Критико-этимологические этюды: примеры недоразумений, неточностей и фальсификации в русской диалектной этимологии и лексикологии | Сибирский филологический журнал. 2015. № 4.

Критико-этимологические этюды: примеры недоразумений, неточностей и фальсификации в русской диалектной этимологии и лексикологии

Статья посвящена некоторым негативным явлениям в русской этимологии и лексикологии. Они иллюстрируются примерами. Речь идет об использовании несуществующих слов, некорректном цитировании этимологий других авторов, искажениях диалектных слов. Особое внимание уделяется «Словарю русских говоров Забайкалья» Л. Е. Элиасова, в котором содержится ряд фальсифицированных данных. Последствия некритического использования словаря Л. Е. Элиасова очень нежелательны. Между темего данные широко используются в других диалектных словарях русского языка, цитируются и анализируются в праславянских словарях, а также во многих других диалектологических и историко-лингвистических публикациях, и не только по славянским языкам.

Critical and etymological sketches: examples of misunderstandings, inaccuracies, and falsification in Russian dialectal .pdf В не слишком многочисленных работах по типологии этимологических исследований (главным образом, словарей; см. [Malkiel, 1976]) как будто отсутствуют упоминания об этимологиях, основанных на недоразумениях и ошибках, хотя на практике они встречаются не столь уж редко. Они представляютопределенную опасность для нашей науки и должны или выводиться из научного оборота, или помечаться как требующиеособойосторожности. Далее иллюстрации. 1. В монографии И. Новиковой о русских названиях грызунов [Nowikowa, 1959, S. 23-24] для известного зоонима выхухоль предлагается сравнение с калмыцким ö χōχulu ‘светло-коричнего цвета с черной и темной гривой’, χaraχula ‘вид рыси’. Этимология отражена в дополнении О. Н. Трубачева к словарю М. Фасмера [ЭСРЯ, т. 1, с. 372] а также в других работах, в том числе недавнего времени [Havlová, 2010, s. 99; Orel, 2007, vol. 1, p. 228]. Данная этимология включает момент недоразумения, так как цитируемое Новиковой ö - не более чем неправильно понятое сокращение ö в калмыцком слова ре Г. Рамстедта. Оно расшифровывается как ölötisch, т. е. немецкое название олëтского наречия калмыцкого языка (cр. dörbötisch - дербетское наречие), но отнюдь не является морфемой калмыцкого языка. Кстати, и за вычетом этой псевдоморфемы калмыцкая этимология выхухоли крайне сомнительна. Калм. χōχulu включает χō ‘соловый, светло-желтый (о лошадях)’ и χulu ‘светлокоричневый с черной гривой и черным хвостом’ [Ramstedt, 1935, S. 191]. Каким образом вся эта гиппология может быть связана с выхухолью - «водяным зверком», у которого «носхоботом» [Даль, т. 1, c. 325] и сильныйзапахмускуса? В публикации двух авторов [Дмитриева, Сулоева, 2012, c. 176] якутское название реки Лены, представляемое в виде Йолюйонэ и Элиэнэ, выводится из юкагир. Йойл-эну(нг), букв. ‘река с крутыми берегами’. Авторов можно было бы упрекнуть в том, что они не приняли во внимание авторитетное мнение, согласно которому якутский гидроним - из русского языка [СЯЯ, с. 1941, 1968] 1. Здесь, однако, следует обратить внимание на другое: объяснение двух авторов полностью совпадает с тем, что было предложено А. А. Бурыкиным: якут. Ëлюëнэ (Йолюйонэ) или Элиэнэ < юкаг. йойл-энунг ‘река с крутыми берегами’ [Бурыкин, 2011, c. 14]. Совпадает и такая деталь, как упрощенная передача одного из вариантов якутского гидронима: следовало бы Өлүөнэ = Ölüönä. Отсутствие в публикации Л. М. Дмитриевой и Е. В. Сулоевой ссылки на А. А. Бурыкина приходится расценить как, мягко говоря, некорректное. Это касается и юкагирской этимологии названия Байкала, которое, согласно Бурыкину, из юкагир. вайгуол ‘плавник’. Тот же этимон у Дмитриевой и Сулоевой (cм. по этому поводу [РЭС, вып. 7, с. 345]). Ознакомились они с указанными (и некоторыми другими) «своими» этимологиями скорее не по цитируемой здесь публикации А. А. Бурыкина, а по его размещенному в Интернете очерку «Юкагирский язык» 2, откуда беззастенчиво взяли целые куски текста, лишь подвергнув их некоторому редактированию. Уточнение деталей в задачи настоящей статьи не входит. В диалектные словари и иные источники по диалектной лексике не так уж редко проникают факты, подвергшиеся невольному искажению со стороны лиц, имевших отношение к фиксации слов, их копированию, а также набору в типографии. Речь идет об описках и опечатках, невнимательном и/или неверном прочтении диалектных записей (например, смешении букв ч и г, ш и т, ш и м и под.). Очень метко высказывание В. И. Даля об опечатках в словарях: «…множество подобных ошибок… крайне докучливы и могут всякого ввести в просак» [Даль, т. 3, c. 546]. В словаре Фасмера есть примеры, хоть и единичные, подобного попадания «впросак». Так, взятое у Даля диал. отсýмивать ‘отвращать любовь’ признается тюркизмом, связанным с тюрк. süm ‘любовь’ и под. [ЭСРЯ, т. 3, c. 173; Шипова 1976, с. 253]. Но практически несомненно, что речь идет об искажении: не отсýмивать, а отсýшивать, ср. отсушúть парня от девки, противоположно присушúть ‘заставить изнывать любовью’: девка парня присушúла [Даль, т. 3, с. 449]. Средство предотвращения подобных явлений состоит в том, чтобы, во-первых, признать критическое отношение к данным диалектных словарей, главным образом СРНГ (где немало старых и плохо поддающихся проверке диалектных данных), необходимой компонентой диалектной этимологии, а во-вторых, признать 1 Имеется попытка исконно русской этимологии названия Лена [Аникин, 2012]. 2 http://lingsib.iea.ras.ru/ru/languages/yukagir.shtml. А. А. Бурыкина можно упрекнуть в том, что он в своем кратком очерке этнической истории юкагиров даже не упоминает о существовании иных («неюкагироцентричных») взглядов на происхождение названий Лена, Байкал. конъектуры для диалектных слов одним из средств русской этимологии. Разумеется, применять его следует осторожно, не в ущерб обычнымсредствам. 4. Весьма многочисленны опечатки и неточности в «Словаре русских говоров Забайкалья» Л. Е. Элиасова [СРГЗ]. Примером может служить корóпа ‘царство’ [Там же, c. 165] - явное искажение слова корóна ‘регалия владетельных особ’ [Даль, т. 2, c. 168]. Подобные примеры можно отнести на счет того обстоятельства, что Л. Е. Элиасов безвременно ушел из жизни, не успев завершить свой труд. Однако в данном случае опечатки и неточности, увы, не главная беда. У словаря Элиасова есть уникальная для русской диалектной лексикографии особенность: наличие значительного пласта данных, которые с высокой степенью вероятности квалифицируются как фальсифицированные, что находится в полном противоречии с рекомендацией редактора словаря Элиасова, Ф. П. Филина: этот словарь сделан «добротно и со знанием дела» [СРГЗ, с. 3] 3. Публикация этого труда была непоправимой ошибкой, а его составитель и главный редактор, которому нередко ставили в заслугу развитие русской диалектной (и не только диалектной) лексикографии, оказали ей медвежью услугу. Обнаружение подделок стало возможным прежде всего из-за опечаток или ошибок в использовавшихся Л. Е. Элиасовым словарях-источниках: эти неточности он не замечал или игнорировал. Так, забайк. сон ‘мясо, имеющее сладковатый привкус’ [CРГЗ, с. 358] повторяет искаженное сибирское сон ‘сладкое или почечное мясо’ [Даль, т. 4, с. 270] - в действительности сок ‘сладкое мясо’, также ‘свежая сосновая заболонь, поедаемая как лакомство’ [ЭСРДС, с. 503], ср. сочное мясо. Сибирское слово Даль взял из вторых рук, и неточность в его словаре понятна. Но от словаря Элиасова ожидаются записи живой диалектной речи, откуда у него пресловутый сон? Ответ на вопрос дает толкование Л. Е. Элиасова, которое нельзя понять иначе как вымысел, грубую подделку 4: он взял слово у Даля, воспользовался его толкованием, но не понял его: сладкий по отношению к мясу значит не приторно-противный, но ‘вкусный’. Сладкое мясо = лучшее, филе [Даль, т. 4, c. 216]. Якобы записанный Л. Е. Элиасовым контекст не может не удивить: очень редко, но встречаются коровы или овцы, у которых мясо сладкое, соном оно прозвано, ну до того сладкое, что противно его есть [СРГЗ, с. 388] 5. Это слово вошло и в СРНГ [вып. 39, с. 322], и в СибСл. [т. 4, с. 385]. Автор этих строк уже не раз выступал с предостережениями по поводу СРГЗ 6, но эффект от этих выступлений, как выясняется, невелик. Представляется необходимым еще раз напомнить о «своеобразии» этого словаря и последствиях его некритического использования. Его «золотые словесные россыпи» (определение Ф. П. Филина, см. [CРГЗ, с. 3]) широко используются в СРНГ и в большом количестве вошли в уже завершенный СибСл. В сводных словарях лексические данные Л. Е. Элиасова смешаны с данными иных источников, не вызывающих сомнений в их доброкачественности (возможные опечатки не в счет), что усугубляет проблему. Лексика из СРГЗ цитируется и анализируется в фундаментальных праславянских словарях [ЭССЯ; SP], а также во многих других диалектологических и историко-лингвистических публикациях 7, и не только по славянским языкам. 3 Еще одно противоречие обусловлено тем, что Л. Е. Элиасов на протяжении десятилетий велактивнуюполевую работу (онскончался, находясь вэкспедиции). 4 При цитировании сомнительных данных из словаря Элиасова географическую помету уместнобылобы всякий раз заключать в кавычки: «забайк.» 5 Тема «сладкогомяса» рассматриваетсяв другой публикации автора настоящейстатьи. 6 Cм.: [ЭСРДС; Аникин, 2002; РЭС, вып. 1]. Эти критические выступления по поводу СРГЗставилисьих автору в заслугу [Молдован, Пичхадзе, 2013]. 7 Из последних по временисм. [Лиханова, 2013]. В словнике СРГЗ обращает на себя внимание обилие экзотических, явно не объяснимых на русской почве слов, происходящих, по указанию Л. Е. Элиасова, из эвенкийского, бурятского, якутского языков, а также «заимствованных неизвестно от каких народов» [СРГЗ, c. 7]. «Неизвестность» в данном случае относительна. На роль экзотического слова такого рода может претендовать, в частности, русско-камчатское опáна ‘корм для собак, разварная вяленая рыба’ [Даль, т. 2, с. 675] ительменского происхождения [ЭСРДС, с. 90]. Это слово повторяется в забайк. опáна ‘название корма для собак’ [CРГЗ, с. 266; СРНГ, вып. 23, с. 234; СибСл., т. 3, с. 87]. Если воспринимать забайк. опáна всерьез, то приходится допускать «диффузию» русско-камчатского диалектизма в Забайкалье 8, но это невероятно как географически, так и с точки зрения реалий. В русско-камчатском диалекте опáна связано с использованием ездовых собак, а также с тем, что рыба (как и на всем Северо-Востоке Азии) составляла основу рациона собак и людей, и что делать этому слову в Забайкалье? Аналогичным образом обстоит дело с русско-камчатским отóл ‘решетка у рыболовного запора’ [Даль, т. 2, с. 742] - названием специфической реалии быта ительменов и русскоязычных камчадалов, которая лишь по волшебству могла бы оказаться (как и ее название) в Забайкалье: отóл ‘решетка у рыболовного запора’ [CРГЗ, с. 276; CРНГ, вып. 24, с. 256; CибСл. т. 3, с. 134]. Сходные суждения могут быть высказаны по поводу забайк. аýт ‘cкребок с тупыми зубцами для очистки мездры у сырых кож’, совпадающего с русско-камчатским аýт [Даль, т. 1, с. 30], из ительменского или корякского названия кремневого скребка [РЭС, вып. 1, с. 340]. В данном ряду можно назвать и фигурирующие в словаре Элиасова (откуда в СРНГ и СибСл.) забайк. ка-мéль и камлéй, камлéя 9, марúк, укéнчина, уповáн, хóньбы, чáут, которые формально и семантически совпадают с заимствованными из чукотско-камчатских языков русскими диалектизмами (см. словарь В. И Даля): камч. камлéя ‘верхняя одежда с наголовником’, марúк ‘рыболовный багор с подвижным крюком’, уповáн ‘полоса в ладонь, пришиваемая к подолу куклянки’, хóньбы ‘коряцкая женская одежда из собачины’, чáут ‘род ременного аркана у коряков’ 10 [ЭСРДС, с. 250 идр.]. Отбрасывая предположение о «диффузии» русских слов с Северо-Востока Азии в Забайкалье (ср. по этому поводу соображения А. А. Бурыкина 11) нельзя не прийти к выводу о том, что эти слова - не что иное, как собственное изобретение Л. Е. Элиасова по упомянутой выше методике. Взятые у Даля слова, например, упомянутое отóл, Л. Е. Элиасов снабдил вымышленными контекстами и «точной» географической привязкой (отол поставили и пошли спать 12, место фиксации - Сретенск, см. [СРГЗ, с. 276]) вплоть до ссылки на конкретных информантов, что рождает иллюзию особенной достоверности материала. Таким образом, цитированные чáут и хоньбы из словаря Даля [т. 4, c. 560, 584] превращаются 8 Что ибылосделано, ксожалению, в [Аникин, 1988]. 9 В словаре Элиасова не редкость словарные статьи, имеющие вид вариантов одной - две, а иногда и больше. Можно предположить, что они создавались с целью увеличить объем СРГЗ. 10 Слова камлéя, хóньбы, чáут известны такжев русско-колымском диалекте. 11 А. А. Бурыкин пишет, что казаки и промышленные люди в XVII и начале XVIII в. после службы на Севере и Северо-Востоке Сибири перебирались куда-нибудь в Иркутск или Якутск, и с ними на юге Сибири могли появляться чукотские и т. п. заимствования [Бурыкин, 2002, с. 48], зафиксированные в СРГЗ. Непонятно, однако, почему в этот словарь попали по преимуществу только определенные слова такого рода (если признать их существование), и в особенности те, которые имеются в словаре Даля. И почему слов типа опáна нет вдругих источникахпо забайкальской лексике, тольков СРГЗ? 12 Контекст, как и многие другие в СРГЗ, ни к чему не обязывает: спать можно пойти после чегоугодно. у Элиасова в чáут ‘ременный аркан в 2-3 сажени длиной, на который привязывают скотину в огороде’ и хóньбы ‘голенища из собачьей шкуры’ [СРГЗ, с. 444, 449; СибСл., т. 5, с. 229, 262]. Подобные «изменения значений» гораздо больше похожи на результаты произвола автораСРГЗ. Знак вопроса должен быть поставлен над большинством (если не над всеми) почерпнутых в СРГЗ очень многочисленных - в сравнении с другими словарями русских говоров Сибири - эвенкийских, бурятских и якутских заимствований в говорах Сибири, рассматриваемых в работах многих авторов (например, [Аникин, 1990]). Значительная часть элиасовского материала была устранена в [ЭСРДС-1997] (по мере работы над словарем), в гораздо большей степе-ни - в ЭСРДС, но следовало, видимо, вообще от него избавиться, как это сделано в РЭС. Забайк. мунтýк ‘сильный порыв ветра, вихрь’ [СРГЗ, с. 214; СибСл., т. 2, с. 302] очень напоминает один факт из словаря Э. К. Пекарского (где используется дореволюционная русская орфография), а именно, якут. мунтук ‘вихоръ’ [СЯЯ, с. 1625]. Есть основания думать, что якобы забайкальское слово основано на недоразумении: при его «создании» Л. Е. Элиасов неверно понял значение якутского слова, решив, что последнее значит ‘вихорь’ (из-за конечного ъ), в то время как речь идет о значении ‘вихор, завиток волос’. Приведенный пример фальсифицированного якутизма и ряд подобных ему [Аникин, 2002] усиливает сомнения в подлинности других слов предположительно якутского происхождения в СРГЗ наподобие мамыка, каскúм, хóдра (более 50 слов). Так, рус. мамыка (приведено также в [СибСл., т. 2, с. 256]) явно то же слово, что якутское мамыыка ‘поминки’, причем последнее, о чем Л. Е. Элиасов, видимо, не знал, из русского диалектизма помúнка (литер. помúнки). Какие причины могли побудить русских заимствовать у якутов название похоронного обряда, притом именно то слово, которое ранее уже было заимствовано якутами у русских? Не менее странен, кстати, факт наличия в забайкальском словаре лексемы тохрихúм ‘погребальный саван’ [СРГЗ, с. 414; СРНГ, вып. 44, с. 302; CибСл., т. 5, с. 74], взятой из еврейского тахрихим [ЭСРДС, с. 558]. Преобразования, якобы переживаемые якутскими словами при заимствовании в забайкальские говоры, как они отражены в словаре Элиасова, необъяснимы. Каким образом, например, из якутского кäскiл ‘cудьба, участь’ [СЯЯ, с. 1063] возникло упомянутое рус. каскúм ‘человек, предсказывающий будущее’ [СРГЗ, с. 152; CибСл. 2, с. 44]? Такой же вопрос уместен по отношению к забайк. хóдра [СРГЗ, с. 443] ‘озерная трава, которую косят по льду’ при его сравнении с якут. ходу ‘озерная трава, которую косят по льду’ [СЯЯ, с. 3435]. Толкование же забайк. ýбас ‘жеребенок, который перестал сосать матку’ и сопровождавший его контекст (теперь для убасов надо траву возить, а на зиму им только сена подавай [СРГЗ, с. 420; CибСл. 5, с. 120]) трудно расценить иначе как пересказ предложенного в СЯЯ объяснения семантики якут. убаса ‘возраст жеребенка, когда его можно кормить исключительно сеном без молока матери’ [СЯЯ, с. 2698]. О реальности ударения в рус. словах типа ýбас говоритьедва ли имеетсмысл. Очень много похожих вопросов и сомнений вызывают многочисленные эвенкийский и бурятский пласты заимствований в СРГЗ. Здесь достаточно ограничиться несколькими примерами (см. подробнее [Аникин, 2002, с. 40]). Забайк. чатакýн ‘длинный шест для управления оленями, хорей’ [СРГЗ, с. 451; Cиб. слов., т. 5, с. 262], cкорее всего, не более чем искажение эвенк. гатахун ‘кол’ и вследствие этого очень сомнительно. Cемантическое развитие ‘кол’ > ‘хорей’ интересно сравнить со странным семантическим сдвигом, который в забайкальских говорах испытало, если верить словарю Элиасова, известное слово хорéй ‘шест для управления оленьей упряжкой’ [Даль, т. 4, с. 543]: оно стало названием палки для подпирания ворот [CРГЗ, с. 444; СибСл., т. 5, с. 229]. Иначе говоря, привычное обозначение шеста для управления оленьей упряжкой 13 ни с того ни с сего становится в забайкальских говорах названием запора для ворот, а названию обычного кола приходится замещатьобозначение хорея. Перечисляя во вводной статье используемые в СРГЗ письменные источники, в том числе малоизвестные, Л. Е. Элиасов не упомянул труд Даля, хотя с достаточным на то правом мог привлекать (со ссылкой!) подходящие диалектные факты. К таковым не относятся русско-камчатские слова, но вполне допустимо было использовать слова, снабжаемые у Даля пометами «забайк.», «вост.-сиб.», «сиб.». Так, Элиасов мог вполне «легально» процитировать вост.-сиб. такжóй ‘место, где живут лоси’ [Даль, т. 4, с. 387]. Вместо него в CРГЗ со ссылкой на информантов А. Данилова и Е. Магая дается некое такасóй ‘место, где чаще всего собираются лоси’ (такасой от такасоя был версты четыре [СРГЗ, с. 405; СРНГ, вып. 43, с. 226 14; СибСл., т. 5, с. 21]), которое нельзя понять иначе как искажение взятого у Даля слова 15: при копировании буква ж превратилась в сочетание букв ас. Субстантивированный адъектив женского рода худáя ‘венерическая болезнь’ [Даль, т. 4, с. 587] явно то же слово, что худáл ‘заразная болезнь’ в словаре Элиасова. Недостоверность последнего обнаруживает контекст: от худала многие поумерли [СРГЗ, с. 446; СибСл., т. 5, с. 238]. При списывании слова из Даля оно было искажено, и уже для искаженной формы была придумана иллюстрация с летальным исходом. Аналогичный пример дает забайк. чанкúрал ‘лошадь белой масти’ [СРГЗ, с. 450; СибСл., т. 5, с. 257] при сиб. чанкúрая (лошадь) ‘белая, серая, пегая, но морда, ресницы и подпашье и копыта белые’ [Даль, т. 4, с. 581], монгольского происхождения. Наряду с чанкúралом у Элиасова имеется не менее странный чанкыр ‘лошадь любой масти с белыми губами и белыми ноздрями’ [СРГЗ, с. 450; СибСл., т. 5, с. 257]. В «забайкальском» слове курыл ‘заводь, речной залив’, ‘старое русло’ (воду из курыл пить нельзя [СРГЗ, с. 177; СибСл., т. 2, с. 179]) конечное -ыл «заменяет» -ья в рус. диал. курья ‘заводь, залив’, ‘старица’ [Даль, т. 2, с. 225]. При этом у Элиасова есть еще некое курь ‘узкий проток, cвязывающий дваозера’ [СРГЗ, c. 177; CибСл., т. 2, с. 179]. Если верить словарю Элиасова, забайк. όртик ‘амулет, талисман’ [СРГЗ, с. 269] - своеобразная филиация сибирского диалектизма óртик ‘остяцкий идол’ [Даль, т. 2, с. 691] хантыйского происхождения [ЭСРДC, с. 429]. Но можно ли делать вывод, что словарь Элиасова позволяет расширить наши представления о географии хантыйских заимствований? Такая возможность практически сводится на нет тем, что слово óртик, попавшее в словарь Даля, известно в русском языке только как редкое и книжное (в словарях и литературе о хантах), - и как объяснить, что именно в Забайкалье оно вдруг превратилось в употребительное слово живой речи? Подробный разбор подобных фактов может занять целый словарь. Только при сличении совпадений СРГЗ и словаря Даля, касающихся заимствованной лексики, можно насчитать больше сотни слов с более или менее явными признаками недостоверности (cписок см.: [Аникин, 2002]). Но представляется, что одного примера наподобие сон достаточно, чтобы подорвать доверие кСРГЗ. В обзоре источников, используемых в СРГЗ, Л. Е. Элиасов упоминает составленный в XIX в. небольшой лексикон енисейских говоров М. Ф. Кривошапкина [СРГЗ, с. 28]. Некоторые совпадения между этим лексиконом и СРГЗ внушают 13 Приходится обойти вопрос о том, насколько оленьи и собачьи упряжки были актуальныдля русских в Забайкалье. Cм. по поводу езды насобаках [Бурыкин, 2002, c. 53-54]. 14 ВСРНГ [вып. 43, с. 228] даетсяи такжой. 15 Возможно, что искажение содержится и в подаваемой у Даля форме такжой: в [ЭСРДС, с. 526] допускаетсяконъектура шакжóй. сомнения не меньшие, чем указанные выше. Так, приводимое Кривошапкиным енис. калаум ‘охотничья сума’ отыскивается в СРГЗ именно в этой форме: калаум промок [СРГЗ, с. 146; СРНГ, вып. 12, с. 336; CибСл. 2, с. 22]. Между тем ка-лаум не более чем искажение известного диалектного тюркизма калауш с вариантами калаус, калауз, но не калаум 16. Список сомнительных слов заимствованного происхождения в СРГЗ, повторяющих слова из лексикона Кривошапкина, содержит не менее двух десятков единиц, в их числе, например, дут ‘инструмент для сшивания бересты у остяков (кетов)’, которое в словаре Элиасова превратилось в дут ‘приспособление для натягивания обручей на бочку’ [СРГЗ, с. 106; CибСл., т. 1, ч. 2, с. 79]. К заимствованным словам примыкают исконные, например, слопéц ‘род ловушки у мелких зверей’, значение которого в СРГЗ выглядит весьма странным: ‘охотничий заряд на медведя’. Оно объяснимо лишь как результат неверного понимания составителем СРГЗ семантики енис. слопéц ‘охотничий снаряд’ [Кривошапкин 1865, с. 59]. «Cнаряд» здесь относится к орудию для лов-ли мелких зверей, состоящему из «убойной» плашки с приманкой и насторожкой [Даль, т. 4, с. 223]. «Заряд» же, т. е. ружейный заряд (пулей на медведя не пойдешь, слопец мы для него готовим [CРГЗ, с. 383]), выглядит как недоразумение. Цитирование данных Элиасова в праславянских словарях если и обогащает их, то только сомнительным материалом. В статье *gatati ‘прорицать, ворожить’ «Праславянского словаря» [SP, t. 7, s. 60] цитируется забайк. гáтай ‘cпорщик, склочник’, понимаемое как дериват праслав. *gatati, меняющий представление о русско-церковнославянском гатати ‘предугадывать, догадываться’ как слове, чуждом русской народной речи. Слово дается с неточностью, у Элиасова гатáй [СРГЗ, с. 88]. От привлечения этого слова в SP следовало воздержаться: гатáй в лучшем случае заимствование из бурят. гаатай ‘вредный, раздражительный (человек)’, а в худшем - слово, «созданное» Элиасовым на основе бурятского. В числе продолжений праслав. *glěvъ ‘cлизь’ [SP, t. 7, s. 101] приводится забайк. глефь ‘слизь на свежей рыбе’ из cловаря Элиасова [CРГЗ, с. 90]. Справедливее было бы сослаться на глефь в [Кривошапкин, 1865] поскольку Л. Е. Элиасов явно «заимствовал» это слово у Кривошапкина и снабдил контекстами, в подлинность которых нельзя поверить: элиасовская словоформа глефи (на налиме глефи больше всего) противоречит русской фонетике: ф оправдано в конце слова (оглушение -в), но не в интервокале: должно быть глеви. У Даля находим правильную словоформу глеву [Даль, т. 1, с. 355]. Со словом глефь у Элиасова соседствует синонимичное глеф, и здесь та же история: дается иллюстрация рыбу с глефом посолишь, - должно быть глевом! Глефь и глеф составляют в СРГЗ пару словарных статей, очем шларечьвыше - вариантоводной. К сожалению, в русской лексикографии остается без последствий пожелание: «…составителям СРНГ, когда они черпают лексический материал из словаря Элиасова, нужно рекомендовать удерживаться от насквозь лживых, кабинетной выделки иллюстраций. Но с чрезвычайной осторожностью нужно относиться и к самой трактуемой лексике…» [Журавлев, 2003, с. 385]. Это пожелание остается в силе и mutatis mutandis актуально для всякого автора, который при-влекает данные СРГЗ, черпая их из самого этого словаря или через СРНГ, СибСл. ииных посредников. 16 Наряду с ошибочным калаум СРНГ [вып. 12, c. 336] и CибСл. [т. 2, с. 22] дают и формы калауз, калаус, калауш.

Ключевые слова

falsified data, distortion of words, lexicology, etymology, фальсифицированные данные, искажения слов, лексикология, этимология

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Аникин Александр ЕвгеньевичИнститут филологии СО РАНalexandr_anikin@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Orel V. Russian etymological Dictionary. 1-2. Calgary, 2007.
Ramstedt G. J. Kalmückisches Wörtebuch. Helsinki, 1935.
Słownik prasłowiański. T. 1-8. Wrocław etc., 1974-2002.
Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: В 4 т. 2-е изд. / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева. М., 1986-1987. (1-е изд. М., 1964-1973).
Havlová E. České názvy savců. Historicko-etymologická studie. Praha, 2010.
Malkiel Y. Etymological Dictionaries: A tentative Typology. Chicago, 1976.
Nowikowa I. Die Namen der Nagetieren im Ostslawischen. Berlin, 1959.
Аникин А. Е. Этимологический словарь русских диалектов Сибири. Заимствования из уральских, алтайских и палеаозиатских языков. Новосибирск, 1997.
Пекарский Э. К. Словарь якутского языка. [Л.], 1958.
Шипова Е. Н. Словарь тюркизмов в русском языке. Алма-Ата, 1976.
Аникин А. Е. Этимологический словарь русских диалектов Сибири. Заимствования из уральских, алтайских и палеоазиатских языков. 2-е изд., доп. Москва; Новосибирск, 2000.
Элиасов Л. Е. Словарь русских говоров Забайкалья. М.: Наука, 1980.
Словарь русских народных говоров. Вып. 12. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1977; вып. 23. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1987; вып. 24. Л.: Наука. Ленингр. отд-ние, 1989; вып. 39. СПб.: Наука, 2005; вып. 43. СПб.: Наука, 2010; вып. 44. СПб.: Наука, 2011.
Аникин А. Е. Русский этимологический словарь. Вып. 1. М., 2007; вып. 7. М., 2013.
Федоров А. И. Словарь русских говоров Сибири: В 5 т. Новосибирск, 1999-2006.
Молдован А. М., Пичхадзе А. А. Член-корреспондент РАН А. Е. Аникин (к 60-летию со дня рождения) // Изв. РАН. Сер. литературы и языка. 2013. Т. 72, № 2. С. 71-73.
Лиханова Н. А. «Словарь русских говоров Забайкалья» как источник межкультурной коммуникации // Региональные варианты национального языка. Улан-Удэ, 2013.
Кривошапкин М. Ф. Енисейский округ и его жизнь. Прил. IV: Местные слова, употребляемые в Енисейском округе. СПб., 1865.
Журавлев А. Ф. Лексикографические фантомы. 5. СРНГ. О-П // Аванесовский сборник. К 100-летию со дня рождения Р. И. Аванесова. М., 2003.
Дмитриева Л. М., Сулоева Е. В. Субстратная топонимия бассейна реки Колымы // Этнолингвистика. Ономастика. Этимология: Материалы II науч. конф. Екатеринбург, 2012.
Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: В 4 т. / Вступ. ст. А. М. Бабкина. М.: ГИС, 1955. (Набрано и напеч. со 2-го изд. СПб.; М., 1880-1882).
Бурыкин А. А. Иноязычная ономастика русских документов XVII-XVIII вв., относящихся к открытию и освоению Сибири и Дальнего Востока России, как исторический источник: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. СПб., 2011.
Бурыкин А. А. Замечания к проблеме лексического состава русских старожильческих говоров Забайкалья и некоторые соображения о роли ареальных критериев в этимологических исследованиях диалектной лексики иноязычного происхождения // Лексический атлас русских народных говоров 1999. СПб., 2002.
Аникин А. Е. Лексические иллюстрации к русской колонизации Сибири // Mémoires de la Société Finno-Ougrienne. 264. Helsinki, 2012.
Аникин А. Е. Еще раз о «Словаре русских говоров Забайкалья» Л. Е. Элиасова // Лексический атлас русских народных говоров 1999. СПб., 2002.
Аникин А. Е. Тунгусо-маньчжурские заимствования в русских говорах Сибири. Новосибирск, 1990.
Аникин А. Е. О лингвогеографическом аспекте изучения русской сибирской лексики // Этимология 1985. М., 1988.
 Критико-этимологические этюды: примеры недоразумений, неточностей и фальсификации в русской диалектной этимологии и лексикологии | Сибирский филологический журнал. 2015. № 4.

Критико-этимологические этюды: примеры недоразумений, неточностей и фальсификации в русской диалектной этимологии и лексикологии | Сибирский филологический журнал. 2015. № 4.