Об «идеологической» и «художественной» стратегиях репрезентации Горного Алтая в русской литературе 1920-х гг. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2014. № 378. DOI: 10.17223/15617793/378/9

Об «идеологической» и «художественной» стратегиях репрезентации Горного Алтая в русской литературе 1920-х гг.

Рассматриваются альтернативные сценарии литературного воспроизведения Горного Алтая на новом - советском - этапе освоения региона. На примере полемики П. Гордиенко с П. Низовым и Л. Маметом анализируются два подхода к решению проблемы в контексте советского национального строительства: мифология Природы vs вульгарный социологизм.

Ideological" and "artistic" strategies of representation of the Altai Mountains in Russian literature of the 1920s.pdf Ойротия - разговорное название Ойротской (Ойрат-ской) автономной области (1922-1948), административно-территориальной единицы РСФСР, расположенной на юге Сибири, в Горном Алтае, в местах проживания алтайцев и алтайских субэтносов; ныне - Республика Алтай. Первая советская книга, художественным пространством которой становится Горный Алтай, - «Язычники» Павла Низового [1], выходит в год создания автономии, символически знаменуя начало процесса вхождения Ойротии в качестве полноправного участника в литературную жизнь страны. Когда в 1920-1930-е гг. в регионе начинает развиваться литературная жизнь, дикая экзотика Горного Алтая, на территорию которого переносятся все основные социально-преобразовательные практики советского проекта, особенно привлекает сюда столичных литераторов. Последнее обстоятельство закономерно вызвало столкновение «своей» и «чужой», «столичной» и «периферийной» позиций в литературной дискуссии, посвященной способам воображения этой «восточной» национальной окраины советского государства. Естественно, что указанный конфликт не мог быть открыто проговорен в ключе областников, порицавших в начале XX в. ссыльных деятелей леворадикальных партий, чья идеологическая позиция диагностировалась последователями Г.Н. Потанина и Н.М. Ядринцева как централистская. Участники новой - послереволюционной - полемики преимущественно оперировали «словарем» советского дискурса, под наслоениями которого тем не менее отчетливо просматривается старая историко-культурная коллизия, которая и стала в рамках данной статьи главным объектом реконструкции. Первым примером столкновения «локалистской» и «централистской» идеологий в произведениях о Горном Алтае стала книга партийного функционера П.Я. Гордиенко «Ойротия» [2]. В литературоведческом труде её впервые упомянул исследователь сибирской литературы Г.В. Кондаков (в свое время на выход книги не отреагировали «Сибирские огни», не оставлявшие без внимания все более-менее заметные литературные явления в крае, в составе которого была Ойро-тия). Он отметил, что в «Ойротии» «анализируются русско-алтайские литературные связи, произведения, посвященные алтайской теме» [3. С. 23]. Подобная характеристика содержания книги является большой натяжкой, но, учитывая приоритет идеологической составляющей для автора высказывания, с Кондаковым нельзя не согласиться. Позднее книгу Гордиенко как цикл путевых очерков рассмотрела Л.Г. Чащина [4. С. 50-58]. Названные исследователи привели перечень авторов, с которыми полемизирует писатель-идеолог в предисловии к «Ойротии», но не рассматривали книги из этого перечня и не обращались к значительному числу упоминаемых в основном тексте «Ойротии» произведений, по которым можно реконструировать особенности художественно-идеологического воображения Горного Алтая 20-30-х гг. прошлого столетия -в годы, названные позднее периодом «затишья» в литературной жизни Алтая в целом [5. С. 11]. Вывод К. В. Анисимова, что для русской литературной традиции в Сибири характерно ощущение того, что на каждом новом этапе развития «региональная словесность вновь только нарождается, а опыт, накопленный годами ранее, - не в счет» [6. С. 289], привел к определению цели нашей работы. Таковая состоит в выявлении соотношения идеологической и художественной составляющих в процессе происходившего в раннесоветскую эпоху нового литературного открытия Горного Алтая. Первое открытие можно отнести к XVIII в. Хронологически оно растягивается до 1864 г., когда за территорией по Чугучакскому договору об определении границы между Россией и Китаем закрепляется статус российской. В текстах того времени преобладают географические образы «дикого» Алтая. Второе открытие края связано с деятельностью сибирских областников, совместивших со сказочной экзотикой места этносоциальную проблематику «русского Алтая» [7]. В качестве материала мы привлекли споры Гордиенко со столичными писателями Львом Маметом и Павлом Низовым, в ходе которых конкретизировался базовый для эпохи формирования алтайской региональной литературы образа места. Имя Петра Яковлевича Гордиенко не вошло в сибирские исторические анналы, сведений об этом человеке нет ни в «Сибирской советской энциклопедии», ни в созданной на основе современных исторических воззрений региональной энциклопедии [8]. Он был украинцем из-под Екатеринослава (Днепропетровска) и так и остался «чужим» для местного общества. Сведения о типичной для человека его статуса судьбе, окончившейся гибелью в маховике репрессий и посмертной реабилитацией, содержатся лишь в издании, подготовленном горно-алтайскими архивистами [9. С. 31-32]. Кроме того, отдельные факты его биографии можно найти в ряде сетевых ресурсов [10]. Первым достоверным печатным источником сведений о Гордиенко можно считать предисловие к журнальной публикации небольшой подборки его стихов [11], осуществленной сыном - Юрием Петровичем Гордиенко (1922-1993), профессиональным поэтом, отметившим разносторонность интересов отца (увлечение живописью, фотографией, «писательским трудом»), «искренность», «непосредственность», «наивность» его «скромного литературного наследства». В автобиографической поэме «Там, за большим перевалом. (Алтайские хроники)» Ю.П. Гордиенко создал идеализированный образ отца, непреклонного борца за советскую власть, а также образы его соратников и идеологических противников [12. С. 150-201]. В первый раз в Горный Алтай Петр Гордиенко, имевший значительный опыт большевистского революционного подполья и практической работы в советских органах (он был первым председателем Курганского Совета депутатов), приезжает в 1920 г. из Бийска (куда незадолго до того был командирован из Тобольска - там он возглавлял Военно-революционный комитет) поправить здоровье, подорванное тюрьмой и участием в партизанском движении, так как к тому времени этот уголок Сибири был уже известен своими курортными местами [13. С. 395-426]. В августе 1921 г. он возглавил чрезвычайную тройку по борьбе с бандитизмом в Горном Алтае. Сюжет его «Ойротии» составляет описание одного из карательных рейдов этой тройки и не обходится без характерных деталей исторической эпохи: «Члены трибунала не копались в статьях законов. Их кодексом была революционная совесть. Мерой, определяющей виновность подсудимого, являлась степень его участия в классовой борьбе. Решения сводились к короткой записи: "Кулак, бай, офицер, бандит, взят с оружием в руках - расстрелять" "бедняк, бандит, доброволец, принимая во внимание политическую несознательность, осудить условно ." Эти решения оказывали глубокое воздействие на остальную часть деревни. В них чувствовалась суровая, но справедливая в классовом отношении рука пролетарской диктатуры» [2. С. 107]. По меркам Сибири начала ХХ в. Гордиенко был достаточно образован: он закончил Омскую центральную фельдшерскую школу. Владение словом и широта кругозора заметно выделяли его из среды руководителей области той поры. В местной периодике он публиковал вполне соответствующие духу времени стихи и речи. Образцом его революционно-романтической лирики может служить стихотворение «Красные маки» из пилотного номера первой в автономной области газеты «Ойротский край», выпуск которой был приурочен к пятой годовщине Октября: В хаосе мрака и липкой грязи Рождались маки, горя в крови, Где часто люди порыв фантазий Бросали солнцу из недр земли. Но крепко корни гнилых растений Сидели в почве, скрывая свет, И гибли люди, судьбы стремлений В кровавых маках ища ответ. [14]. Образная система этого произведения соответствует набору метафорических антиномий постреволюционной лирики. Флористический код текста говорит сам за себя: традиционную революционную красную гвоздику, символизирующую верность идеалам и пролитой во имя общего дела крови, Гордиенко заменяет маком с его зловещими смыслами отрубленной головы и ухода от действительности в сон / бред / грезу [15]. В истории гражданской войны в Горном Алтае был страшный эпизод: разгромив отряд лидера крестьянского повстанческого движения А.П. Кайгородова в апреле 1922 г., его отрубленную голову красноармейцы предъявляли на митингах как доказательство победы над бандитизмом [16], не думая о том, что тем самым превращают его в мученика, ибо в этом действе слились и христианские, и языческие мотивы [17]. Об интересе Гордиенко к книге и писателям свидетельствует этнограф-алтаевед Л.П. Потапов [18. С. 110]. Читательский кругозор партийного руководителя демонстрирует предисловие к «Ойротии», где Гордиенко делает обзор книг, выпущенных столичными писателями, «побывавшими в Ойротии и с высоты птичьего полета взглянувшими на экзотику далекой национальной окраины. Им не удалось сквозь дымку аполитичности разглядеть живые потоки бурлящей Советской Ойротии. Они видели природу Алтая, быт туземцев, дичь и бескультурье отсталого во всех отношениях небольшого уголка Страны Советов, строящей социализм» [2. С. 3]. Связанный с Горным Алтаем на протяжении более чем десяти лет (с 1920 по 1932 г. с перерывами), Гор-диенко-писатель в книге об Ойротии стремится занять позицию «своего», противопоставляя её позиции «чужих» - в основном столичных литераторов; «аполитичный» природоописательный и этнографический ракурс их произведений - своей идеологической трактовке «острейших процессов классовой и национальной борьбы, проявлений великодержавного шовинизма и местного национализма» [Там же]. Название книги Гордиенко и акцентуация идеологической составляющей в её содержании, на наш взгляд, были спровоцированы полемикой, развернувшейся в центральной периодике вокруг одноименной книги Л.П. Мамета, изданной Научно-исследовательской ассоциацией по изучению национальных и колониальных проблем в 1930 г. Гордиенко, закончивший в 1931 г. курсы областных и краевых партработников при ЦК ВКП(б), прекрасно понимал, как и о чем следует писать, чтобы самому не оказаться на острие критики и не признаваться потом публично в допущенных ошибках. Поэтому «чужой», уже заклейменной в центральной периодике «Ойротии» Мамета он противопоставил «свою» (по злой иронии судьбы оба автора в 1938 г. были арестованы: Гордиенко расстреляли, а Мамета приговорили к 8 годам лагерей). Созданные на одном фактографическом, историческом и этнографическом материале, относящемся к крошечной, занимающей 0,5% территории Советского Союза автономии, в равной степени отражающие процессы коренизации (ойротизации) восточной окраины, они символизируют смену политического курса: «В 19291930 гг. советское руководство начало новую кампанию, призванную создать "братство народов"» [19. С. 371]. Возникает ситуация, типичная для «империи положительной деятельности», как охарактеризовал советскую государственность 1920-х гг. Терри Мартин: взгляд на Ойротию извне фокусируется на национальной идентичности, а внутренний взгляд - на интернациональной интеграции в общесоюзное пространство (конкретным примером последнего является мультиэт-нический состав руководства автономии: алтаец (мер-кит) И.С. Алагызов, латыш Л. А. Папардэ, украинец П.Я. Гордиенко). Лев Пинхасович (Павлович) Мамет, профессор Коммунистического университета трудящихся Востока им. И. Сталина (КУТВ), был признанным специалистом по национальному вопросу, автором учебных пособий и программ по дисциплинам идеологического цикла. Весной 1928 г. он прибыл в восточную Ойротскую автономную область с группой студентов-практикантов; тогда же и была задумана книга. «Советское правительство по традиции разделило население страны на две основные категории - восточные и западные национальности, причем их противопоставление друг другу учитывало не столько географическое положение народов, сколько уровень их развития. Привилегии, предоставляемые той или иной нации, объяснялись двумя причинами. Во-первых, индигенно-стью, то есть местным происхождением ("коренно-стью"), чем могли воспользоваться все нерусские народы, а во-вторых, "культурной отсталостью", распространявшейся только на те народы, которые были признаны отстающими в экономическом и культурном развитии» [19. С. 40-41]. Деятельность КУТВ была регламентирована патроном лично, о чем свидетельствует выступление Сталина на собрании студентов КУТВ 18 мая 1925 г. Речь следует считать основой идеологической составляющей двух «Ойротий». Сталин поставил в ней перед «активными работниками советского Востока» задачи, не выходившие за рамки официально порицаемого колониального управления окраинными территориями. Подчиняясь партийной дисциплине, Мамет как преподаватель идеологических дисциплин и Гордиенко как практик прекрасно понимали, что будет с теми руководителями, которые не создадут «образцовых республик советского Востока», ибо «образцовая республика есть такая республика, которая выполняет все эти задачи честно и добросовестно» [20. С. 136]. Оба они также прекрасно знали о неудавшемся опыте создания государственности в Горном Алтае революционных лет -Алтайской Горной думе и сходились на мысли, что немногочисленная национальная интеллигенция, воплощавшая эту идею, находилась под влиянием сибирских областников. Мамет, первоначально собиравшийся дать лишь исторический очерк гражданской войны в Горном Алтае, на месте столкнулся с проблемой формирования национальной идентичности у ойротов в процессе утверждения бурханизма и решил «на примере маленькой, заброшенной в алтайские горы Ойротии» предпринять «попытку конкретного анализа истории угнетенной ранее народности» [21. С. 9]. Цель его исследования -подтверждение правильности национальной политики СССР, конспективно изложенной им во «Введении». Мамет отметил, что первые лица области, в том числе и Гордиенко, информацией по интересовавшим его вопросам владели хорошо (уточним, что Гордиенко в 1928 г. в области не было, он возвращается в мае 1930 г. [22]; Гордиенко же в своей книге факт личного знакомства с Маметом не афиширует), все они помогали в сборе материала, который позволял столичному специалисту раскрыть исторические и этнические корни процессов, происходивших в Горном Алтае с февраля 1917 г. по июнь 1922 г. Подлинный трагизм этих событий Мамет передает подборкой документов из архива Ойротского Обкома ВКП(б) 1921-1922 гг., показывающей, как «красные» и «белые» под лозунгом блага народа с одинаковым цинизмом запугивали, арестовывали, пытали, казнили окончательно сбитое с толку туземное население (к инородцам относили в то время и жителей старообрядческой Уймонской волости, заселенной русскими). Попытку найти приемлемую в послереволюционных условиях форму регионального самоуправления, развивающую идеи сибирского областничества - создание Алтайской горной думы (Каракорум-Алтайской окружной управы), возглавляемой соратником Н.М. Ядринцева и Г.Н. Потанина и их другом художником Г.И. Гуркиным, Мамет раскрывает на фактическом материале, но он не дает ей оценок, соответствующих «злобе дня» (т.е. не выводит на первый план классовый антагонизм и среди алтайцев, и в отношениях алтайцев и русских). За это книга, её автор, издатели, первые рецензенты и подвергаются жесткой партийной критике. Кроме того, отстаивая национальный нарратив, Мамет не учел новейших тенденций в национальной политике, долженствующих привести к «дружбе народов». Анализируя труд Мамета в контексте историографии 1920-1930 гг., Н.А. Майдурова пришла к выводу, что прежде всего критиковались выводы Мамета о том, что в Горном Алтае вокруг идеи национального самоопределения сплотились все слои населения, что в 1917 г. здесь классовые противоречия еще не играли большой роли, что гражданская война в этом регионе была войной межнациональной: «Все остальные исследователи считали, что Алтайская горная дума выражала интересы буржуазии и обуржуазившегося байства, а её деятельность противоречила интересам простого народа и не поддерживалась им» [23. С. 7]. Примечательно, что подобной точки зрения придерживалось руководство автономии и после официальной реабилитации Г.И. Чорос-Гуркина [24]. Создатель современной горно-алтайской популяризаторской книжной серии «Историческая библиотека "Ак Чечек"» В. Кыдыев в послесловии к книге Мамета, переизданной им как документ «объективной истории алтайцев» второй половины XIX - первой четверти XX в., писал, что автора «обвинили в искажении русско-алтайских отношений, а также в ревизии генеральной линии партии большевиков», в «защите теории родового строя» [21. б/с]. Кыдыев включил в книгу рецензии и письма в редакции, которые дополняют наши представления о литературном быте той поры, о партийной критике и самокритике. В поддержку Маме-та в этой подборке можно считать мнение рецензента журнала «Историк-марксист» А.В. Шестакова и крити-ко-библиографический разбор А. Оширова, напечатанный в ежемесячнике Коммунистической академии, главного центра марксистско-ленинской науки того периода, журнале «Революция и национальности» (1930. № 3). Заметим, что это издание широко пропагандировалось в Ойротии [25]. Оценка первого такова: «Попытку Л.П. Мамета на примере маленькой, заброшенной в алтайские горы Ойротии дать конкретный анализ национально-освободительного движения в эпоху 1905 г. и в эпоху гражданской войны. в известной мере можно считать удавшейся» [21. С. 169]. Оценка второго: «Правильно в основном характеризуя мелкобуржуазную, националистическую политику руководителей нацучреждений алтайцев и правильно отмечая ошибки уездных учреждений, в частности, бий-ских, которые подогревали национальный антагонизм, автор очень бегло и явно недостаточно остановился на политике националистов, руководивших Алтайской горной думой. Материалы о партизанском движении исключительно ценны» [Там же. С. 174]. Выводы Ма-мета рецензент дипломатично назвал «неосторожными», ибо «не всякое русское влияние можно назвать революционным: влияние русского пролетариата - да, влияние русской буржуазии - нет. Это, конечно, для марксиста азбучная истина, и я не собираюсь упрекать автора в азбучной неграмотности. Остановился я на этой формулировке по той причине, что она открывает всякие великодержавные безобразия.» [Там же. С. 175]. В этом пассаже четко слышны идеологические установки указанной речи Сталина. Позицию же рецензента М. Тайшина (популярного на тот момент партийного пропагандиста, чей учебник политграмоты выдержал не одно переиздание [26]) определяет название его статьи «Против извращения национальной политики партии», напечатанной в «Правде» 6 апреля 1931 г. Тайшин обвинил Мамета в целом ряде политических прегрешений: в рассмотрении национального вопроса как самостоятельной проблемы, находящейся вне проблематики классовой борьбы; в том, что он стал рупором буржуазно-националистических идей; исказил картину партизанского движения в Сибири; обратился к клеветническим источникам и т.п. Вывод рецензента: «целый ряд положений, выдвинутых в книге, ничего общего с марксизмом не имеет» [21. С. 177]. К критике поспешило присоединиться бюро редакции журнала «Революция и национальности», усмотревшее в книге «пасквиль на нашу национальную политику» [Там же. С. 178]. Чтобы не подводить коллег, точку в дискуссии о первой советской книге, посвященной Ойротии, честно поставил сам Л.П. Мамет. Он обратился с саморазоблачительным письмом в «Правду» (опубликовано 24 апреля 1931 г., № 113, продублировано в «Революционном Востоке». 1931. № 12). Он признал, помимо всего прочего, что допустил три «грубейшие» ошибки: 1) «узкий "краеведческий" подход привел меня в целом ряде случаев к искажению политической обстановки, неправильным формулировкам и, как результат, к ошибочным политическим выводам» [21. С. 179]; 2) «допустил перегиб в критике всего русского, что привело меня к смазыванию классовых противоречий и классовой борьбы и подмене её на определенном этапе национальной» [21. С. 180]; 3) «не дал достаточного отпора местному национализму и даже допустил формулировку "о русском влиянии", которая объективно может служить к оправданию как великодержавного, так и местного национализма» [Там же]. В форме самооговора автор привел основные слагаемые этнотерриториальной идентичности. Так, знаком культурно-идеологической ситуации рассматриваемого времени становится закавыченное слово «краеведческий» в первом пункте признания. Достаточно сказать, что в 1929 г. по надуманному обвинению был арестован Н.П. Анциферов, в 1930 г. - И.М. Гревс, уже «многие краеведы были репрессированы, добровольные краеведческие общества заменены сугубо бюрократическими структурами. Вся краеведческая литература, выпущенная до 1930 г., подлежала тщательному пересмотру.» [27. С. 541]. Книга Л.П. Мамета оказалась для идеологической машины очень кстати: в марте 1930 г. на волне подготовки к XVI съезду ВКП(б) ойротская областная парторганизация была обвинена в грубых политических ошибках, допущенных в коллективизации, раскулачивании и национальном вопросе, секретарь обкома партии и редактор «Ойротского края» исключены из партии, все местные силы брошены на «исправление ошибок» [28]. Гордиенко, работавшего тогда в Новосибирске, вновь посылают в Горный Алтай. В своих докладах и статьях, опубликованных в то время в «Ойротском крае» (с 1 октября 1930 г. показательно переименованном в «Красную Ойротию»), он то ставит «боевые задачи», то требует проверить «боеспособность парторганизаций», «беспощадно» громит правых оппортунистов, воюет с шовинистами и «великодержавщиной», требует развивать «большевистскую самокритику» (см. «Ойротский край». 1931. № 71, 78 и др.) - преддверие кровавой эпохи начинает ощущаться и в отдаленной национальной окраине. Таким образом, Ойротия - «маленькая, заброшенная в алтайские горы» область, сама того не ведая и вовсе не желая, становится примером борьбы с ошибками в национальном вопросе, т.е. объектом пристального внимания «центра» - политиков и читателей. О читателях (о советской культуре как политико-эстетическом проекте, радикально обращенном к реципиенту см. [29]) и «читательской чехарде» того десятилетия, размышляя о прозе, выразительно сказал Ю. Тынянов: «Читатель сейчас отличается именно тем, что он не читает. Он злорадно подходит к каждой новой книге и спрашивает: а что же дальше? А когда ему дают это "дальше", он утверждает, что это уже было. Писатель тоже сбился с ног - он чувствует "нужное" и "должное", он создает это нужное и должное, и сразу же оказывается, что это не нужно и не должно, а нужно что-то другое» [30. С. 435]. Рассматривая книгу Гордиенко как литературное явление, нельзя оставить в стороне одну из попыток разобраться в этой «чехарде» - хронологически предшествовавшее ей создание центральной газеты «Читатель и писатель» (еженедельника, просуществовавшего с 1 октября 1927 г. по 23 декабря 1928 г., ориентированного на периферийную аудиторию). Задачи этого издания настойчиво повторялись из номера в номер: «держать читательский актив и культурные слои провинции (курсив мой. - Т.Ш.) в центре вопросов литературы и искусства; систематически знакомить рабочих, крестьян и комсомольцев с деятельностью литературных группировок, писателей центра и с достижениями литературы и искусства, и в братских республиках, и у нацменьшинств; установить деловой, действительный союз читателя, писателя и библиотекаря и издателя в деле работы с книгой» [31]. П. Я. Гордиенко, один из идеологических руководителей национальной окраины, называет себя «практическим работником, не являющимся писателем», он выполняет «волю партии и её вождя» и по долгу службы обязан разбираться в том, что «нужно» и что «должно» с идеологической точки зрения. Он взялся за написание книги, обнаружив «искажения в литературе, которые допущены по отношению к Ойротии» [2. С. 8], к числу которых в центральной печати уже была отнесена книга Мамета. В «Ойротии» Гордиенко стремится продемонстрировать центру, что новое руководство автономной области, вдохновляемое положениями отчетного доклада Сталина на XVI съезде партии, ведет правильную линию в национальной работе, но таковую заезжие писатели («гастролеры», «галопом проскакавшие в горах Алтая») неправильно освещают. К чести ойротского партработника стоит заметить, что он ознакомился со всеми столичными художественными изданиями 1922-1930 гг., в которых создается образ советской Ойротии. Он назвал произведения крупных литературных фигур, известных в прошлом и будущем (Вс. Иванова, М. Шкапской, Г. Вяткина, З. Рихтер, Д. Стонова), но как личное оскорбление в каждом из них обнаружил «искажения». Ссылочный аппарат «Ойротии» Гордиенко свидетельствует прежде всего о постепенном возрастании интереса центра к региону, но более всего - о начитанности Гордиенко и о его уверенности в собственной (партийной) правоте, позволяющей критиковать литературных предшественников, будь то академик или детский писатель, журналист или ученый-этнограф. Добавим, что ни об одной из упомянутых партийным секретарем книг местная периодика той поры не упоминала, следовательно, ойротские читатели книги Гор-диенко могли только на слово верить своему партийному вожаку, резко выступавшему против «искажений в литературе, которые допущены по отношению к Ой-ротии», в чем убеждает единственная обнаруженная нами рецензия на рассматриваемую книгу [32]. Рецензент приветствует борьбу партийного секретаря Горди-енко с авторами книг о Горном Алтае, являющимися «открытыми» или «замаскированными» великодержавными шовинистами. Из собственно художественных произведений более всего от Гордиенко достается повести Павла Низового «Язычники», ставшей к тому времени, как о том свидетельствуют составители первой хрестоматии «Сибирь в художественной литературе», библиографической редкостью [33. С. 3]. Критические нападки Гордиенко были направлены не столько на повесть, сколько на предисловие Ю. Айхенвальда к читинскому изданию 1922 г., в котором Гордиенко усматривает «идеалистическое реакционное мировоззрение, стоящее в непримиримой вражде к марксистско-ленинскому учению» [2. С. 7] - вполне адекватная оценка работы одного из пассажиров «философского парохода». Интерес Ю. Айхенвальда к книге Низового можно считать свидетельством высокого художественного уровня книги в наше время практически забытого автора. Ныне имя Низового можно встретить в работах обзорно-справочного характера или в примечаниях и комментариях к изданиям, посвященным его более известным современникам [34. С. 537]. В современных алтайских краеведческих материалах имя Тупикова (Низового) встречается лишь в публикациях, посвященных его другу А.С. Новикову-Прибою [35], нет сведений о нем и в сетевом ресурсе «Литературная карта Алтайского края» [36]; уточненная библиография под знаком «данные указаны не полностью» приведена С. В. Язовской [37. С. 94-96]; в новейшей краевой антологии была напечатана повесть Низового «В горах Алтая» [38]. Алтай, по личному признанию Павла Низового (Павла Григорьевича Тупикова, 1877-1940, одного из активных членов группы «Кузница»), «самая лучшая глава» в его творческой биографии. Он оказался на Алтае в 1918 г. в составе группы писателей и художников, отправленных в Барнаул для культурно-просветительной работы. Впрочем, сам писатель называет другую причину пребывания в горах (в одном из самых красивых мест Горного Алтая - на Телецком озере) - целый год скрывался он здесь «от колчаков-ских улан». В Горном Алтае он познакомился с известным в Сибири художником Г. Чорос-Гуркиным, о чем не преминул написать в «Автобиографии» 1927 г.: «В 1918 г. с алтайцем художником Г.И. Гуркиным-Чорос сидели мы на скалистом берегу голубой, ревущей Катуни и вслух мечтали, он - о Каракорумской республике русского и монгольского Алтая, - это его давнишняя мечта. Я - о колонии писателей и художников в горах на Катуни (это моя давнишняя мечта) и об издательстве "Алтын-Кун" - "Золотое солнце"» [39. С. 25]. Действительно, дом художника в селе Анос был летней штаб-квартирой исследователей круга Г.Н. Потанина [40. С. 50-75]. Выполнение должностных обязанностей старшего объездчика-лесника Телецкого лесничества обогатило представления Низового - столичного жителя о жизни природы и нашло отражение в нескольких небольших произведениях, посвященных Горному Алтаю («В горных ущельях»; «По разным тропам»; «В горах Алтая»), в основном получивших официальные рекомендации «для детского и юношеского чтения». Сам Низовой описывал пребывание в Горном Алтае как увлекательную робинзонаду: «Конечно, я не думал тогда, что год спустя сам буду чем-то вроде президента республики, ведать территорией в несколько тысяч квадратных верст. Буду ходить в самодельных сапогах из оленьей шкуры, самодельных кожаных штанах и такой же шапке. Владения мои будут простираться от истоков р. Бии до границ Монголии, - непроходимая горная черневая тайга с ледниками и каменными хребтами, с бесчисленными горными реками и озерами. И посредине -чудесное, 90-верстное "Алтын-Коль" (Золотое Озеро). Неделями гостил я в юртах первобытного народа -черневых кочующих татар, дружил с камами (шаманами), пил "священную" араку и ел жертвенное мясо только что задушенного коня. В одиночестве тосковал по далекой, горящей в горне, родной Москве. В иные минуты хотелось надеть шаманскую шубу с 9 парами колокольцов, взять бубен - и кружиться, выть в страшной горной пустынности» [39. С. 25-26]. Пассажи подобного типа свидетельствуют о том, что писатель находится в русле становившейся тогда все более отчетливой тенденции к поиску форм выживания литературы под гнетом идеологического диктата. Размышляя об этой тенденции, М. О. Чудакова пришла к выводу, что к середине 1930-х гг. в стране отчетливо определились условия существования печатной литературы: из неё был исключен слой интеллектуальной рефлексии, эталоном судьбы человека стала жертвенность во имя будущего; современность представала как достижение полноты бытия, нарастал «очищенный» от натуральных подробностей способ описания; историческая проза и литература для детей в этой ситуации стали выходом. «Этот жанр. давал возможность сравнительно свободного движения героя в литературном пространстве» [41. С. 248]. Экзотическая природа Горного Алтая как место действия произведений Низового вполне соответствует сказочному канону. Горный Алтай - «страшная горная пустынность», место временного пребывания героя, противопоставляется «горящей в горне» Москве. Наиболее полное художественное воплощение это противопоставление нашло в повести «Язычники», работу над которой Низовой начал на Алтае в 1920 г.: «Я теперь совсем другой: читаю газеты, хожу в театр, иногда бесцельно слоняюсь по многолюдным, шумным улицам. Но еще очень недавно ничего этого не было, и я ничуть не сожалел и не огорчался. Я тогда мог видеть иное: горную тайгу, первобытные калмыцкие аилы и озеро, чудесное "Золотое озеро". У меня были еще два близких человека. А чаще всего я проводил время один, сам с собою. Мне страшно захотелось написать обо всем этом. но больше всего захотелось написать о самом себе, о переживаниях и одиноких думах своих. Пока еще остры и волнующи эти переживания. Еще ярко и полно я ощущаю и ароматы и краски, возбуждающие тогда мои чувства. И потому я написал эту книгу, посвятив её самому себе» [42. С. 8]. Безусловно, подобное определение тематики позволяло Гордиенко причислить Низового к тем писателям, которые «не замечали или сознательно не хотели видеть острейших процессов классовой и национальной борьбы, проявлений великодержавного шовинизма и местного национализма, игравших на руку контрреволюции» [2. С. 3]. Оно не укладывалось в каноническую рубрикацию сибирской литературы тех лет: 1) туземная Сибирь и сибирская старина; 2) кандальная Сибирь и приискатели; 3) крестьянская Сибирь до революции и переселение; 4) революционное движение в Сибири и гражданская война; 5) новая Сибирь [33. С. 4]. Сам Гордиенко пишет об Ойротии в связи с первой позицией тематического ряда, для которой существовал примерный перечень «проблем для разрешения» под лозунгом «поднятия культуры Сибири, превращенной Октябрьской революцией из царской колонии в равноправную часть РСФСР - СССР»: «1) быт и религиозные представления туземцев Сибири; 2) политика русского капитала в Сибири; 3) отношение туземцев к царским чиновникам; 4) национальный вопрос в царской России; 5) положение туземцев Сибири в дореволюционной России; 6) национальный вопрос в СССР; 7) положение народностей Сибири в настоящее время (политическое и экономическое); 8) Сибирь - царская колония; 9) нравы и быт старой Сибири; 10) мирские начала в сибирской деревне» [33. С. 6]. Идеолог Гордиенко игнорирует образную природу художественного произведения Низового. Он считает, что если сюжет разворачивается в окрестностях Телец-кого озера, то тема книги Низового - Алтай (как географический район и административно-территориальная единица). В реальной современности Алтая Низовой, «поклонник культа сладострастия», не разглядел «гражданскую борьбу и то новое, что определяет эпоху восстановительного и реконструктивного периода, подготовивших все необходимые условия для окончательного завершения построения фундамента социалистической экономики» [2. С. 3]. Если в идеологической риторике Гордиенко литература мыслится только как политический ресурс, то Низовой считает её творчеством и трудом, специфика которого обусловлена «невозможностью в наши дни полностью овладеть жизненным материалом, благодаря его небывалым противоречиям, психологическим неожиданностям и, главное, постоянной текучести» [43]. По его мнению, эпоха предоставляет писателю два пути: легкий (писать модные «рассказы, утверждающие жизнь») и трудный (делать обобщения и выводы, пытаться осмысливать происходящее). Художник вынужден балансировать между «настоящей действительностью» и «агиткой», чтобы не быть обвиненным в контрреволюции. Низовой в своих «Писательских сомнениях» объясняет периферийному читателю, что борьбу старого с новым «современный советский писатель, в особенности пролетарский», осознает и принимает как неизбежное, «всем существом своим чувствует и переживает его хмельное брожение и радостно обоняет тонкий аромат побегов». Метафоричность вегетативного кода Низового вполне допускает такие эпитеты, как вялые, чахлые (о неудавшихся опытах описания нового), так как «слов полнокровных и веских для него пока еще нет» [Там же]. Повесть «Язычники» была написана вдали от «забот суетного света». Её герой - человек, свободный от быта и переживающий «хмельное брожение» духа. Необычность книги - или «мерцание» новизны, по собственному определению автора, - была отмечена критикой. Так Г.В. Якубовский назвал повесть «книгой настроений и сильного чувства природы», а лирические отступления в её тексте «космическими стихотворениями в прозе»; Низовой, по его определению, «остро, пантеистически чувствует свое родство со всеми проявлениями живой материи в неисчерпаемом богатстве органических форм растительного и животного миров» [44. С. 5-6]. Другой критик той поры, А.И. Зо-нин, тонко чувствовавший поэтические тенденции эпохи (см. [45]), считал, что Низовой удерживается на тонкой грани между романтизмом и натурализмом, люди у него - «только рупор для выражения определенных настроений, только частности общей суммы людей, нужных художнику для кино-картины изображения отдельного куска жизни. Низовой - несомненный импрессионист» [46. С. 9-10]. Заметим, сравнение манеры Низового с кино-картиной вызвано, скорее всего, новаторскими экспериментами Л.В. Кулешова. Его «творимая земная поверхность» и «творимый человек» были тогда у всех на слуху; о чем свидетельствует участие литературоведов в известном сборнике «Поэтика кино» [47]. «Переваловец» Д. А. Горбов, отметив противоречие между «субъективно-импрессионистской и реалистически-бытовой манерами» в поэтике Низового (сам из низов), поставил писателя в один ряд с Н. Успенским, Н. Лесковым и М. Горьким, причислив его к типу «демократического писателя-разночинца» - бродяги. По его мнению, Низовой в «Язычниках» совершает «глубокую разведку во внутренний мир личности, раскрывает в ней биологию в конце концов лишь для того, чтобы вернуть познание этих глубоких биологических пластов миру социальному, личности общественной» [48. С. 18]. Как видим, современниками книга Низового оценивается по-разному: в художественном отношении она «интересна и значительна», в идеологическом - демонстрирует «идеалистическое реакционное мировоззрение, стоящее в непримиримой вражде к марксистско-ленинскому учению» [2. С. 3-4]. Эти два полюса оценок могло породить само название книги. Язычество как воззрение на мир

Ключевые слова

Paul Nizovoy, novel, essay, ideology, image, Altai Mountains, Oirot, Павел Низовой, повесть, очерк, идеология, образ, Горный Алтай, Ойротия

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Шастина Татьяна ПетровнаГорно-Алтайский государственный университетканд. филол. наук, доцент кафедры литературыtshliteratura@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Русская советская повесть 20-30-х гг. / под ред. В.А. Ковалева. Л. : Наука, 1976. 254 с.
Потанин Г.Н. Этнографическая часть выставки Г. Гуркина // Сибирская жизнь. 1907. 29 декабря.
Айхенвальд Ю. Предисловие // П. Низовой. Язычники. Чита : Утес, 1922. С. 5-13.
Эткинд А. Содом и Психея: Очерки интеллектуальной истории Серебряного века. М. : ИЦ-Гарант, 1996. 413 с.
Мильков В.В. Язычество славяно-русского общества // Русская философия : словарь. М. : Терра, 1999. С. 649-651.
Горбов Д.А. Павел Низовой // Низовой Павел. Черноземье. 4-е изд. М. ; Л. : Земля и фабрика, 1930. С. 9-20.
Поэтика кино : сб. ст. [с переизданием сборника 1927] / под общ. ред. Р.Д. Копыловой. СПб. : РИИИ, 2001. 261 с.
Зонин А. Павел Низовой // Павел Низовой. Собрание сочинений. Т. 1: Черноземье. 3-е изд. М. ; Л. : Земля и фабрика, 1928. С. 9-28.
Фатеева И.А. А.И. Зонин в общественно-литературной борьбе 1930 г. // Вестник Челябинского гос. ун-та. 2012. № 6. Филология. Искусствоведение. Вып. 64.
Якубовский Г. Павел Низовой. Жизнь и творчество // Павел Низовой. Рассказы. М. : Никитинские субботники, 1927. С. 5-21.
Павел Низовой. Язычники // Павел Низовой. Собрание сочинений. М. ; Л. : Земля и фабрика, 1928. Т. 2. С. 9-89.
Низовой П. Писательские сомнения // Читатель и писатель. 1928. № 7-8.
Прибытков Г.И. Чорос-Гуркин. Горно-Алтайск, 2000. 188 с.
Чудакова М. О. Сквозь звезды к терниям. Смена литературных циклов // Новый мир. 1990. № 4.
Павел Низовой. Автобиография // Павел Низовой. Рассказы. М. : Никитинские субботники, 1927. С. 22-26.
Образ Алтая в русской литературе Х1Х-ХХ веков / сост., подгот. текста, вступит. ст. и коммент. А.И. Куляпина. Барнаул : Барнаул, 2012. Т. 3. 456 с.
Язовская С.В. Литература 20-х годов ХХ века на Алтае. Барнаул, 2011. 151 с.
Остертаг Л. 125 лет со дня рождения советского писателя А.С. Новикова-Прибоя // Барнаульский хронограф. 2001.
URL: http://www.akunb.altlib.ru
Из истории советской литературы 1920-1930-х гг. Новые материалы и исследования. Литературное наследство. М. : Наука, 1983. Т. 93. 759 с.
Читатель и писатель. 1928. № 9.
Южный Л. Первая большевистская книга об Ойротии // Красная Ойротия. 1931. № 137.
Вейсберг Г.П., Пушкарев Г.М. Сибирь в художественной литературе. М. ; Л. : Гос. изд-во, 1927. 306 с.
Тынянов Ю.Н. Литературное сегодня // История литературы. Критика. СПб. : Азбука-Классика, 2001. С. 435-458.
Добренко Е. Формовка советского читателя: Социальные и эстетические предпосылки рецепции советской литературы. СПб. : Академиче ский проект, 1997. 320 с.
Папардэ Л.А. Очередные задачи ойротской партийной организации. Из доклада представителя Сибирского комитета ВКП (б) // Ойротский край. 1930. № 39.
Соболев В. С. Академия наук и краеведческое движение // Вестник РАН. 2000. Т. 70, № 6.
Ойротский край. 1930. № 88.
Тайшин М. Политграмота : учеб. для деревенских школ-передвижек и самообразования. М. ; Л. : Московский рабочий, 1928. 334 с.
Каташ С.С. К вопросу о реабилитации Г.И. Гуркина // Возвращение : сб. докл. и сообщений науч.-практ. конф. «Чорос-Гуркин и современность». Горно-Алтайск, 1993. С. 176-183.
Майдурова Н. А. Горный Алтай в конце XIX - начале XX в. Горно-Алтайск : Универ-Принт, 2000.
Трудовой список. Гордиенко Петр Яковлевич // ГАС РАФ. Ф. 33. Оп. 1. Д. 432.
Мамет Л.П. Ойротия. Очерк национально-освободительного движения и гражданской войны на Горном Алтае. Репринт. Горно-Алтайск : Ак-Чечек, 1994. 181 с.
Сталин И.В. О политических задачах университета народов Востока: Речь на собрании студентов КУТВ 18 мая 1925 г. // И.В. Сталин. Сочинения. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1952. Т. 7. С. 133-152.
«Это была наука, и еще какая»! (Со старейшим российским этнографом Л.П. Потаповым беседует В.А. Тишков) // Этнографическое обозрение. 1993. № 1.
Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923-1939 / пер. с англ. О.Р. Щелоковой. М. : Россий ская политическая энциклопедия (РОССПЭН) Фонд «Президентский центр Б.Н. Ельцина», 2011. 855 с.
Долгих И. Снежный поход (Воспоминания о разгроме банды Кайгородова) // Десять лет Советской Ойротии: Политико-экономический сборник. Улала, 1932. С. 100-104.
Потанин Г.Н. Тема об усеченной голове в Орде // Этнографическое обозрение. 1893. Кн. XVI.
Золотницкий Н. Ф. Цветы в легендах и преданиях. СПб. : А.Ф. Девриен, 1913. 298 с.
Долгоруков В.А. Путеводитель по всей Сибири и Азиатским владениям России. Томск, 1903-1904. 558 с.
Ойротский край. 1922. № 1.
URL: http://www.izbirkom.novo-sibirsk.ru/vystavka_2009_3_10; persona.kurganobl.ru
Гордиенко Ю.П. Слово об отце // Алтай. 1973. № 1.
Гордиенко Ю.П. Мгновенное, вечное.: Стихи, поэмы. М. : Сов. писатель, 1985. 256 с.
Республика Алтай. Краткая энциклопедия. Новосибирск : АРТА, 2010. 363 с.
Моя судьба в судьбе Алтая. Горно-Алтайск, 2006.
Шастина Т.П. Горный Алтай: литературное вхождение территории в состав имперских пространств // Филология и человек. 2013. № 1.
Анисимов К.В. Проблемы поэтики литературы Сибири XIX - начала XX вв.: Особенности становления и развития региональной литератур ной традиции. Томск : Изд-во ТГУ, 2005. 304 с.
Кудинов И., Свинцов В., Юдалевич М. Литературное Беловодье: история писательской организации Алтая. Барнаул : Алт. полигр. комбинат, 2001. 96 с.
Чащина Л.Г. Русская литература Горного Алтая: Эволюция. Тенденции. Пути интеграции. Томск : Изд-во Том. ун-та, 2003. 249 с.
Кондаков Г.В. Духовное согласие: Русско-алтайские взаимосвязи советского периода. Горно-Алтайск : Горно-Алтайское отделение Алт. книж. изд-ва, 1983. 199 с.
Низовой Павел. Язычник. Чита : Утес, 1922. 112 с.
Гордиенко П.Я. Ойротия. Новосибирск : ОГИЗ, Запсиботделение, 1931. 144 с.
 Об «идеологической» и «художественной» стратегиях репрезентации Горного Алтая в русской литературе 1920-х гг. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2014. № 378. DOI: 10.17223/15617793/378/9

Об «идеологической» и «художественной» стратегиях репрезентации Горного Алтая в русской литературе 1920-х гг. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2014. № 378. DOI: 10.17223/15617793/378/9