Эго-документы Александра Духновича как источник информации о некоторых фактах истории русинов | Русин. 2020. № 62. DOI: 10.17223/18572685/62/2

Эго-документы Александра Духновича как источник информации о некоторых фактах истории русинов

Анализируется отражение фактов истории русинов в эго-документах общественного и религиозного деятеля, издателя и просветителя Александра Духновича (1803-1865). Эпистолярное наследие и автобиографические материалы русинского будителя как прецедентной для соответствующего лингвокультурного сообщества личности рассматриваются в качестве одного из источников фактической информации, во-первых, о жизни, литературной и издательской деятельности, идеологических установках, этнической и языковой самоидентификации А.В. Духновича, во-вторых, о социальном статусе и материальном положении русинов в Королевстве Венгрия и Австро-Венгерской империи в середине XIX в., политике мадьяризации невенгерских народов и ее последствиях. Сравниваются факты, приводимые в эго-текстах Духновича и в современных трудах по истории, на основании чего делается вывод о том, что присущая письмам и автобиографиям субъективность и эмоциональность в отражении реалий действительности не снижает исторической и культурологической ценности подобных документов, делает их существенно значимыми в контексте осмысления прошлого непосредственным участником событий.

Alexander Dukhnovich’s Ego-Documents as a Source of Information About Some Facts of the History of Rusins.pdf Иносказательность в художественной литературе и публицистике, которая может актуализироваться в письменной речи посредством разнообразных тропов, риторических фигур, речевых оборотов (метафоры, аллюзии, реминисценции, оксюморона, эвфемизма, перифраза, аллегории, каламбура, олицетворения и др.), зачастую является вынужденным способом творческого противостояния автора прозаического либо поэтического произведения определенным экстралингвистическим факторам, воздействующим на его творческое начало. Причинами создания подобных литературных трудов, когда автор, например, объективно не может напрямую высказать свою точку зрения, без вуалирования описать факт действительности и назвать имена реальных исторических личностей, культурных, религиозных и политических деятелей, становятся, как правило, обстоятельства, История 17 угрожающие жизни и личной свободе как самого писателя, так и его ближайшего окружения, возникающие как реакция на публикацию со стороны представителей правящей элиты и надзорных органов, а также невозможность официального опубликования произведения в силу цензурных ограничений, которыми руководствуются редакторы в издательствах и средствах массовой информации в определенный исторический период. Описанный выше феномен, а также коррелирующие с ним явления в научных трудах по языкознанию и литературоведению имеют несколько наименований. Так, в работе Л.В. Лосева «On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature» под термином «эзопов язык» понимается «специальная литературная система, структура которой позволяет наладить взаимодействие между автором и читателем и скрыть недопустимое содержание от цензора» [39: 10]. Рассуждая о влиянии цензуры на автора художественного произведения, исследователь подчеркивает: «Существование идеологической цензуры является очевидной предпосылкой возникновения эзопова языка в литературе. Другими словами, внелитературный фактор является необходимым условием для эзопова языка» [39: 4]. В статье «Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны» А. Вежбицкая характеризует понятие «антиязыка», постулируя, что «в стране, в которой основная часть общества вынуждена существовать в подполье, а маленькая и отчужденная от общества группа контролирует большую часть сфер легальной жизни, само общество, а не какая-то маргинальная группировка порождает антиязык Например, если страх и ненависть, которые испытывает население по отношению к подавляющему его режиму и институтам этого режима, не могут свободно выражаться в речи, прессе или литературе, они могут быть выражены с помощью слов и словосочетаний подпольного языка, и сама эта возможность приносит порабощенному населению некоторое психологическое облегчение и чувство освобождения» [8: 108]. «Лексикой неравенства» В. Заславский и М. Фабрис называют словоформы, которые отражают «механизмы и практики, ведущие к неравенству в распределении привелегий, в доступе к информации» [4І: 395]. Ученые подчеркивают: «Особая эмоциональность цензурно преследуемой лексики связана еще и с особенностями обстановки речевого общения и доминирующими стилями речи, в которой эта лексика используется. Обсуждение тех сфер жизни, которые требуют использования этой запрещенной лексики, может быть смертельно опасно для собеседника» [41: 396]. Приведенный терминологический перечень может быть продолжен. 18 рая Ml vf < ci ii I 2020. № 62 Безусловно, подобные негативные (исторически и культурно обусловленные) факты, опосредующие творческий процесс создания текста, вынуждающие автора прибегать к различного рода литературным средствам вуалирования истинного смысла произведения, следует отличать от исключительно творческих интенций писателя и реализации его эстетических предпочтений, направленных на вовлечение читателей в диалогические взаимоотношения, когда декодирование текста художественной литературы или публицистики реципиентами информации является составной частью процесса коммуникации в дихотомиях автор - читатель и текст - читатель. Так, М.М. Бахтин, рассуждая о природе и взаимосвязи содержания, формы и материала художественного произведения, подчеркивал: «Художественный прием не может быть только приемом обработки словесного материала (лингвистической данности слов), он должен быть прежде всего приемом обработки определенного содержания, но при этом с помощью определенного материала» [5: 177]. Н.Д. Арутюнова и Е.В. Падучева, исследуя поведение знаков в реальных процессах коммуникации (прагматику), приходят к следующему выводу: «В громадном большинстве случаев говорящие нарушают правила коммуникации в поисках косвенного способа выражения некоторого смысла, и они, следовательно, заинтересованы в том, чтобы передача была принята» [4: 29]. Приведенные тезисы раскрывают ведущую интенцию автора («обработка определенного содержания», «выражение некоторого смысла») при использовании в произведении любых художественных приемов, в т. ч. и средств вуалирования содержания, поскольку, как утверждает М.М. Бахтин, «язык сам по себе ценностно индифферентен, он всегда слуга и никогда не является целью, он служит познанию, искусству, практической коммуникации» [5: 178]. Можно констатировать, что в данном случае именно прагматические установки автора художественного или публицистического произведения (коммуникационные, эстетические, образовательные) следует рассматривать в качестве концептуально значимых при изучении взаимосвязи средств актуализации иносказательности и транслируемого ими смысла. Отметим, что одним из основных источников сведений о том, что конкретный автор художественного или публицистического произведения был поставлен в условия, препятствующие его свободному творческому волеизъявлению, можно считать эго-документы: эпистолярное наследие писателя, автобиографические тексты, дневниковые записи, мемуары. Так, С.И. Митина констатирует, что эго-документ - это «корпус автобиографических текстов, существующий в многообразии жанров, скрепой которых является автор- История 19 ское "Я", выступающее генерирующим центром идей, переживаний и действий» [24: 3]. Структурно-семантические единицы триады «идея - переживание - действие», актуализируемые в эго-документах, являются основополагающими понятиями, раскрывающими подлинный замысел писателя, его истинные намерения и творческие желания, идеологические установки и мировоззренческие убеждения, которые автор в силу определенных обстоятельств вынужден был маскировать при помощи различных языковых средств иносказательности. Многообразие литературных трудов просветителя, писателя, издателя, общественного и религиозного деятеля Александра Васильевича Духновича представлено не только эпическими [13: 79-93], драматическими [12: 3-22] и лирическими произведениями [27: 22-84], учебными [19: 3-112; 20: 3-116; 32: 3-46], историографическими [17: 528-559], публицистическими [14: 71-78] и другими работами, но также эпистолярным [11: 3-64] и автобиографическим [15: 3-19; 21: 17-51] корпусом документов. Примечательно, что в эго-текстах А.В. Духновича отражается не только приватно-бытовая информация, но и раскрывается специфика историко-культурного контекста, который в значительной степени оказывал влияние на творчество автора как представителя русинского лингвокультурного сообщества, чьи национальные и культурные интересы, подавляемые официальными властями Королевства Венгрия и Австро-Венгреской империи, он отстаивал. Профессор С.В. Бирюков в статье «АвстроВенгерская империя, генезис национальных движений и русинский вопрос» отмечает, что «империя приписывала своим народам определенные статусы. Австриец (австрийский немец) выступал как бюрократ, работавший на имперскую организацию и имевший централизаторскую и культуртреггерскую задачу, связанную с распространением просвещения на его инонациональное окружение. Венгр представлял собой мелкого дворянина (джентри), тогда как славянин (чех, словак, хорват, словенец, серб, русин) "типологически" воплощал в себе крестьянское сословие (когда условием вертикальной мобильности были германизация либо мадьяризация)» [6: 199]. Таким образом, творческая, издательская и просветительская деятельность А. Духновича, занимавшегося проблемами «развития русинской культуры, литературы, народного образования, педагогики как науки» [1: 17], безусловно, опосредовалась экстралингвистическими факторами, актуализированными в данный период, который главный редактор международного исторического журнала «Русин» С.Г. Суляк характеризует следующим образом: «Со второй половины XIX в. начинаются самые трагические страницы истории русинов. К 20 рая Ml vf < ci ii I 2020. № 62 тому времени большинство представителей высших классов утратили память о своем происхождении и стали поляками, венграми, румынами, немцами. Русинами оставались только священники и холопы» [34: 9-10]. Исследователи начала прошлого века, как и современные ученые, неоднократно подчеркивали исключительную значимость эпистолярного и автобиографического наследия А. Духновича для гуманитарной науки: «...автори досліджуваних листів зачіпали надзви-чайно важливі проблеми, як от мадяризацію інтелігенціі Закарпаття, полонізаційні впливи на суспільне життя в Галичині і, як наслідок, швидке поширення там русофільських настроі'в» [31: 133]; «Отець Александер Духнович листувався з кількома галицькими патріотами Збереглося тільки його листування з Яковом Головацьким, одним із членів так зв. "Рускоі Трійці". Воно мае велике історичне значіння для закарпатськоі історіі, бо о. А. Духнович писав Я. Головацькому про трагічне положення народу, проявив у них глибоку патріотичність та любов до свого народу, і звертав увагу на безпощадне мадярщення» [7: 18]; «“Краткая біографія” е історіею життя не тільки О.В. Духновича, а й усіх русинів першоі половини ХІХ ст. Це розповідь про горе, страждання, короткі миті радості, про віру в свій народ, зростання свідомості, бажання до братського еднання слов'янських народів і великоі мріі про щасливе життя русинів разом з іншими европейсь-кими народами» [23: 13]. Ученые, занимающиеся теоретическим осмыслением феномена эго-документов и эго-текстов, утверждают: «Повышенный интерес и особое внимание к человеку, его духовной и повседневной жизни с непреложной закономерностью привели исследователей к документу, к текстам с явно выраженным документальным началом, личным нарративам - этим своеобразным хранителям историко-культурной памяти и контекста определенной эпохи» [22: 7]; «Прицельная работа с эго-документами в качестве исторического источника сегодня намечает, в частности, возможность изучения переломных моментов истории из антропологической и психолингвистической перспектив, с позиции персональной истории и истории идентичностей» [37: 33-34]. Исходя из аргументации приведенных выше доводов авторитетных ученых, можно предположить, что такое внимание историков, филологов и культурологов к сохранившимся эго-документам А.В. Духновича связано именно с констатацией в письмах и автобиографиях прецедентной для данного лингвокультурного сообщества личности реальных фактов жизнедеятельности русинов. Например, в письме от 20 апреля 1854 г., адресованном крупнейшему русинскому историку, филологу, этнографу и церковному деяте- История 21 лю Я.Ф. Головацкому [10: 127-128; 30: 74-75; 36: 23-24] Александр Духнович пишет о цензурных изъятиях из своего «Литургического катехизиса» (1854), которые были произведены по настоянию римского нунция в Вене: «...хотя я отъ своего мнѣнія не отступаю, и наши всѣ такъ вѣруютъ, и думаютъ; однакожъ, чтобъ вашихъ ревнителей успокоить можно, можно ачей тѣ пагины со всѣмъ оставити Вѣенчиков вашихъ ревность и моего Еппа туда привела, что онъ те пагины вырезать далъ изъ моей книги, бо напудиди го» [11: 24-25]. Данный факт подтверждает наличие цензуры, в т. ч. и религиозной, в многонациональном государстве, что, безусловно, не могло не сказываться на литературном творчестве А. Духновича, который сыграл «большую роль в возрождении народа» [35: 380]. В письме к Я. Головацкому от 27 сентября 1855 г. русинский бу-дитель описывает всю тяжесть положения, в котором пребывало русскоязычное книгоиздание в Королевстве Венгрия: «Брат мой! я издавать не могу, прото, бо у насъ напрасно дѣло трудиться изданіемъ книгъ, ону не желаетъ никто, и не читаетъ, наше мадярское прежнее воспитаеніе ничего не поминало, и не понимало о чтеніи книгъ; геній той запалилъ духъ молодежи суетою, и не ограниченною пыхою» [11: 30]. В продолжении письма Александр Духнович акцентирует внимание своего адресата на том, что не издает некоторые рукописи из-за причин, которые называет метафорически: «Суть у меня больше рукописи, но тѣмъ еще не пора, пожду чтобъ бури - поволновавъ своевольно - успокоились, и тогда будетъ время моему любезному ученику Петру Івановичу упражнять ся изданіями» [11: 31]. Можно предполагать, что в данном случает бурями, которые, «поволновавъ своевольно», должны успокоиться, А. Духнович называл ряд предшествовавших социально-политических взаимосвязанных событий: это активизация мадьяризации невенгерских народов и революция в Венгрии 1848 г. [26: 9]. Характеризуя данный период в контексте истории русинов, С.Г. Суляк отмечает: «Интенсивно подавление этнокультурной идентичности древнерусского населения начало проводиться в Трансильвании и Северо-Восточной Венгрии в XIX в.» [33: 39]. Объясняя свое литературное бездействие, в письме к Якову Головацкому от 4 апреля 1859 г. Александр Духнович писал: «Братья! Я и постарѣлъ, и подъупалъ отъ гоненій, уже совсѣмъ пересталъ дѣлать на литературномъ полѣ, гдѣ саміи кустарники порастаютъ, все поле мое есть Пустыня Аранская, каменистая и мертвымъ моремъ залитая, вотщо дѣлатеся, когда нѣтъ благословія, ни росы возрастающей благое сѣмя!» [11: 41]. В монографии «Загадковий Духнович» О. Гаврош подчеркивает, что «у 1852 році цісарськім указом було забаронено 22 рая Ml vf < ci ii I 2020. № 62 разповсюджувати книжки, що не пройшли цензуру. Таким чином, Духнович, в якого вдома зберігалося чимало примірників власних видань, поніс великі збитки. Бо дозволу від цензуры він так і не отримав. На думку дослідників, це підірвало бажання Духновича видавати літературу, і його активність у видавничій діяльності значно знизилася» [9: 18-19]. Отметим, что лексема «гонения», к которой прибегает А. Духнович для констатации факта своей жизни в письме к Я. Головацкому от 4 апреля 1859 г., дефинируемая в словарях русского языка через ряд синонимов (‘притеснение, преследование, постоянные нападки на кого-, что-л.’), полностью отражает эмоциональное и физическое состояние автора. А. Духнович, доверяя своему корреспонденту, не вуалирует смысла высказывания, точно характеризует действительность. На подобном же экстралингвистическом факторе, опосредующем свободное изложение Духновичем своих взглядов в письмах к единомышленникам, акцентирует внимание австрийский славист М. Мозер: «Урешті, приватне листування Духновича показуе ще набагато краще, до якоі міри вже в першій половині 1850-х рр. російська мова правила йому за ідеал літературноі. У цих текстах Духнович не мусив зважати на жодні цензурні обмеження й міг писати, як душа того бажала» [25: 227]. Таким образом, именно эпистолярное наследие А. Духновича можно рассматривать как свободное от влияния цензуры и самоцензуры. В автобиографии А. Духновича находим описание, констатирующее факт его ареста: «...за приналежность до цѣсарьского сто-ронництва, за намовою ворогов, тому що написав руськѣ книжочки, попав в подозрѣня. Нещастного дня 27. апрѣля 1849. вхопили мене розяренѣ мадяре и найперше замкнули в городском домѣ, потом того самого дня около першоѣ годины одвели з великим опрово-дом як якого разбойника на мѣсце страченя мѣж чотырма гусарами и двома гарматами, на передѣ ишов один оддѣл поляков, по заду оддѣл мадярських гонведов, а по боках ескадра гусаров! Нѣколи я не забуду сего нещасного дня, 27. апрѣля, який менѣ вже 50 лѣтньому чоловѣкови спричинив стольки душевного переляку и душевного болю» [15: 15]. Как видно, А. Духнович перечисляет основания («за приналежность до цѣсарьского сторонництва, за намовою ворогов, тому що написав руськѣ книжочки»), которые привели к его аресту и заключению под стражу. Безусловно, в демократическом государстве названные причины никак не могли являться поводом к возникновению подобных последствий, которые несли непосредственную угрозу не только личной свободе инакомыслящей личности, но и ее жизни. Таким образом, можно сделать вывод, что именно культурно-просветительская, литературная и общественная деятельность История 23 Духновича стала поводом к реакционным действиям по отношению к нему со стороны официальных властей. Отметим, что возможный субъективизм изложения фактов реальной действительности в эго-документах определенной исторической личности, по мнению ученых, не коррелирует с понятиями недостоверности и неточности. Так, в монографии «Историческая наука на рубеже ХХ-ХХІ вв.: Социальные теории и историографическая практика» Л.П. Репина утверждает: «Субъективность, через которую проходит и которой отягощается соответствующая информация, отражает культурно-историческую специфику своего времени; представления, в большей или меньшей степени характерные для некой социальной группы или для общества в целом. Таким образом, текст, который "искажает информацию о действительности", не перестает быть историческим источником, даже когда проблема интерпретации источников осознается как проблема интерпретации интерпретаций» [28: 396]. Авторы статьи «Modern Internet Epistolary in Information and Media Discourse» («Современный интернет-эпи-столярий в информационном и медиа-дискурсе») отмечают, что «большое количество различных социальных групп, к которым мы можем принадлежать или нет - религия, этническая принадлежность, политические взгляды, культурные предпочтения, пол, возраст, род занятий - множество факторов, которые делают любого человека активным и важным индивидом» [40: 1306]. Современные историки подчеркивают значимость отражения индивидуальной памяти, ее влияние на память коллективную, рассматривая субъективные свидетельства в качестве одного из основных источников фактической информации, значимой непосредственно для определенных групп (например, социальных, этнических, религиозных и т. д.). Так, немецкий историк, литературовед и культуролог Алейда Ассман в своей работе «Der lange Schatten der Vergangenheit: Erinnerungskultur und Geschichtspolitik» («Длинная тень прошлого: Мемориальная культура и историческая политика») отмечает: «Каждый человек занимает свое место с определенной позицией восприятия, поэтому воспоминания во всех совпадениях обязательно отличаются друг от друга Воспоминания не существуют изолированно, а связаны с воспоминаниями других. Их структура, основанная на пересечении, перекрытии и связности, подтверждает друг друга. Таким образом, они не только получают согласованность и авторитетность, но также способность к созданию сообществ» [38: 24]. Принимая во внимание изложенные выше положения и руководствуясь подобным же подходом к эго-документам как к одному из источников исторической информации, эпистолярные и автобиографические произведения 24 f J Ml 'Ci ii I 2020. № 62 А. Духновича можно считать фактологически и исторически авторитетными. Безусловно, в данном случае необходимо учитывать и их ангажированность, которая выявляется в сознательном выборе определенной позиции автора эго-документов на отражение исторических фактов, что, однако, не умаляет их важности. Еще одним аргументом, который можно рассматривать в качестве подтверждающего фактора ценности для науки эго-документов, отражающих воззрения на факты реальной действительности определенного индивида, на наш взгляд, является значимость личности автора подобных текстов для определенной лингвокультурной общности. Как уже неоднократно подчеркивалось [1: 17-19; 2: 144-155; 3: 3-24; 16: 90-106; 18: 3-112], личность А. Духновича как русинского просветителя, литератора, общественного и религиозного деятеля является действительно прецедентной для подкарпатских русинов. Исходя из этого, его эпистолярное и автобиографическое наследие целесообразно рассматривать в качестве одного из источников информации по их истории. Например, в письмах к Я. Головацкому, помимо информации личного характера (обмен книгами, их оплата, переписка о состоянии здоровья), а также в автобиографических работах находим рефлексии Духновича, отражающие исторические реалии: это социальный статус русинов в Венгрии, их экономическое положение, проводимая политики мадьяризации и ее последствия, проблемы формирования национального самосознания и ассимиляции русинов. Что касается социального статуса русинов в Венгрии, то в автобиографии А. Духнович оставил следующее свидетельство о положении представителей данной этнической группы в многонациональном обществе: «...русинъ, и словакъ были и отъ самой черни гонимы, и высмеянные» [23: 49]. Говоря о материальном достатке подкарпатских русинов, А. Духнович констатирует, что «грошей нѣтъ а дорого все, худоба неисповѣдима у насъ, и голодъ великій, словом всѣ русины жебраки» [11: 8]; «Мы ждаемъ голоду, якого еще небывало, десята часть людей (русиновъ) неостанется» [11: 26], «Бѣда, голодомъ уме-раютъ люди, а русины всѣ выгинуть» [11: 27]. Исторические события, описанные А. Духновичем, подтверждаются исследованиями современных исследователей. Так, авторы статьи «Закономерности в смуте: сравнительно-политологический анализ революционной волны 1848-1849 гг. в Австрийской империи» Н.С. Розов и В.В. Цыганков утверждают: «Общеевропейский экономический кризис был обострен неурожаем 1845-1846 гг., который отозвался в Венгрии шестикратным ростом цен на продовольствие, сокращением внутреннего товарооборота, и голодом» [29: 90]. История 25 С.Г. Суляк в статье «Русины: уроки трагической истории», анализируя социальное положение русинов, проживавших на территории Австро-Венгерской империи, подчеркивает, что со второй половины XIX ст. «русинами оставались только священники и холопы» [34: 10], а «после создания двуединого государства Австро-Венгерии в 1867 г. начинается период немецко-мадьярского господства во всех сферах общественно-политической жизни» [34: 12]. В статье «Русины в истории: прошлое и настоящее» С.Г. Суляк, также акцентируя внимание на вопросе социального статуса русинов, констатирует: «Из-за тяжелого экономического положения многие русины (в основном лемки из Галичины, русины из Угорской (Подкарпатской) Руси и австрийской части Буковины) со второй половины XIX в. вынуждены были эмигрировать в Америку. К концу XIX в. только в США русинов проживало не менее 200 тыс. чел.» [33: 43]. Как видно, факты, упоминаемые А. Духновичем в переписке, отличает эмоциональность изложения, что подтверждает небезразличие пишущего к написанному, однако это не снижает их исторической и культурологической ценности. Напротив, в подобных случаях мы имеем дело со свидетельствами непосредственного участника событий, который не может без экспансивности реагировать на них, поскольку либо сам столкнулся с ними, либо действительно переживает за соотечественников, которые оказались в тяжелых, опасных для жизни и здоровья условиях. Следует учитывать, что исторические факты, которые могут показаться несущественными для человека, не принадлежащего к определенному лингвокультурному сообществу, обязательно будут значимыми для индивида - представителя конкретной этнической группы, что опосредует их актуализацию в эго-документах. Так, Духнович в переписке с Головацким и в своих автобиографиях неоднократно апеллирует к фактам политики мадьяризации: «унасъ замерло все, эгоизмъ, и мадяризмъ господствует повсюду» [11: 33]; «Мадьяризмъ заводится по всюду, уборъ мадьярскій (народный) эпоху ставитъ» [11: 45]; «отъ давна стремили мадяры на пагубу славянамъ, мальчиков переобразовали въ мадяризмъ и горе было въ школе бедному русину» [23: 47]. При этом в некоторых случаях упоминания исторического факта снова наблюдаются эмоциональные рефлексии автора, выражаемые в комментариях и описаниях последствий данного процесса: «дуже смадярщилися, все руское имъ простое видится, и читати не хотятъ, бо незнаютъ» [11: 9]; «Наши мадьяры, изъ поводу краковскихъ поляковъ, велики надежды себѣ обретаютъ, что всѣ чиновства будутъ по мадьярски дѣйствоватъ, и по этому мы между Сциллою и Харибдомъ, такъ изъ двухъ сторонъ 26 рая Ml vf < ci ii I 2020. № 62 насъ возьмутъ, двѣ власти истребить насъ стремлятся» [11: 44-45]; «как сойка научился говорить по мадярски, а думать такоже въ томъ духе насильно набили въ мои чувства мадярскіе учителя» [23: 49]. Подчеркнем, что такое внимание А. Духновича к политике мадьяри-зации в Венгрии, неоднократные упоминания о ее последствиях в письмах и автобиографиях, на наш взгляд, напрямую коррелируют с его деятельностью на поприще национально-культурного возрождения русинов. Безусловно, то, с чем боролся А. Духнович, не могло не найти своего отражения в его переписке с единомышленником, а также в автобиографическом документе. Таким образом, можно констатировать, что эго-тексты прецедентной для определенного лингвокультурного сообщества личности, какой для русинов был и остается Александр Духнович, несмотря на их возможную субъективность и пристрастность, наличие индивидуализированного взгляда пишущего на исторические события, эмоциональность изложения фактов действительности могут являться источниками фактической информации для историков, культурологов, лингвистов. Для исследователей-гуманитариев персональные сведения, которые зачастую актуализируют в подобного рода документах и общественно значимые факты, становятся эмпирическим материалом, благодатной почвой для изучения корреляций между проявлениями индивидуальной и коллективной памяти, фундаментальным основанием для анализа взаимосвязи фактов истории и проблем формирования национальной (этнической, языковой, культурной) идентичности, источником самоидентификационной информации об авторе эго-текста, его идеологических установках и политических воззрениях, а также ключом к дешифровке завуалированного смысла литературно-художественных и публицистических произведений конкретной прецедентной личности.

Ключевые слова

русский язык, экстралингвистические факторы, Духнович, русины, автобиография, эпистолярное наследие, эго-текст, эго-документ

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Зеленко Сергей ВикторовичБелорусский государственный университеткандидат филологических наук, доцент кафедры медиалингвистики и редактирования факультета журналистикиsiarhejzelianko@gmail.com
Всего: 1

Ссылки

Zaslavsky V., Fabris M. Лексика неравенства - к проблеме развития русского языка в советский период // Revue des etudes slaves. 1982. V. 54, № 3. Р. 387-401.
Toktagazin M.B., Turysbek R.S., Ussen A.A. et al. Modern internet epistolary in information and media discourse // Mathematics education. 2016. Vol. 11, № 5. P. 1305-1319.
Assman A. Der lange Schatten der Vergangenheit: Erinnerungskultur und Geschichtspolitik. München: Verlag C.H. Beck, 2006. 320 s.
Loseff L. On the Beneficence of Censorship: Aesopian Language in Modern Russian Literature. München: Verlag Otto Sagner in Kommission, 1984. 192 p.
Суляк С.Г., Зиновьев В.П. Г.А. Де-Воллан и Угорская Русь // Русин. 2018. № 4 (54). С. 372-388. DOI: 10.17223/18572685/54/22
Тудосе В. Карпаторусские писатели и общественные деятели XIX в. // Русин. 2007. № 1 (7). С. 17-32.
Филатова Н.М. Подходы к изучению эго-документов в современной исторической науке в свете «лингвистического поворота» // Документ и «документальное» в славянских культурах: между подлинным и мнимым. М.: Институт славяноведения РАН, 2018. С. 24-40. DOI: 10.31168/ 0402-2.2
Суляк С. Русины в истории: прошлое и настоящее // Русин. 2007. № 4 (10). С. 29-56.
Суляк С. Русины: уроки трагической истории // Русин. 2008. № 3-4 (13-14). С. 7-34.
Сокращенная грамматика письменнаго рускаго языка изданная Александромъ Духновичемъ. Буда: Типографія Мартина Баго, 1853. 51 с.
Світлик Н.М. Листування між Я. Головацьким і О. Духновичем як джерело особистоі співпраці // Соціум. Документ. Комунікація. 2016. Вип. 1. С. 125-138.
Світлик Н. Галицька періодика середини ХІХ - початку ХХ століття і П роль у процесі науковоі співпраці інтелігенціі Закарпаття і Галичини // Русин. 2011. № 4 (26). С. 73-84.
Розов Н.С., Цыганков В.В. Закономерности в смуте: сравнительно-политологический анализ революционной волны 1848-1849 гг. в Австрийской империи // Сравнительная политика. 2019. № 10 (1). С. 81-97. DOI: 10.24411/2221-3279-2019-10006
Репина Л.П. Историческая наука на рубеже ХХ-ХХІ вв.: Социальные теории и историографическая практика. М.: Кругъ, 2011. 560 с.
Поезіи Александра Духновича / З перводруков собрав, житепись написав и поясненя додав др. Франтішек Тихій. Ужгородъ: Книгопечатня акційного тов. «УН I О», 1922. 88 с.
Мозер М. Чи намагався Олександр Духнович створити русинську літературну мову? // Україна модерна. 2008. № 13 (2). С. 222-235.
Падяк В. Історія карпаторусинськой літературы и културы: драматургія и націоналный театер на Підкарпатській Руси (1848-1989). Пряшів: Пряшівськый універсітет у Пряшеві - Інстітут русинського языка и културы, 2015. 183 с.
Митина С.И. Философский эго-текст: бытие в культуре: автореф. дис.. д-ра филос. наук. Саранск, 2008. 43 с.
Манько М.О. До другого варіанту «Краткой біографіі» О.В. Духновича. Суми: ВВП «Мрія-1» ЛТД, 1996. 52 с.
Куренная Н.М. Документ и «документальное» как историко-культурная проблема // Документ и «документальное» в славянских культурах: между подлинным и мнимым. М.: Институт славяноведения РАН, 2018. С. 7-23. DOI: 10.31168/0402-2.1
Краткая біографія Александра Духновича Крылошана Пряшовского // До другого варіанту «Краткой біографіі» О.В. Духновича. Суми: ВВП «Мрія-1» ЛТД, 1996. С. 17-51.
Книжица читалная для начинающихъ. Будинъ: Ц.К. Оугорской книгопечатни, 1850. 120 с.
Книжица читалная для начинающихъ. Будинъ Градъ: Всеучилища Пештанскаго, 1847. 115 с.
Каминскій І. Національное самосознаніе нашего народа. Въ память А. Духновича. Ужгородъ: Типографія «Школьной помощи», 1925. 20 с.
Истинная исторія карпато-россовъ или угорскихъ русиновъ изданна народолюбцемъ, Александромъ Духновичемъ. 1853. Сообщ. Ф.Ф. Аристовъ // Русскій архивъ. 1914. № 4. С. 528-559.
Зеленко С.В. Концептуализация этнонима русин в поэзии Александра Духновича // Русин. 2018. № 4 (54). С. 90-106. DOI: 10.17223/18572685/54/6
Духнович А. Автобіографія. Ужгородъ: Книгопечатня «Свобода», 1928. 24 с.
Духнович А. Память Щавника // Поздравленіе русиновъ на годъ 1851. Вѣдень: Типом. ОО Мехитаристовъ, 1850. С. 71-78.
Духнович А. Миленъ и Любица идильская повѣсть отъ древнихъ русиновъ временъ // Поздрвленіе русиновъ на годъ 1851. Вѣдень: Типом. ОО Мехитаристовъ, 1850. С. 79-93.
Добродѣтель превышаетъ богатство. Игра въ трехъ дѣйствіяхъ по простонародному изреченію въ ползу народа карпато-русского отъ Александра Духновича. Перемышль: Типомъ собора русскихъ крылошанъ, 1850. 24 с.
Демко М. Письма А. Духновича къ Я. Головацькому. Мукачево: Реформъ, 1927. 64 с.
Горбаль Б. Галицкы старорусины і русофілі і одношыня до них Габсбурской і царской монархій до 1914 року // Русин. 2007. № 3 (9). С. 122-145.
Гаврош О. Загадковий Духнович. Ужгород: Поліграфцентр «Ліра», 2013. 94 с.
Вежбицка А. Антитоталитарный язык в Польше: механизмы языковой самообороны // Вопросы языкознания. 1993. № 4. С. 107-125.
Вайда М. Великий пробудитель Закарпаття. Филадельфія: Видавництво «Карпатський голос», 1953. 48 с.
Бирюков С.В. Австро-Венгерская империя, генезис национальных движений и русинский вопрос // Русин. 2018. № 3 (53). С. 193-209. DOI: 10.17223/18572685/53/11
Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М.: Искусство, 1986. 445 с.
Арутюнова Н.Д., Падучева Е.В. Истоки, проблемы и категории прагматики // Новое в зарубежной лингвистике. 1985. Вып. 16. С. 21-38.
Аристовъ F.F. Карпато-русскіе писатели. Александръ Васильевичъ Духновичъ. Ужгородъ: Типографія «Школьной помощи», 1929. 26 с.
Алмаший М. Национальное кредо А. Духновича: «Я русин был, есмь и буду» // Русин. 2006. № 1 (3). С. 17-19.
Аристовъ F.F. «Истинная исторія карпато-россовъ» А.В. Духновича. Значеніе А.В. Духновича, какъ угро-русскаго историка // Русскій архивъ. 1914. № 5. С. 144-155.
 Эго-документы Александра Духновича как источник информации о некоторых фактах истории русинов | Русин. 2020. № 62. DOI: 10.17223/18572685/62/2

Эго-документы Александра Духновича как источник информации о некоторых фактах истории русинов | Русин. 2020. № 62. DOI: 10.17223/18572685/62/2