическое подтверждение. Литература и литературоведение 207 Заключение. Выводы Интерес к русинскому языку как малому литературному языку Славии возрастает, что доказывают многочисленные исследования [11]. Этот интерес обусловлен и лингвистической спецификой русинского языка, факты которого отражают его различные контакты с иноязычным окружением и являются убедительным подтверждением теории трансферов и языковой интерференции. «Находясь на границе восточнославянского и западнославянского мира, русины сохраняют свою генетическую приверженность к Восточной Славии, но в то же время открыты к взаимодействию с западнославянским пространством» [13: 126]. Сравнительно-сопоставительный лингвокультурологический анализ нумеративных ФЕ русинского языка на фоне других славянских языков позволил представить точки соприкосновения разных языков и культур. Фразеология русинского языка демонстрирует важное значение, придаваемое народным сознанием числовому коду культуры в русинском языке. Приведенные ФЕ в большинстве своем основаны на символьной семантике чисел, отражающей народные поверья, христианскую веру, мифопоэтическую нумерологию. «Русинская специфика, как показало ее сопоставление с аналогичной украинской и русской, проявляется в основном в форме паремий, а не в их содержании, что подтверждает выдвинутый нами тезис о межславянском языковом взаимодействии» [14: 313-314]. Содержание же русинской фразеологии и паремиологии отражает во многом универсальные концепты человеческого существования и общие для многих народов моральные ценности.

Ключевые слова

культурно-языковой трансфер, фразеологическая единица, пословица, русинская фразеология, нумеративная фразеология, cultural and language transfer, phraseological unit, proverb, Rusin phraseology, numerative phraseology

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Бредис Михаил АлексеевичРоссийский университет дружбы народовкандидат филологических наук, старший преподаватель кафедры иностранных языков филологического факультетаbriedis@yandex.ru
Ломакина Ольга ВалентиновнаРоссийский университет дружбы народов; Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университетпрофессор кафедры иностранных языков филологического факультета; доктор филологических наук, профессор кафедры современного русского языкаrusoturisto07@mail.ru
Мокиенко Валерий МихайловичСанкт-Петербургский государственный университетпрофессор, доктор филологических наук, профессор кафедры славянской филологииmokienko40@mail.ru
Всего: 3

Ссылки

Бауэр В., Дюмотц И., Головин С. Энциклопедия символов / Пер. с нем. Г Гаева. М.: Крон-Пресс, 2000. 504 с.
Бредис М.А. Человек и деньги: Очерки о пословицах русских и не только. СПб.: Петербургское востоковедение, 2019. 296 с.
Григорьева Е.А. Варьирование компонента - числительного во фразеологизмах // Проблема тождества фразеологических единиц. Челябинск: Изд-во ЧГПИ, 1990. С. 105-112.
Дмитриева Е.Е. Теория культурного трансфера и компаративный метод в гуманитарных исследованиях: оппозиция или преемственность? // Вопросы литературы. 2011. № 4. С. 302-313.
Жаткович Ю. Замітки етнографічні з Угорськоі Руси // Етнографічні збірник. 1896. Т. 2.
Зварич В.В. Нумизматический словарь. Львов: Вища школа, 1979. 338 с.
Караулов Ю.Н. Интерференция // Русский язык. Энциклопедия / Гл. ред. Ю.Н. Караулов. М.: Большая Российская энциклопедия; Дрофа, 1997. С. 156-157.
Керча И. Русинско-русский словарь. Ужгород: ПолиПринт, 2007. Т. 1. 608 с.; Т. 2. 608 с.
Ключников С.Ю. Священная наука чисел. М.: Беловодье, 1996. 192 с.
Лепешаў І.Я., Якалцэвіч М.А. Тлумачальны слоўнік прыказак. Гродна: ГрДУ, 2011. 695 с.
Ломакина О.В. Русинская фразеология и паремиология: достижения и перспективы развития // Славянские лингвокультуры в пространственном и временном континууме: сборник научных статей. Гомель: ГГУ им. Ф. Скорины, 2019. С. 205-208.
Ломакина О.В., Мокиенко В.М. Карпаторусинские соматические паремии на славянском фоне // Славянская микрофилология / Под ред. Александра Д. Дуличенко, Мотоки Номати. Sapporo: Slavic-Eurasian Research Center, Hokkaido University, 2018. (Slavic Eurasian studies; no. 34). С. 103-128.
Ломакина О.В., Мокиенко В.М. Познавательный потенциал русинских паремий на фоне русского и украинского языков // Русин. 2016. № 3 (45). С. 119-128. DOI: 10.17223/18572685/45/9
Ломакина О.В., Мокиенко В.М. Ценностные константы русинской паремиологии (на фоне украинского и русского языков) // Русин. 2018. № 4 (54). С. 303-317. DOI: 10.17223/18572685/54/18
Максимов С.В. Крылатые слова. М.: ГИХЛ, 1955. 447 с.
Маслова В.А. Когнитивная лингвистика. Минск: ТетраСистемс, 2004. 256 с.
Мокиенко В.М. Образы русской речи. Л.: Изд-во ЛГУ, 1986. 278 с.
Мокиенко В.М. Za siedmimi morami: Миф, ставший для профессора Виктора Крупы жизнью // Jazykovedny casopis. Vedecky casopis pre otazky teorie jazyka. Journal of Linguistics. Scientific Journal for the Theory of Language. Published by Slovak Academic Press, 2016. Roc. 67. Oslo 3. S. 219-231.
Мокиенко В.М., Никитина Т.Г., Николаева Е.К. Большой словарь русских пословиц. Около 70 000 пословиц (БСРП) / Под общ. ред. проф. В.М. Мокиенко. М.: ОЛМА Медиа Групп, 2010. 1024 с.
Пасечник Т.Б. Число в русской фразеологии // Русская речь. 2009. № 2. С. 124-127.
Поп Д. Русинско-украинско-русский и русско-русинско-украинский фразеологические словари. Ужгород, 2011. 241 с.
Прислів’я та приказки (ПП) / Упорядник М.М. Пазяк. Киïв: Наукова думка, 1990. Т. 2: Людина. Родиннежиття. Риси характеру. 524 с.
Прислів'я та приказки (ПП) / Упорядник М.М. Пазяк. Киів: Наукова думка, 1991. Т. 3. Взаемини між людьми. 440 с.
Сахаров И.П. Сказания русского народа, собранные И.П. Сахаровым / Сост. С.Д. Ошевский; предисл. Г.П. Присенко. Тула: Приок. кн. изд-во, 2000. 480 с.
Селиверстова Е.И. Пространство русской пословицы: постоянство и изменчивость / Науч. ред. В.М. Мокиенко. М.: ФЛИНТА: Наука, 2017. 296 с.
Толстая С.М. Число // Славянские древности: Этнолингвистический Литература и литературоведение словарь: в 5 т / Под общ. ред. Н.И. Толстого. Т. 5: С (Сказка) - Я (Ящерица). М.: Междунар. отношения, 2014. С. 544-547.
Трессиддер Дж. Словарь символов. М.: ФАИР-ПРЕСС, 2001. 448 с.
Фещенко В.В., Бочевар С.Ю. Теория культурных трансферов: от переводоведения - через cultural studies - к теоретической лингвистике // Лингвистика и семиотика культурных трансферов: методы, принципы, технологии / Отв. ред. В.В. Фещенко; ред. колл.: Н.М. Азарова, С.Ю. Бочавер (отв. секретарь), В.З. Демьянков, М.Л. Ковшова, И.В. Силантьев, М.А. Тарасова (редактор-корректор), Т.Е. Янко. М.: Культурная революция, 2016. С. 5-34.
Фразеологічний словник украінськоі мови (СФУМ) / Уклад.: В.М. Бі-лоноженко та ін; від. ред. В.О. Винник. Киів: Наукова думка, 2003. 1104 с.
Холявко Е.И. Черта с два! // Славянская фразеология в ареальном, историческом и этнокультурном аспектах: материалы междунар. науч. конф. / Отв. ред. В.И. Коваль. Гомель, 2001. С. 160-162.
Espagne M. Les Transferts culturels franco-allemands. Paris: Presses universitaires de France, 1999.
Kaelble H. Herausforderungen an die Transfergeschichte // Barbara Schulte (Hrsg.), Transfer lokalisiert: Konzepte, Akteure, Kontexte (= Comparativ; 16, 3). Leipzig: Leipziger Universitatsverlag, 2006. S. 7-12, hier S. 8.
Lüsebrink H.-J. Kulturtransfer und Übersetzung. Theoretische Konfigurationen und Fallbeispiele (aus dem Bereich des Theaters) // Ewald Mengel/Ludwig Schnauder/Rudolf Weiss (Hrsg.), Weltbühne Wien - World Stage Vienna, Approaches to Cultural Transfer. Vol. I. Trier: WVT, 2010. S. 21-35.
Middell M. Kulturtransfer, Transferts culturels, Version: 1.0 // Docupe-dia-Zeitgeschichte, 28.01.2016. URL: https://zeitgeschichte-digital.de/doks/ frontdoor/index/index/docId/702 (дата обращения: 10.05.2020). https://doi. org/10.14765/zzf.dok.2.702.v1
Middell M. Kulturtransfer und Historische Komparatistik. Thesen zu ihrem Verhaltnis // Comparativ. 2000. № 10. Hf. 1. S. 7-41.
Mokienko V.M., Wurm A. Česko-ruský frazeologický slovník. 1. vydání. Olomouc: Univerzita Palackého v Olomouci, 2002. 659 s.
Smiešková Е. Malý frazeologický slovník [Small phraseological dictionary]. Bratislava: Slovenské pedagogické nakladateľstvo, 1974.
Walter H. Число ТРИ в русской и немецкой фразеологии (от Троицы до трех горшков и drei Käse) // Numerologia we frazeologii i paremiologii Redakcja naukowa / Ewa Komorowska, Jolanta Ignatowicz-Skowrońska, Agnieszka Krzanowska, Harry Walter. Szczecin, 2017. S. 189-201.
 Русинская фразеология как пример культурно-языкового трансфера в славянских языках (на материале нумеративных единиц) | Русин. 2020. № 60. DOI: 10.17223/18572685/60/12

Русинская фразеология как пример культурно-языкового трансфера в славянских языках (на материале нумеративных единиц) | Русин. 2020. № 60. DOI: 10.17223/18572685/60/12