Селькупская глагольная граммема «косвенной зрительной засвидетельство-ванности»: исключение или типологическая закономерность? | Сибирский филологический журнал. 2013. № 1.

Селькупская глагольная граммема «косвенной зрительной засвидетельство-ванности»: исключение или типологическая закономерность?

В статье исследуется семантическая структура селькупской глагольной граммемы с базовым значением «косвенное зрительное воспри-ятие ситуации» и аргументируется ее типологическая закономерность для языков, имеющих систему чувственных эвиденциальных граммем: зритель-ных и не зрительных.

The Selkup verb grammeme of «indirect visual evidentiality»: an exception or a typological regularity?.pdf С позиции современных представлений о типологии глагольной категории засвидетельствованности (эвиденциальности) термин «косвенная зрительная за-свидетельствованность», вынесенный в заголовок данной статьи, выглядит не-обычно и может быть воспринят специалистами как не вполне корректный. И в отечественных, и в зарубежных работах, посвященных категории эвиденци-альности, абсолютно доминирует представление, что зрительное восприятие го-ворящим сообщаемого факта всегда означает его прямую, а не косвенную засви-детельствованность [см.:Willett, 1988; Козинцева, 1994; Aikhenvald, 2004]. Данная точка зрения опирается на фактологический материал многих языков мира, имеющих грамматикализованную категорию эвиденциальности с централь-ной категориальной оппозицией граммем прямой / косвенной засвидетельство-ванности. Н.А. Козинцева справедливо отмечала, что «во многих языках прямая засвидетельствованность конкретизируется только как зрительное восприятие, связанное с личным присутствием хозяина информации (говорящего) при описы-ваемом факте» [Козинцева, 2007, с. 16]. Показательны выводы В.С. Храковского, емко суммирующие результаты зарубежных и отечественных исследователей ка-тегории эвиденциальности в разноструктурных языках: «Семантическая катего-рия эвиденциальности или, может быть, точнее, семантический признак эвиден-циальности принимает два значения: 1. семантически немаркированная прямая эвиденциальность (говорящий получает / воспринимает сообщаемую информа-цию непосредственно – экспериентив); 2. семантически маркированная косвенная эвиденциальность (говорящий получает сообщаемую информацию опосредован-ным образом, преимущественно через промежуточную инстанцию). Граница ме-жду прямой и косвенной эвиденциальностью, а также значения, которые прини-мает прямая и косвенная эвиденциальность не совпадают в различных языках. Однако всегда к прямой эвиденциальности относится информация, получаемая с помощью зрения» [Храковский, 2007, с. 604]. В данной связи отметим, что на современном этапе исследования глагольной категории засвидетельствованности (далее – ГКЗ) еще недостаточно глубоко изу-чены, особенно в диахронно-типологическом аспекте, подсистемы (субкатегории) эвиденциальных граммем, указывающих на чувственные (сенсорные, перцептив-ные) источники информации: зрительные и не зрительные (слух, осязание, обоня-ние, внутренние ощущения). Такие подсистемы взаимно противопоставленных чувственных эвиденциальных граммем существуют лишь в относительно не-большой части современных языков, имеющих ГКЗ. Главным образом это ряд индейских языков Северной и Южной Америки. Среди многочисленных языков Евразии, имеющих ГКЗ, оппозиция граммем зрительной / не зрительной чувственной засвидетельствованности пока обнару-жена только в четырех самодийских языках (ненецком, энецком, нганасанском, селькупском) и в языке юкагирских (колымских) фольклорных текстов, записан-ных В.И. Иохельсоном в конце ХIХ в. Недавно проведенное сопоставительное исследование ГКЗ самодийских и юкагирских языков в частности показало, что их общей типологической чертой еще в относительно недавней диахронической ретроспективе, отраженной архаичными текстами традиционного фольклора, бы-ло наличие субкатегории чувственной засвидетельствованности, в рамках которой противопоставлялись две граммемы: граммема с базовым значением «отчетливое зрительное восприятие ситуации» и граммема «аудитива» с базовым значением «слуховое восприятие невидимой ситуации» [см.: Ильина, 2010; 2011]. Эти результаты казалось бы согласуются с индуктивным обобщением А.Ю. Айхенвальд, сделанным с учетом сведений о граммемах и оппозициях чув-ственной засвидетельствованности в языках американских индейцев: «no language has two visual or two non-visual evidentials» [Aikhenvald, 2004, с. 177]. Однако вы-деление в самодийских и юкагирских языках визуалиса с базовым значением «от-четливое зрительное восприятие ситуации» дает основание предполагать возмож-ность существования второго визуалиса с базовым значением «неотчетливое зри-тельное восприятие ситуации», например, издалека, смутно и т.п. В случае осу-ществления в каком-либо языке данной возможности типологически правомер-ным представляется выделение варианта оппозиции прямой / косвенной эвиден-циальности, реализующегося в семантической зоне зрительного восприятия си-туации и, соответственно – выделение чувственной эвиденциальной граммемы косвенной зрительной засвидетельствованности. Мы полагаем, что оппозиция граммем прямого / косвенного визуалиса могла существовать в диахронии всех самодийских и юкагирских языков. Но необходи-мая фактологическая база для положительной верификации этой гипотезы подго-товлена сейчас только на материале диалектов селькупского языка. Важно учитывать, что северные и южные диалекты селькупского языка в ХVII – ХХ вв. развивались в существенно различных экстралингвистических условиях, что отразилось на особенностях эволюции традиционной системы гла-гольных категорий в этих диалектах, в том числе – на особенностях эволюции ГКЗ. Главное, что южные диалекты (в первую очередь обские говоры), в отличие от северных диалектов, долговременно развивались в условиях массового сель-купско-русского двуязычия при коммуникативном доминировании русского язы-ка. Это сопровождалось постепенным процессом смены языка у новых поколений южных селькупов и нарастающим системным интерферирующим влиянием рус-ского языка, в котором нет ГКЗ и вообще грамматикализованной эвиденциально-сти. Анализ грамматических различий глагола северных и южных диалектов селькупского языка на нескольких хронологических срезах показал, что традици-онная, наиболее архаичная, система глагольных категорий и граммем представле-на в языковом материале фольклорных текстов северного среднетазовского диа-лекта, записанных Г.Н. Прокофьевым в 1920-е гг., и в существенной мере сохра-нена в фольклорном материале того же диалекта, записанном исследователями в 1970-е гг., особенно от информантов старшего поколения. Грамматическая сис-тема глагола южных диалектов, даже представленная в хронологически раннем языковом материале ХIХ в., документированном М.А. Кастреном и Н.П. Гри-горовским, – более инновационна, а представленная в языковом материале второй половины ХХ в. существенно изменена интерферирующим влиянием русского языка, особенно – в обских говорах. Вследствие неравномерной эволюции глагольной системы селькупских диа-лектов традиционная ГКЗ, сохранившая субкатегорию чувственной засвидетель-ствованности с оппозицией граммем, указывающих на зрительное / не зрительное чувственное восприятие ситуации, фактологически прослеживается только на северноселькупском языковом материале фольклорных текстов среднетазовского диалекта, документированного и информативно описанного на двух хронологиче-ских срезах: 1920-х гг. и 1970-х гг. [см.: Прокофьев, 1935; 1937; Кузнецова, Хе-лимский, Грушкина, 1980]. Сопоставительный анализ материалов и описаний этих срезов среднетазов-ского диалекта дает фактологические основания для выделения в традиционной категориальной парадигме ГКЗ селькупского языка детализированной субкатего-рии чувственной засвидетельствованности, включавшей по меньшей мере три сенсорных эвиденциальных граммемы. Это аудитив и два визуалиса: прямой и косвенный. Функционируя в базовых значениях, они грамматически дифферен-цировали и противопоставляли три типа чувственно воспринятых реальных (ре-ферентных) ситуаций: 1) ситуации невидимые, воспринятые только на слух и идентифицированные на основании их акустических признаков (аудитив); 2) ситуации отчетливо видимые, к которым приравнены собственные действия говорящего, полностью им контролируемые (прямой визуалис); 3) ситуации неот-четливо видимые (издалека, смутно, мельком и т.п.), к которым приравнены соб-ственные действия говорящего, не полностью им контролируемые (косвенный визуалис). Носителями этих трех чувственных эвиденциальных граммем в среднетазов-ском диалекте были три формы финитного глагола с разными суффиксальными показателями, которые помещались в глагольной словоформе непосредственно перед лично-числовыми формантами и не сочетались друг с другом. Форма аудитива с показателем =kun(V)= выделена и описана еще Г.Н. Прокофьевым как особое наклонение, которое «выражает действия, устанав-ливаемые на основании их слышимости» [Прокофьев, 1935, с. 69]. Это граммати-ческое значение аудитива Г.Н. Прокофьев переводил на русский язык приблизи-тельным лексическим эквивалентом «слыхать». Форма прямого визуалиса с показателем =ŋ= (варианты: =n=,=j=,=ø=) тра-диционно трактуется как основная форма времени индикатива, обозначаясь тер-минами «аорист» и «настоящее время». Однако ее оппозиции с формами аудитива и косвенного визуалиса, прослеженные на языковом материале, а также метаязы-ковые комментарии двуязычных информантов указывают на ее базовую семанти-ку отчетливой зрительной засвидетельствованности. Форма косвенного визуалиса с показателем =(n)t(V)= традиционно трактует-ся как форма времени («аорист», «настоящее время») косвенного наклонения («нарратив», «латентив», «неочевидное наклонение»), непосредственно противо-поставленного индикативу. Отмеченное исследователями у формы =(n)t(V)= зна-чение «неочевидности действия» – это в современной терминологии значение косвенной засвидетельствованности ситуации. Но поскольку форма =(n)t(V)=, как правило, употреблялась в контекстах зрительного восприятия наличных ситуаций, ее базовое значение мы определяем как косвенную зрительную засвидетельство-ванность. В данной связи отметим, что Г.Н. Прокофьев типично использовал при переводе на русский язык грамматического значения формы =(n)t(V)= приблизи-тельный лексический эквивалент «видать». Принадлежность этих трех глагольных форм к субкатегории чувственной за-свидетельствованности и грамматическое выделение ими ситуаций, воспринятых на слух (аудитив) и воспринятых зрительно (прямой и косвенный визуалис), фак-тологически аргументируется примерами их традиционного употребления в арха-ичных эвиденциальных полипредикативных конструкциях (ППК) с семантикой чувственного восприятия. Существенная особенность таких ППК – двойное ука-зание на один и тот же чувственный источник информации (слух или зрение): 1) лексическим значением сказуемого модусной части ППК и 2) грамматическим значением сказуемого диктумной части ППК. Если роль сказуемого модусной части выполял глагол слухового восприятия, то в роли сказуемого диктумной час-ти использовалась форма аудитива с показателем =kun(V)=. Если же роль сказуе-мого модусной части выполнял глагол зрительного восприятия, то в роли сказуе-мого диктумной части использовалась либо форма прямого визуалиса с показате-лем =ŋ= (с вариантами), либо форма косвенного визуалиса с показателем =(n)t(V)=. Примеры приведены с сохранением транскрипции первоисточников и с рус-ским переводом, уточненным автором статьи. При передаче в переводе граммати-ческих значений показателей селькупских эвиденциальных форм использованы приблизительные лексические переводные эквиваленты: для показателя аудитива =kun(V)= – «слышно»; для показателя прямого визуалиса =ŋ= (с вариантами =n=, =j=, =Ø=) – «явно»; для показателя косвенного визуалиса =(n)t(V)= – «вид-но». Примеры эвиденциальных ППК с семантикой слухового восприятия ситуации и формой аудитива (показатель =kun(V) )= в роли сказуемого диктумной части (1) (JomBa) ukkьr çonnDōqьt niļçik ynDьņņitь: qup tap paçitь=kunæ [Про-кофьев, 1935, 104]. (Йомпа – герой мифов) В один момент (букв. одного в промежутке) так слышит: человек это рубит=слышно (SUBJ/3Sg). (2) (Ica) Ukkyr contōt üŋkyltympaty: lōs-ira tü=kуnä sumpäptympylä [ОчСЯ, 1993, 19; 58]. (Ича – герой мифов) В один момент слушает: черт-старик пришел= слыш-но (SUBJ/3Sg) напевая. (3) Ukkyr contōqyt pit contyl’ kotäqyt aj nil’cyk üntynnyty: aj kos qaj na tü=kunä [ОчСЯ, 1993, 38; 83]. В один момент в полночь опять так слышит: опять кто-то вот при-шел=слышно (SUBJ/3Sg). (4) Нын ш’иттаl на иjа тülчи=кунä – иматä ÿкыlтимпаты [МЭ]. Потом вторично этот парень приехал=слышно – его жена слушает. (5) kaпиja Ш’ил’ша Пал’ша ондъ ÿŋыл’димпаты на таннын та kоннä kурыл’л’е тап тÿ=кyнä kурыл’л’е тап тÿ=кyнä [МЭ]. Однако Сылча Пылча сам слушает: вон тот на берег шагая вот при-шел=слышно (SUBJ/3Sg), шагая вот пришел=слышно (SUBJ/3Sg). Примеры эвиденциальных ППК с семантикой зрительного восприятия ситуации и формой прямого визуалиса (показатель =ŋ= с вариантами) в роли сказуемого диктумной части (6) Nьnь innæ manda lōZь-ira: innǣn aj qaiļ nəkьrьļ wənDьļ surьļa åmD=Ø=a [Прокофьев, 1935, 106]. Потом вверх взглянул черт-старик (увидел отчетливо): вверху опять какой-то пестророжий зверек (=птичка) сидит-явно (SUBJ/3Sg). (7) Nätäk innä weša, cap qoŋyty: ükylsaty ukot kuttar sy, nilcyŋ =ŋ=a [Кузне-цова и др., 1993, 15]. Девушка встала, сразу увидела: уши-ее раньше как были, так есть=явно (SUBJ/3Sg). Примеры эвиденциальных ППК с семантикой зрительного восприятия си-туации и формой =(n)t(V)= в роли сказуемого диктумной части (8) (Jса) Mannympaty: ńaryt qoltōqyt tät kuralymmy=ntɔtyt [ОчСЯ, 1993, 13; 52]. (Ича – герой мифов) Смотрит (видит): на полосе тундры олени хо-дят=видно (SUBJ/3Pl). (9) To pūŋa. Cap mannympaty: mt mny=nty [ОчСЯ, 1993, 14; 52]. Туда переправился. Cразу видит: чум стоит=видно (букв. сидит=видно) (SUBJ/3Sg). (10) Tülca mtty, mannympaty: qaqly totty=nty. Ukkyr pōl’ qōryl’ qaqly tot-ty=nty, ukkyr imal’ qaqly totty=nty [ОчСЯ,1993, 14;52]. Подъехал к чуму, видит: нарта стоит=видно (SUBJ/3Sg). Одна грузовая нарта стоит=видно(SUBJ/3Sg), одна женская нарта сто-ит=видно. (SUBJ/3Sg). Отметим, что диктумные части всех ППК, представленных в примерах (1) – (10), репрезентируют наличные референтные ситуации, обнаруженные и иденти-фицированные свидетелем в момент их чувственного восприятия: слухового (1) – (5), либо зрительного (6) – (10). Следовательно, таксисно-темпоральная семантика трех сопоставляемых глагольных форм диктумных предикатов идентична. В рам-ках единого таксисно-темпорального плана эти три глагольные формы семантиче-ски дифференцированы и противопоставлены в первую очередь по указываемым чувственным источникам информации: слуховому (форма =kun(V)=) и зритель-ному (формы =ŋ= и =(n)t(V)=). Но сущность семантического различия и оппози-ции двух последних форм, указывающих на один и тот же чувственный источник информации – зрительный – приведенными примерами эвиденциальных ППК доказательно не раскрывается. Без анализа более широкого контекста не ясно, почему в (8) – (10) употреб-лена форма косвенного визуалиса с показателем =(n)t(V)=. Можно предположить, что она в этих примерах указывает только на новизну и неожиданность увиденно-го, т.е. выражает разновидность миративного значения, частично выходящего за пределы семантической зоны эвиденциальности. Но в семантической структуре формы =(n)t(V)= миративное значение является поздним, инновационным, а при-меры (8) – (10) – это фрагмент древнего мифа. Из его содержания следует, что главный герой селькупского фольклора – Ича, отправившись на охоту, случайно провалился в «нижний мир» духов-лозов. В мифологическом мировоззрении селькупов, ненцев, юкагиров «нижний мир» ассоциировался с темнотой, сумра-ком, считался «миром теней», который могли смутно видеть только шаманы и другие «посвященные». Поэтому зрительные впечатления Ичи, отраженные в (8) – (10), должны были быть неотчетливыми, смутными, на что, вероятно, в первую очередь и указывала форма косвенного визуалиса диктумных предика-тов. Ее дополнительным созначением в (8) – (10) могло быть указание на то, что смутные зрительные впечатления Ичи являются кажущимися, обманчивыми, по-скольку он первоначально принял «нижний мир» духов за мир людей. Существование в традиционной духовной культуре самодийцев и юкагиров противопоставления обычного (профанного) мира, доступного зрительному вос-приятию простых людей («непосвящённых») и сакрального «нижнего мира», дос-тупного смутному видению только «посвящённых», мы рассматриваем как один из важных экстралингвистических факторов конституирования в языках, обслу-живавших эти традиционные культуры, грамматической оппозиции прямой / кос-венной зрительной засвидетельствованности. Это дает основание предполагать, что типологические аналоги селькупской глагольной граммемы косвенного ви-зуалиса были и в диахронии других языков, особенно северносамодийских и юка-гирских. Еще одним из диахронически исходных оснований оппозиции двух форм ви-зуалиса в селькупском языке является основание дейктическое – указание на раз-ную степень отдаленности зрительно воспринимаемой ситуации от наблюдателя. Такое употребление этих форм встречается в архаичных текстах традиционного фольклора. (11) Контекст. Мифологический герой Ича расставил на тропе приманку (куски мяса) для своего врага – злого духа (lozь-ira – букв. «черт-старик»), а сам влез на лиственницу, ждет появления врага и наблюдает за его действиями. Ukkъr çonDōqьt lōZь-ira konDşεi=nDь na. рōs ukōļ weçiļ munnonDь na tulьçi, mişallæ рollεi=nDь=tь … аj рollεi=ŋь=tь [Прокофьев, 1935, 102]. В один момент (букв. одного в середине) черт-старик появился=видно (SUBJ/3sg) вон. К первому мясному куску вон подошел, схватив, прогло-тил=видно(OBJ/Sg). (К очередному куску мяса, близко к наблюдателю, подошел) опять проглотил=явно (OBJ/Sg). Разное оформление глагола роllεi- «проглотить (интенсивно)» обозначает, что действие вначале осуществлено в отдалении от наблюдателя (суфф. =(n)t(V)=, а затем – близко к наблюдателю (суфф.=ŋ=). Скорее всего, указание на зрительно воспринятые ситуации, отдаленные от наблюдателя, было диахронически первичным эвиденциальным значение формы =(n)t(V)=, сопряженным со сложной дейктической системой, существовавшей в диахронии селькупского языка. В ней, в частности, просматриваются два сим-метричных ряда указательных местоимений: n – ряд и t – ряд, каждый из которых дифференцировал объекты по степени отдаленности. Вероятно, местоимения n – ряда указывали только на видимые объекты, а местоимения t – ряда были семан-тически не маркированы по признаку видимости / не видимости объектов. Типич-но употребляющаяся с формой =(n)t(V)= привербальная указательная частица nа «вот, вон» (11), (12), (18) материально тождественна анафорическому местоиме-нию nа «этот, тот» (известный, ранее названный) и, вероятно, вместе с ним вос-ходит к указательному местоимению n – ряда * nа «этот, тот» (видимый, отда-лённый). Однако на документированных срезах селькупского языка диахронически первичное значение формы =(n)t(V)=, указывающее на зрительное восприятие отдаленной ситуации, предстает только как один из вариантов ее более универ-сального значения, указывающего на неотчетливое зрительное восприятие ситуа-ции. Последнее всегда в той или иной мере включает инференциальный семанти-ческий компонент – умозаключение о ситуации на основании ее неотчетливого зрительного восприятия. Нарастающее в диахронической проспективе контексту-альное доминирование инференциального созначения обусловило функциональ-но-семантическую эволюцию формы =(n)t(V)= в направлении модализации. В конечном счете это выразилось в становлении у формы =(n)t(V)= в селькупских диалектах базовых значений предположительности и миративности. Наиболее существенным этапом этого эволюционного процесса стала, на наш взгляд, транспозиция формы =(n)t(V)= в семантическую зону слухового восприятия не-видимых ситуаций, вытеснение ею из употребления формы аудитива, следова-тельно, нейтрализация древнейшей сенсорной эвиденциальной оппозиции види-мого / невидимого и модализация семантической зоны чувственного восприятия. Примерв (12) – (16) иллюстрируют употребление формы =(n)t(V)= вместо формы аудитива в типичных аудитивных контекстах, в предположительном и / или мира-тивном значении. (12) Nyny ukkyr contōqyt üŋkyltymptyt: mtyp pronty mɛrky na tü=nty. Потом вдруг услышали: на крышу ветер пришел [ОчСЯ, 1993, 9; 46]. (13) Ǖtynyk üŋkyltympaty :picyt sümy ünny=nty. К вечеру услышала: звук топора слышится. [ОчСЯ, 1993, 12; 50]. (14) Mattympaty pōmty, ukkyr contōt üŋkyltympaty: ijal’a cūry=nty. Рубит дерево, вдруг слышит: ребенок плачет [ОчСЯ, 1993, 42; 87]. (15) Ira aj mattympaty pōmty, üŋkyltympaty: kana-ija läqymmy=nty. Старик опять рубит дерево, слышит: щенок визжит [ОчСЯ, 1993, 42; 86]. (16) üngalgek, sūrup čāga=nd, mannambad, mādur čāgand, keba kuenek čāgand, töuan, čēnčan: “kuarne! kondalbak”. Er hört, ein Vogel kommt, er sieht, der Held kommt, die kleine Schwager kommt [Castren, SV, 321]. Он слушает: птица летит (букв. идет), он смотрит (видит): мадур идет, младший зять идет. Кроме базового значения косвенной зрительной засвидетельствованности и вторичных значений инференциальности, предположительности и миративно-сти. форма =(n)t(V)= употреблялась также в переносном значении, указывающем на симулятивность, притворность действия, осуществляемого «на вид», с целью обмана. (17) Контекст. Чтобы завладеть топором и освободиться из плена Ича обе-щает сделать деревянные ложки и создает видимость этой работы для наблюдаю-щих за ним. (içа) taр роt toрь qoрæрtьmmь=nDь=tь [Прокофьев, 1935, 102] (Ича) того дерева подножье тешет (на вид, для обмана). (18) Контекст. Охотник рассказывает о своей охоте на диких уток с примене-нием деревянных утиных чучел-приманок. Рассказ ведется от первого лица. tot qanyqyn роj šiраjmь qarran na omtyltol=ta=m [Черемисина, Мартынова, 1991, 74]. К берегу озера на воду своих деревянных уток вот рассадил я (на вид, для обмана). В литературе по селькупскому языку факт морфологического выражения в глагольной форме симулятивного значения еще не был отмечен. Насколько нам известно, не выделялись глагольные формы с симулятивным значением и в дру-гих самодийских языках. Но в контексте данной статьи важно не столько обнару-жение симулятивного значения у формы =(n)t(V)= сколько то, что оно развилось из ее базового значения косвенной зрительной засвидетельствованности. Не ис-ключено, что это диахронно-типологическая закономерность. Следовательно, и в других языках, имеющих глагольные формы с симулятивным значением, это значение может генетически восходить к семантике косвенной зрительной засви-детельствованности, утраченной в процессе языковой эволюции. Проведенный анализ показал, что грамматикализация в системе селькупско-го глагола семантики косвенной зрительной засвидетельствованности была в диа-хронической ретроспективе детерминирована экстралингвистическими и внутри-структурными факторами, которые не уникальны для селькупского языка. Анало-гичные факторы были и в диахронии других языков, исторически обслуживавших традиционные культуры с развитой сакральной сферой общения и выделявших в своих дейктических системах видимые объекты и ситуации, дифференцирован-ные по степени отдаленности от наблюдателя. Облигаторность для граммемы косвенной зрительной засвидетельствованности инференциального семантиче-ского компонента обусловливает типологическую закономерность ее функцио-нально-семантической эволюции в направлении модализации, прежде всего – эпистемической модальности. Поэтому глагольные формы, являющиеся в доку-ментированной синхронии таких языков носителями граммемы вероятностного предположения (пробабилитива) могли быть в диахронической ретроспективе носителями граммемы косвенной зрительной засвидетельстивованности.

Ключевые слова

селькупский язык, чувственная эвиденциальность, оппо-зиция визуальных и не визуальных граммем, межъязыковые параллели, диахроническая типология, Selkup language, sensory evidentials, opposition of visual and non-visual grammemes, interliguistic similarities, diachronic typology

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Ильина Людмила АлексеевнаИнститут филологии СО РАНsektor-tungusov@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Ильина Л.А. Эволюция эвиденциальных высказываний в самодийских языках // Языки коренных народов Сибири. Новосибирск, 2010. Вып. 18. С. 79–119.
Ильина Л.А. Самодийская глагольная граммема аудитива и ее юкагирский аналог // Материалы 3-й международной научной конференции по самодистике. Новосибирск, 26 – 28 октября 2010 г. Новосибирск, 2010. С. 99–106.
Ильина Л.А. Идентичность генетической структуры глагольной категории засвидетельствованности в самодийских и юкагирских языках. (В печати).
Иохельсон В.И. Материалы по изучению юкагирского языка и фольклора, собранные в Колымском округе. Ч. 1. СПб., 1900.
Иохельсон В.И. Материалы по изучению юкагирского языка и фольклора, собранные в Колымском округе. Якутск, 2005.
Казакевич О.А., Будянская Е.М. Диалектологический словарь селькупского языка (северное наречие). Екатеринбург, 2010.
Козинцева Н.А. Категория эвиденциальности (проблемы типологического анализа) // Вопр. языкознания. 1994. № 3. С. 92–104.
Кузнецова А.И., Хелимский Е.А., Грушкина Е.В. Очерки по селькупскому языку. М., 1980.
Кузнецова А.И., Казакевич О.А., Иоффе Л. Ю., Хелимский Е.А. Очерки по селькупскому языку. Тазовский диалект: Учеб. пособие. М., 1993.
Плунгян В.А. Введение в грамматическую семантику: грамматические значения и грамматические системы языков мира: Учеб. пособие. М., 2011.
Прокофьев Г.Н. Селькупская грамматика. Л., 1935.
Терещенко Н.М. Ненецкий эпос: Материалы и исследования по самодийским языкам. Л., 1990.
Храковский В.С. Эвиденциальность, эпистемическая модальность, (ад)миративность // Эвиденциальность в языках Европы и Азии. СПб., 2007. С. 600–632.
Черемисина М.И., Мартынова Е.И. Селькупский глагол: Методические указания и лабораторные работы к курсу «Общее языкознание». Новосибирск, 1991.
Эвиденциальность в языках Европы и Азии. СПб., 2007.
Aikhenvald A.Y.Evidentialiti.Oхford: Oхfoud U.Press, 2004.
Castren M.A., Lehtisalo T. Samojedische Volksdichtung. SUS. T. LХХХIII. Нelsinki, 1940.
Willett Th. А сrоss-linguistic survey of the grammaticization of evidentiality // Studiens in Language. 1988. Vol. 12. № 1.
 Селькупская глагольная граммема «косвенной зрительной засвидетельство-ванности»: исключение или типологическая закономерность? | Сибирский филологический журнал. 2013. № 1.

Селькупская глагольная граммема «косвенной зрительной засвидетельство-ванности»: исключение или типологическая закономерность? | Сибирский филологический журнал. 2013. № 1.