О возможном источнике мандельштамовской эпитафии А. Белому | Сибирский филологический журнал. 2019. № 2. DOI: 10.17223/18137083/67/7

О возможном источнике мандельштамовской эпитафии А. Белому

Статья посвящена рассмотрению стихотворения П. А. Вяземского из цикла «Хандра с проблесками» как одного из возможных претекстов стихотворения О. Э. Мандельштама «Откуда привезли? Кого? Который умер?», включенного в цикл-реквием памяти Андрея Белого. Произведения Мандельштама и Вяземского анализируются как в контексте конкретных литературных ситуаций (отклик Мандельштама на смерть Белого соотносится со стихотворением Вяземского с эпиграфом из Дмитриева), так и в контексте жанровой динамики. Показано, какую роль играют категории смерти, безвестности и забвения в художественном мире двух авторов и как это соотносится с типологией лирического сознания, характерной для поэзии XIX и XX вв.

On a possible source of the Mandelstam’s epitaph to Andrei Bely.pdf В состав «несобранного» цикла, посвященного памяти Андрея Белого и носившего в домашнем обиходе Мандельштамов название «Реквием», входит следующее стихотворение: Откуда привезли? Кого? Который умер? Где ? Мне что-то невдомек. Скажите, говорят, какой-то гоголь умер. Не гоголь, так себе, писатель-гоголёк. Тот самый, что тогда невнятицу устроил, Чего-тошустрился, довольно уж легок, О чем-то позабыл, чего-то не усвоил, Затеял кавардак, перекрутил снежок. Молчит, как устрица, на полторааршина К нему не подойти - почетныйкараул. Тут что-то кроется, должно быть, есть причина. напутали уснул. Январь 1934 [Мандельштам, 1991, т. 1, с. 207-208] Традиционно оно рассматривается в общем контексте «беловского» цикла [Марголина, 1991; Полякова, 1997; Лекманов, 2008; Свасьян, 2008; Спивак, 2013; Минц, 2015], особая сложность интерпретации которого связана с тем, что стихотворения, включенные в него, «сохранились по большей части в позднейших списках Н. Я. Мандельштам и людей из окружения поэта» [Спивак, 2013, с. 382]. До конца не прояснен таким образом и точный состав цикла, и последовательность расположения в нем стихотворений, и окончательный выбор редакций и вариантов. Не сохранился и единственный автограф рассматриваемого стихотворения: по воспоминаниям Н. Я. Мандельштам, оно было последним в цикле и не имело конца. «После обыска, - писала вдова поэта, - я дала листок с этим стихотворением Эмме Герштейн - он, не замеченный обыскивающими, остался на полу» [Мандельштам, 1990, с. 322]. В его утрате, точнее в сознательном уничтожении, Н. Я. Мандельштам обвинила Э. Г. Герштейн. По словам последней, речь с большой долей вероятности шла о черновике другого стихотворения: «Черновик представлял собой клочок бумаги приблизительно в одну шестнадцатую листа, на котором рукой Мандельштама мелко-мелко были записаны, несколько раз поправлены, затем вынесены два стиха над зачеркнутым целиком текстом. Стихи, вероятно, предназначались для срединных строф стихотворения “Меня преследуют две-три случайных фразы”. Несколько раз перечеркнутый текст с трудом поддавался прочтению, но запомнившееся мне обилие слож-ных слов, характерных для философской лирики Мандельштама, не позволяет признать в этом черновике запись пропавшего стихотворения “Откуда привез-ли? Кого? Который умер?” - как об этом неверно сообщает Надежда Ман-дельштам» [Герштейн, 2002, с. 68]. О сожжении части архива Мандельштамов Э. Г. Герштейн говорит в другом месте своих мемуаров, вновь вспоминая об утраченном тексте и отрицая свою непосредственную вину в гибели автографа [Тамже, с. 77]. Стихотворение сохранилось в записи Н. Я. Мандельштам, сделанной в 1950-хгг. по памяти с двумя пропусками. По свидетельству И. М. Семенко, «Н. Я. Мандельштам согласилась с условным предположением, что на месте первого пропуска (“Где ”) могло быть: “Где будут хоронить?” [Жизнь и творчество…, 1990, с. 137], предположений относительно второго пропуска нет, и в примечании Н. Я. Мандельштам говорится: «Слова утеряны» [Там же, с. 82]. «Мандельштам все же определил ему место, - пишет его вдова, - оно последнее в цикле - и сказал: “Будем печатать, доделаю”. Ему не пришлось ни доделывать, ни печатать» [Мандельштам, 1990, с. 322]. Каким бы ни был точный текст завершающего стихотворения цикла, очевидно, что все оно строится «на голосах из толпы» [Сурат, 2009, с. 42] - это многоголосая реакция на ситуацию «смерти поэта», своего рода коллективный эпилог мандельштамовского «реквиема», который снижает и опрощает ситуацию, последовательно переводя ее в другой языковой регистр: «Не гоголь, так себе, писатель-гоголек». Об этой же полифонии стихотворения пишет и Э. Г. Герштейн, утверждая, что в нем «спародирована бессмысленная разговорная речь любопытствующих обывателей» [Герштейн, 2002, с. 68]. Среди источников, подтекстов и параллелей этого мандельштамовского стихотворения исследователи называли фрагмент из книги «Гоголь в письмах и воспоминаниях» [Черашняя, 1992, с. 109], неоднократно отразившийся у Мандельштама «грибоедовский» эпизод из пушкинского «Путешествия в Арзрум» [Сурат, 2009, с. 42], фрагмент из дневника цензора А. В. Никитенко, процитированный В. В. Вересаевым в книге «Пушкин в жизни» [Сурат, 2009, с. 43]. Нельзя, конечно, исключить и непосредственного воздействия реальной ситуации - разговоров, которые Мандельштам, по всей вероятности, слышал на похоронах Андрея Белого [Смерть Андрея Белого…, 2013, с. 376-396]. «Слышу голоса прохожих: “Хоронят Андрея Белого. - Кого? - Андрея Белого - писателя” - передают друг другу мальчишки» [Там же, с. 440]. 10 января, в день похорон, Мандельштам был на Новодевичьем кладбище, стоял в почетном карауле, и в суматохе ему даже упала на спину крышка гроба [Смерть Андрея Белого…, 2013, с. 392; Нерлер, 2016]. И все же рискнем предположить, что у этого стихотворения Мандельштама есть еще один литературный источник, прежде остававшийся незамеченным. Это одно из предсмертных стихотворений П. А. Вяземского, входящее в цикл «Хандра с проблесками»: Что выехал в Ростов Дмитриев «Такой-то умер». Что ж? Он жил да были умер. Да, умер! Вотивсё. Всем жребий намтаков. Из книги бытия одинбылвырваннумер. И в книгу внесено, что «выехал в Ростов». Мы все попутчики в Ростов. Один поране, Другойтакпопоздней, но всем ночлегодин: Есть подорожная у каждогов кармане, И похороны всем - последствие крестин. А после? Вот вопрос. Как знать, зачем пришли мы? Зачем уходим мы? Навсем лежит покров, И думают себе земные пилигримы: А что-тоскажет нам загадочныйРостов? 1876 (?) [Вяземский, 1986, с. 414] Первое, что бросается здесь в глаза, - поразительная близость ритмикосинтаксического и интонационного рисунка двух стихотворений. Торжественность шестистопного ямба - традиционного метра «Памятника» - за счет синтаксического членения первой строки оборачивается своей противоположностью: разделяющий ее на две части вопрос словно бы обесценивает саму категорию смерти. Причем если в стихотворении Мандельштама вопрос «Кого?» снижает именно ситуацию смерти поэта, то в стихотворении Вяземского вопрос «Что ж?» обесценивает любую смерть. Замыкающее первую строку слово «умер» усиливается у Мандельштама тавтологической рифмой; у Вяземского - снижается канцелярским «нумер» и рифмой, граничащей с каламбурной. Важнейшая интенция обоих произведений связана с тем, что смерть теряет статус события - она либо становится предметом досужих обсуждений, либо в принципе перестает быть значимой. В случае Мандельштама снижение регистра происходит за счет столкновения разных голосов из толпы; в случае Вяземского - за счет собственно авторского обесценивания предметаречи. При всем сходстве ритма, интонации, лексики, композиции нельзя не отметить и различных обертонов темы. Присмотримся вначале к стихотворению П. А. Вяземского. Осмысление феномена смерти связано в нем с несоразмерностью категории смерти для себя и других. Масштабность итогового события для самого человека опровергается его незначительностью и обыденностью с точки зрения других. Высокий образ «книги бытия» контрастирует с записью в книге актов, где имя и судьба низводятся до канцелярской формулы «такой-то умер». Чужая - и притом безличная - речь цитируется в стихотворении Вяземского дважды. Первая его строфа словно бы опоясана двумя формулами смерти - бюрократическим штампом и народной репликой. История второй из этих формул «выехал в Ростов» представляется особенной значимой. Эпиграф к стихотворениювзят из «Эпитафии» (1803) И. И. Дмитриева - поэта, не просто любимого П. А. Вяземским, но и увековеченного им в «Известиях о жизни истихотворенияхИванаИвановича Дмитриева»: Здесь бригадир лежит, умерший в поздних летах. Вот жребий наш каков! Живи, живи, умри - итолько чтов газетах Осталось: выехал в Ростов [Дмитриев, 1986, с. 238]. Не вызывает сомнения, что Вяземскому была хорошо известна и история приведенной Иваном Дмитриевым словесной формулы «выехал в Ростов». В речи москвичей она возникла во время моровой язвы или чумы 1771 г. Как пишет граф Е. А. Салиас, «все меры против распространения моровой язвы не вели ни к чему, и чумового покойника хоронили тайком (курсив в цитатах здесь и далее наш. - М. Г.), в огороде или в подвале, и в случае огласки клялись и божились, что у них в доме покойника никогда не бывало и что исчезнувшее лицо выехало из Москвы. При этом большею частью ссылались на одну из застав, где пропуск из столицы был свободен, по дороге на город Ростов. Всякий раз, когда обыватели заявляли об исчезнувшем лице, что он выехал в Ростов, начальство знало, что человек этот умер и где-нибудь тайком похоронен. И выражение “выехал в Ростов” осталось навеки в языке, сохранив свой особый подразумеваемый смысл» [Салиас, 1895, с. 16]. Современные словари указывают, что этот подразумеваемый смысл - жизнь и смерть неизвестного, незаметного человека [Серов, 2005]. Но Вяземский трактовал его несколько иначе. «У нас, - писал он, - государственные люди, полководцы, писатели, художники преходят молчаливо и как бы украдкою поприще действия своего и, по большей части в жизни сопровождаемые равнодушием, по кончине награждаются одним забвением. Смерть их похитила, и из частной их жизни молва ничего не завещает нам ни поучительного, ни занимательного, и ни один голос не раздается для сохранения их памяти. На холодной и небла-годарной почве остывают и изглаживаются все следы бытия человека знаменитого при жизни, но который по смерти оставляет нам, как известный бригадир, разве только одно предание в газетах, что он выехал в Ростов» [Вяземский, 1982, c. 56]. Далее Вяземский пишет о Суворове, Ломоносове и самом Иване Дмитриеве; очевидно, что акцент здесь делается не на безвестности, а на скором забвении подлинно великих людей - забвении, которому автор как литератор и мемуарист пытается в мерусвоих сил противостоять. Могло ли привлечь внимание Мандельштама это стихотворение Вяземского? Сложно ответить на такой вопрос однозначно. С одной стороны, Вяземский почти не упоминается в прозе и эссеистике Мандельштама - в отличие, например, от Батюшкова, Боратынского или Языкова. Единственный, кажется, раз Мандельштам называет Вяземского в статье «Буря и натиск» как одного из вероятных предшественников Владислава Ходасевича: «Его младшая линия - стихи второстепенных поэтов пушкинской и послепушкинской поры - домашние поэтылюбители, вроде графини Ростопчиной, Вяземского и т. д.» [Мандельштам, 1991, т. 2, с. 345]. Но «Буря и натиск» - статья, написанная в 1922-1923 гг.; десятилетием позже, в 1932 г. Мандельштам собирал по букинистам издания русских поэтов и заново пересматривал русскую поэзию XIX в. [Михайлов, Нерлер, 1990, с. 524]. Это отозвалось в «Стихах о русской поэзии», которые «даже при беглом прочтении производят впечатление текста, целиком сотканного из мотивов, аллюзий, параллелей, относящихся кисториирусскойпоэзии» [Гаспаров, 1993, с. 125]. Присутствие в этом цикле не названного, но цитируемого Вяземского вполне ощутимо. Так, строка о «дубовой коре», как показал Б. М. Гаспаров, восходит к письму Пушкина Вяземскому от 5 ноября 1830 г. [Там же, с. 138]; более того, именно в этом письме Пушкин иронически приводит строку из переложения И. И. Дмитриевым оды Горация: «Что у ней за сердце? твердою дубовою корою, тройным булатом грудь ее вооружена как у Горациева мореплавателя» [Там же, с. 138]. Образ поэтических поколений отразился и в посмертной характеристике, данной Языкову П. А. Вяземским: «Пушкин был отец твой крестный, а Державин прадед твой» [Там же, с. 160]. Неоднократно высказывалось предположение и о том, что непосредственное воздействие Вяземского испытало и более раннее стихотворение Мандельштама «Я пью за военные астры…» (1931), в котором трансформировалось послание П. А. Вяземского «Я пью за здоровье немногих…» [Баевский, 2007]. Значимы подтексты Вяземского и в «Ламарке» (1932) [Гаспаров, 1993, с. 209-210], где Мандельштам «в сущности точно следуя за образной канвой стихотворения Вяземского, придает тем же образам диаметрально противоположную символическую ценность» [Там же, с. 210]. Не менее важен был для Мандельштама и цитируемый Вяземским Иван Дмитриев - поэт, структура стихотворения которого «Други! Время скоротечно…» была зеркально воссоздана в мандельштамовском «Кому зима - арак и пунш голубоглазый…» [Магомедова, 1991]. Тем более вероятно, что Мандельштам отозвался на поэтическое обращение Вяземского к Дмитриеву в той ситуации, которая и сама тяготела к подобному поэтическому диалогу. Прощавшийся с жизнью Вяземский находил в формуле давно умершего Дмитриева парадоксальное утешение; прощавшийся с Белым Мандельштам отпевал не только его, но и самого себя. «Только тогда Мандельштаму стала совершенно ясна тема соумирания, сочувствия смерти другого как подготовки к собственному концу. Вот тогда-то я и говорила ему: “Чего ты сам себя хоронишь?” - а он отвечал, что надо самому себя похоронить, пока не поздно, потому что неизвестно, что еще предстоит [Мандельштам, 1990, с. 321]. Самоутешение, которое Вяземский в какой-то степени находил и в словах Дмитриева, и в цитируемом им слове толпы, и в канцелярской формуле, основывалось на всеобщей обязательности смерти, ее неотменимости и соответственно - личной необходимости примириться с ней. В восприятии Мандельштама - в том случае, если он знал об истории приведенной Вяземским словесной формулы, - смысл ее мог и должен был быть иным: это чумная, «оптовая», постыдная, скрытая от чужих глаз смерть. Множественные подтексты из пушкинского «Пира во время чумы» в лирике Мандельштама сгущаются в первой половине 30-х гг. [Магомедова, 2001]; и здесь нельзя исключить своеобразной контаминации пушкинского текста с отстоявшейся в формулировке Дмитриева и Вяземского московской холерой 1771 г. Успокоительное для Вяземского обесценивание смерти могло оказаться для Мандельштама пророческим. «Утрата имени, смерть в безвестности» [Сурат, 2009, с. 43], соединение с миллионами, «убитых задешево», - это и есть новая формула смерти. Вяземский утешал себя тем, что он умрет как все, в силу всеобщего жребия и неотвратимости законов земного бытия. Мандельштам, в отличие от своего предшественника, не искал в этом утешения. Он знал, отпевая Андрея Белого, что его собственная смерть, как и смерть старшего поэта, станет предметом досужих толков, что имя его растворится в словах толпы (и в этом смысле последнее стихотворение «беловского цикла» - непосредственный предшественник поздней-шей автоэпитафии «Это какая улица?»). Эпитафия безвестному человеку, к которой тяготело стихотворение Вяземского, оборачивается у Мандельштама эпитафией поэту - но поэт так же безвестен, как все остальные, его ожидает та же всеобщая судьба. Самоутешение вытесняется знанием своей - и всеобщей судьбы. Так резонанс двух текстов - вне зависимости от того, насколько сознательным было обращение Мандельштама к Вяземскому, - ставит перед читателем вопрос о самой категории смерти в лирическом сознании поэтов XIX и XX вв., о соотношении личного и внеличностного, исключительного и особенного, памяти и забвения.

Ключевые слова

П. А. Вяземский, И. И. Дмитриев, О. Э. Мандельштам, А. Белый, эпитафия, диалог, реминисценция, P. Vyazemskiy, I. Dmitriev, O. Mandelshtam, A. Bely, epitaph, dialog, reminiscence

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Гельфонд Мария МарковнаВысшая школа экономикиmgelfond@hse.ru
Всего: 1

Ссылки

Баевский В. С. Три сюжета о Мандельштаме // Знамя. 2007. № 2. С. 132-138.
Вяземский П. А. Известие о жизни и стихотворениях Ивана Ивановича Дмитриева // Вяземский П. А. Соч.: В 2 т. М.: Худож. лит., 1982. Т. 2: Литературно-критические статьи / Сост., подгот. текста и коммент. М. И. Гиллельсона. С. 56.
Вяземский П. А. Стихотворения / Вступ. ст. Л. Я. Гинзбург; сост., подгот. текста и примеч. К. А. Кумпан. Л.: Сов. писатель, 1986. (Б-ка поэта. Большая серия).
Гаспаров Б. М. Сон о русской поэзии (Мандельштам. Стихи о русской поэзии. 1-2) // Гаспаров Б. М. Литературные лейтмотивы. Очерки русской литературы ХХ века. М.: Наука, 1993.
Герштейн Э. Г. Мемуары. М.: Захаров, 2002.
Дмитриев И. И. Сочинения / Сост. и коммент. А. М. Пескова, И. З. Сурат; вступ. ст. А. М. Пескова. М.: Правда, 1986.
Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1990.
Лекманов О. А. Хлестаков(ы) русской поэзии // Андрей Белый в изменяющемся мире: к 125-летию со дня рождения / Сост. М. Л. Спивак. М., 2008. С. 342-348.
Магомедова Д. М. О. Мандельштам и И. Дмитриев: проблема внутреннего и внешнего адресата стихотворения // Слово и судьба: Осип Мандельштам. М., 1991. С. 408-413.
Магомедова Д. М. Мотив «пира» в поэзии О. Э. Мандельштама // Смерть и бессмертие поэта: Материалы междунар. науч. конф., посвященной 60-летию со дня гибели О. Э. Мандельштама, Москва, 28-29 декабря 1998 г. М., 2001. С. 134-143.
Мандельштам Н. Я. Вторая книга: Воспоминания / Подгот. текста, предисл., примеч. М. К. Поливанова. М.: Моск. рабочий, 1990.
Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: В 4 т. / Под ред. Г. П. Струве, Б. А. Филиппова. М.: Терра - Terra, 1991.
Марголина С. О. Мандельштам и А. Белый: полемика и преемственность // Russian Literature. Amsterdam. 1991. № 4 (15 Nov.). C. 431-454.
Минц Б. А. Несобранный цикл О. Мандельштама памяти Андрея Белого (проблемы композиции и жанра) // Изв. Саратов. ун-та. Новая серия. Сер. Филология. Журналистика. 2015. Т. 15, вып. 4. С. 90-98.
Михайлов А. Д., Нерлер П. М. Комментарии // Мандельштам О. Э. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1. М., 1990.
Нерлер П. М. В Москве (ноябрь 1930 - май 1934) // Новый мир. 2016. № 3.
Полякова С. В. «Беловский субстрат» в стихотворениях Мандельштама, посвященных памяти Андрея Белого; Мандельштам о творчестве Андрея Белого // Полякова С. В. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб., 1997. С. 270-286.
Салиас Е. А. Собрание сочинений: В 33 т. Т. 13. М., 1895.
Свасьян К. Андрей Белый и Осип Мандельштам // «Сохрани мою речь…»: записки Мандельштамовского общества. Вып. 4: В 2 ч. М., 2008. Ч. 2. С. 304-319.
Серов В. В. Энциклопедический словарь крылатых слов и выражений. М.: 2005.
Смерть Андрея Белого (1800-1934). Документы. Некрологи, письма, дневники, посвящения, портреты / Сост. М. Спивак, Е. Наседкина. М.: НЛО, 2013.
Спивак М. Л. Осип Мандельштам [На смерть Андрея Белого] / Подгот. текста, коммент., послесл. // Смерть Андрея Белого (1800-1934). Документы. Некрологи, письма, дневники, посвящения, портреты / Сост. М. Спивак, Е. Наседкина. М.: НЛО, 2013. С. 376-396.
Сурат И. З. Мандельштам и Пушкин. М.: ИМЛИ РАН, 2009.
Черашняя Д. И. Этюды о Мандельштаме. Ижевск, 1992.
 О возможном источнике мандельштамовской эпитафии А. Белому | Сибирский филологический журнал. 2019. № 2. DOI: 10.17223/18137083/67/7

О возможном источнике мандельштамовской эпитафии А. Белому | Сибирский филологический журнал. 2019. № 2. DOI: 10.17223/18137083/67/7