Интертекстуальность в повести А.П. Чехова «В овраге» и функции библейских текстов | Вестн. Том. гос. ун-та. 2015. № 390.

Интертекстуальность в повести А.П. Чехова «В овраге» и функции библейских текстов

Рассматриваются функции интертекстуальных связей повести А.П. Чехова «В овраге» с Библией, а именно выявляется присутствие в тексте Чехова мотивов, связанных с рассказом об Исходе Израиля из Египта. Утверждается, что мотивы и аллюзии присутствуют естественным образом. Делается вывод о том, что интертекстуальность, с одной стороны, усиливает ощущение атмосферы порабощения и страданий бедных, с другой стороны, углубляет надежду на справедливость, а также на милосердие.

Intertextuality in A.P. Chekhov's "In the Ravine" and functions of biblical texts.pdf Повесть А.П. Чехова «В овраге» (1900) известна жесткой критикой капиталистов, представленных семьей Цыбукиных, а также критикой церковных и государственных властей, являющихся союзниками богатых [1. С. 267-269]. Многие исследователи, вслед за З.С. Паперным, говоря о данной повести, обращают особое внимание на тематику обмана, при этом отмечается и наличие темы правды (тот факт, что главная героиня Липа уповает на «правду» [Там же. С. 278]). Д. Рейфильд считает, что повесть является частично марксистским произведением, так как Чехов критикует социальную ситуацию и ее неизбежность. Однако при этом, по мнению исследователя, для Чехова важно значение личности и христианских взглядов таких добрых людей, как Липа [2. С. 194]. На подтекст повести «В овраге» (и, тем самым, на одну из форм интертекстуальности) впервые обращает внимание В.В. Набоков, по мнению которого данный подтекст смягчает жестокость событий в фабуле произведения [3. С. 221]. Однако В.В. Набоков не анализирует связей повести с Библией. К библейскому подтексту других произведений Чехова обращается А.С. Собенников, для которого в этом аспекте особую роль играют «Скучная история» и «Дуэль» [4. С. 24-50], повесть «Моя жизнь» [Там же. С. 62-98], а также рождественские и пасхальные рассказы, из которых особенно выделяются «Студент» и «Архиерей» [Там же. С. 99-159]. Библейским текстом, присутствие которого в разных произведениях Чехова видит не только А.С. Собенников, но и, например, М. С. Свифт [5. С. 43-64], является книга Екклесиаста. М. Фрайзе, в свою очередь, обращает внимание на пасхальную тематику в произведениях Чехова [6. C. 54-64]. Кроме того, он анализирует, как Чехов привлекает евангельские тексты о суде, например в «Мужиках» и в «Печенеге» [Там же. С. 179-184; 202-204]; он же развивает теорию о подтексте как способе сказать то, что не осознано, но присутствует в подсознательном [Там же. С. 286]. Однако на библейский подтекст повести «В овраге», кроме аллюзии у В.В. Набокова, при этом не определяющего текста из Библии, на который намекает Чехов [7. С. 350], до сих пор никто из исследователей не обращал внимания. Цель настоящей статьи -выявить, в какой форме в повести присутствует библейский подтекст и какие функции он выполняет. Для этого сначала рассмотрим понятие интертекстуальности, введенное Ю. Кристевой. Теория болгарско-французской ученой пытается доказать, что у несознательного и символического есть свое место в человеческом мышлении. Ведь, как считает Ю. Кристева, «теория подсознательного ведет и углубляет обновление в интимности каждого» [8], т.е. она ведет и углубляет обновление способа рассуждения, направленное на то, чтобы мышление состояло не только из познания внешних фактов. Исследовательница подчеркивает, что в любом тексте присутствует больше, чем просто его содержание, в том числе он включает в себя те мысли и чувства, которые пробуждаются в читателе, когда читаемый текст напоминает ему другой текст, присутствующий в его памяти. Автор, включая такую связь с другим текстом в свое произведение, начинает диалог со всеми воспоминаниями, чувствами и ожиданиями, которые присутствуют в читателе и которые для него связаны с текстом, ставшим у данного автора подтекстом [Там же]. В данных рассуждениях Ю. Кристева близка к М.М. Бахтину. Ведь если в произведении действует, как говорит М.М. Бахтин, «логика сна» [9. С. 17], т.е. если его смысл не определяется или, по крайней мере, не исключительно определяется сознательными решениями, как это бывает именно во сне, тогда возникает бесконечность диалога [Там же. С. 16], в котором автор не является высшей инстанцией, а выступает участником диалога, так как он общается с теми элементами личности в себе самом и в других людях, которыми управлять сознательно невозможно [Там же. С. 18]. Ю. Кристева изучает данный эффект на материале романа Антуана де Ла Саля «Жан де Сентре» (XVI в.), котором находят отражение многие романы, особенно романы XV в., хорошо известные читателю того времени [10. C. 536, 544]. Но можно ожидать такого же эффекта, и еще более интенсивного, если в произведении присутствуют тексты, давно известные любому читателю, передаваемые от поколения к поколению, обогащенные множеством коннотаций и вошедшие в подсознательное, как это бывает с произведениями фольклора и священными текстами. Г оворя о священных текстах, Ю. Кристева подчеркивает, что «память не касается прошлого: Библия, Евангелия, Коран, Ри-гведа, Тао живут в настоящем» (перевод мой. - Ш.Л.) [11]. Данные тексты присутствуют не только в сознании тех людей, которые хотят ссылаться на них, т.е. верующих, но и, по крайней мере подсознательно, в памяти тех, кто считает себя неверующим, но у кого есть верующие предки, передавшие такие традиции своим детям. Священные тексты также присутствуют в памяти читателя через произведения разных видов искусства, цитирующие их, даже если слушатель, зритель и т.д. такой связи не замечает. В контексте повести «В овраге» можно говорить, в первую очередь, о присутствии библейского рассказа об исходе Израиля из Египта - «дома рабства». Данный рассказ из книги Исхода (особенно 1-15-я главы) является основополагающим для иудаизма. Даже Десять заповедей начинаются со слов «Я Господь, Бог твой, который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх 20, 2; Втор 5, 6). Праздник же, в который отмечается данное событие, Пасха (Песах), является одним из главных праздников евреев. Кроме того, главное событие для христиан, смерть и воскресение Иисуса Христа, также неотъемлемо связано с еврейским праздником Пасхи. Рассказ евангелистов богат аллюзиями на то, что Иисус страдает и умирает именно в дни Песаха (Мф 26, 2; Мк 14, 1; Ин 13, 1) и что накануне смерти, во время пасхальной вечери, он установ-ляет таинство Евхаристии (причастие) под видами хлеба и вина (Мф 26, 26-28; Мк 14, 22-24). Данное таинство, наряду с крещением, является для христиан основным обрядом. Можно предполагать, что пасхальный рассказ как Ветхого, так и Нового Завета читателям - современникам Чехова был хорошо известен. Более того, сам Чехов вырос в церковной среде и был прекрасно знаком с текстами Библии [12. С. 16]. Таким образом, стоит обратить внимание на присутствие интертекстуальных связей с Библией в повести «В овраге», особенно на элементы, связанные с рассказом об исходе Израиля из Египта. Однако при этом следует иметь в виду то, что В.В. Набоков называет «неназойливостью чеховского символизма» [7. С. 350], т.е. тот факт, что любой момент в тексте можно объяснить без символической интерпретации, но что множество мотивов из определенного тематического круга (здесь: «Исход») создает уровень символического понимания «за» или «под» естественной интерпретацией. Чехов не намекает на тексты, чтобы загадать аллюзии. Он не создает аллегории с помощью библейских текстов, но обращается к памяти читателя (сознательной или подсознательной), чтобы включить общую атмосферу и фабулу повести в контекст переживаний и воспоминаний, заложенных в людях тех культур, в которых традиционно доминирует иудаизм или христианство. Связь между повестью «В овраге» и книгой Исхода видится уже в том, что общую структуру повести характеризуют уходы, приходы и путешествия, в том числе когда Липа идет на «богомолье» [13. С. 163, С. 177], так же, как в Библии израильтяне должны покинуть Египет, чтобы прославить Бога (Исх 9, 1). Более того, у Липы есть два старика-наставника [Там же. С. 164, 176, 177]. Это может напомнить Моисея и Аарона, вождей Израиля, которым было 80 и 83 года соответственно, когда началось освобождение Израиля из египетского рабства (Исх 7, 7). Связь между стариками в повести и вождями Израиля подчеркивается также тем, что у одного старика есть прозвище «Костыль» [13. С. 164]: данное слово является аллюзией на посох как характерный предмет Моисея (Исх 4, 17; 7, 17-20; 14, 16; 17, 5-6). Эпизод, когда «Костыль» наставляет старого, властного Цыбукина, можно считать намеком на выступления Моисея перед фараоном (Исх 5; 7). Помимо общей структуры текста, можно также связать разные слои содержания в повести с разными элементами рассказа об исходе. В первую очередь, следует иметь в виду, что в повести описывается «темный, недобрый мир» [1. С. 266], в котором, как подчеркивает В.В. Набоков, действует не меньше шести видов обмана [7. С. 339-341]. Даже сами Цыбуки-ны прекрасно понимают, что обижают людей [13. С. 148-149, 158-159]. Чехов подчеркивает, что в несправедливости и обмане виноваты как капиталисты [Там же. С. 146], так и государственные [Там же. С. 157] и церковные власти [Там же. С. 155, 178]. То, что данное поведение ведет к деградации человека, к маргинализации простых людей, иллюстрируется описанием села: несколько раз говорится, что изб простых людей не видно [Там же. С. 146; 163; 177]. А также (и в первую очередь) в повести говорится об унижении Липы [Там же. С. 177] и о поведении Аксиньи, которое приводит к маргинализации других членов семьи Цыбукиных [Там же. С. 180]. Ужасную ситуацию, описываемую в повести, подчеркивает тот факт, что рабочие на заводе Аксиньи изготовляют кирпичи, как это были вынуждены делать израильтяне в Египте [Там же. С. 172, 173, 181; см. Исх 1]. Так же, как в Ветхом Завете, смертельная опасность для малыша связана с водой [Там же. С. 173; см. Исх 1]; однако в Библии вода спасает, здесь она губит. Данный факт связан с тем, что мальчик Никифор не только ребенок Липы, но и внук и наследник Цыбукина: на Никифора вся надежда старика, так как его младший сын инвалид, а старший -каторжник [Там же. С. 172, 173]. Это отсылает нас к эпизоду из библейского рассказа, когда Бог наказывает египтян, в том числе фараона, убивая их первородных сыновей, за то, что они держали израильтян в рабстве (Исх 11, 5). Таким образом, гибель Никифора является символом бессмысленного страдания невинных (его самого и его матери), а также служит наказанием для Цыбукина. Итак, первой функцией интертекстуальных связей повести «В овраге» с Библией является усиление ощущения жестокости ситуации: страшные события, описываемые в тексте, подчеркиваются аллюзиями на положение народа Израиля в Египте до прихода Моисея и на страшные события, которыми, по книге Ветхий Завет, Бог наказал Египет за порабощение израильтян. Во многих случаях присутствие мотивов из книги Исхода придает тексту ноту надежды, что может осуществиться упование Липы и ее матери на то, «что правда есть и будет» [13. С. 167]. Это связано с тем, что книга Исхода не направлена на описание страшной ситуации рабства израильтян в Египте, ее цель -рассказать об их «исходе» и освобождении из рабства. О том, что данная тематика присутствует в повести «В овраге», особенно свидетельствует «исход» Липы и других рабочих из «рабства» кирпичного завода в конце повести. Они шагают смело и радостно, а старик Цыбукин, встречающийся им на пути, идет неуверенно [1. С. 278; 13. С. 181]. В это время Липа идет впереди группы поющих, покидающих свое место труда - кирпичный завод. Данный образ напоминает Мариам, сестру Моисея, поющую песнь освобождения после исхода из Египта через Красное море [13. С. 181; см. Исх 15, 20]. О том, что у Чехова присутствуют мотивы из книги Исхода, свидетельствует также аллюзия у B.В. Набокова. Комментируя слова Липы ко второму старику «Ты давеча взглянул на меня, а сердце мое помягчило» [13. С. 176], В.В. Набоков отмечает «почти библейскую интонацию в русском тексте» [7. С. 350]. Словом, он чувствует связь текста с библейским, но не обращает внимания на то, что по Библии именно перед исходом Моисей идет к фараону, но Бог «ожесточает» сердце фараона (Исх 7, 3), так что он остается во власти зла и приближает свое наказание; сердце же Липы становится, наоборот, мягким. В этом смысле можно считать Липу «анти-фараоном», в то время как старик Цыбукин напоминает его. На данном уровне анализа текста мы видим, что тематика исхода включает в себя надежду на то, что подавленные, страдающие люди, как Липа, в конечном итоге освобождаются и покидают страшный мир, а обидчиков настигает справедливое наказание. То, что описывается в тексте повести, является примером бесчеловечности. На ее фоне тот факт, что Липе и ее матери «казалось, что правда есть и будет» [13. C. 167], может показаться читателю чистой иллюзией. Это можно сказать тем более в связи с тем, что Липа даже в финале повести по-прежнему работает на заводе Аксиньи. Но с помощью интертекстуальности Чехов углубляет надежду тем упованием, что у человека есть возможность покинуть «дом рабства» (Исх 20, 2). Данная надежда не остается идеологическим высказыванием, она становится ощущаемым в глубине души, упованием, связанным с надеждой евреев и христиан всех веков. Это даже не зависит от того, верит ли Чехов или его читатель в то, что Бог более 3 000 лет назад, совершив чудо, действительно освободил Израиля из Египта. Достаточно того, что данная вера присутствует в подсознательном. Таким образом, подтекст вносит в повесть человечность, ощущение, что даже в самой страшной, «нечеловечной» ситуации есть надежда на ее преодоление. В этом заключается вторая функция связей повести с библейским текстом. Кроме того, интертекстуальные связи как с еврейским, так и с христианским пасхальным текстом выполняют еще одну важную функцию. В финале повести «встретился толпе старик Цыбукин, и стало вдруг тихо-тихо» [13. С. 181, 182]; люди чувствуют неловкость, они считают Цыбукина своим обидчиком, но в то же время знают, что он сам был изгнан снохой «из цобственного [sic!] дома» [Там же. С. 180]. Только Липа с матерью, Прасковьей, относятся к Цыбукину иначе, без ненависти: «Липа поклонилась низко и сказала: “Здравствуйте, Григорий Петрович!” И мать тоже поклонилась. Старик остановился и, ничего не говоря, смотрел на обеих; губы у него дрожали и глаза были полны слез. Липа достала из узелка у матери кусок пирога с кашей и подала ему. Он взял и стал есть. Солнце уже совсем зашло; блеск его погас и вверху на дороге. Становилось темно и прохладно. Липа и Прасковья пошли дальше и долго потом крестились» [13. С. 182]. У старика дрожат губы и появляются слезы, потому что первый раз за долгое время он чувствует, что к нему относятся просто как к человеку. Он понимает, сколько доброты и тепла он потерял, когда выгнал Липу из дома. Липа не только здоровается с ним, она дает ему поесть. Может быть, она знает, что старик редко ест, потому что дома его не кормят [Там же. С. 179]. Может быть, она чувствует то, что символически присутствует в этом отрывке: Цыбукин хромает, в то время как Липа шагает смело, т.е. он потерпел поражение [1. С. 278]. Солнце заходит, становится темно - это говорит о том, что смерть Цыбукина близка. Кроме того, в виде пирога Липа дает старику как бы «причастие». Нужно иметь в виду, что с древних времен давать кусок хлеба означает предлагать общение. Об этом Библия говорит особенно явно в контексте Пасхи (Исх 12). Тема «преломления хлеба» (Лк 24, 35) указывает на присутствие другого аспекта человечности, явно христианского, как подчеркивает Д. Рейфильд [2. С. 194], - темы примирения. Данное примирение не мешает устремлению к правде, как считает З.С. Паперный [1. С. 278], но превосходит его. Важную роль играет тот факт (который З.С. Паперный, к сожалению, игнорирует [Там же]), что сцена примирения, в которой Липа дает Цыбуки-ну поесть, является финалом повести, т.е. последнее слово в повести не за враждой и даже не за строгой справедливостью, а именно за примирением. Здесь интертекстуальность выполняет в повести третью функцию. С ее помощью Чехов показывает: тем, что «правда есть и будет» [13. С. 167] и что Цыбукины (кроме Аксиньи) получают наказание за свой обман, еще не всё сказано, и даже обидчик может получить прощение. В этом смысле слова Д. Рейфильда о том, что «только акцент на индивиде и на христианском взгляде героини его [Чехова] мешает истории быть марксистским произведением» (перевод мой. - Ш.Л.) [2. С. 194], касаются особенно подтекста произведения. Ведь именно в нем еще сильнее, чем в описании характера Липы или в сюжете, проявляется то, что упование Липы на справедливость, а также ее готовность к прощению носят черты христианства. В этом смысле также можно сказать, что подтекст в произведении подчеркивает акцент Чехова на том, что придает человеку достоинство. Таким образом, мы можем сказать, что тематика Исхода и Песаха присутствует в повести «В овраге» не просто в виде загаданных Чеховым аллюзий, а в виде интертекстуальности, т.е. в виде элементов одного текста в другом, с помощью чего автор обращается к чувствам и воспоминаниям, спрятанным глубоко в памяти читателей, а также самого автора. Данная интертекстуальность выполняет три функции. С одной стороны, она обостряет тематику обмана и насилия, присутствующую в описании общей атмосферы и в фабуле повести. С другой стороны, она углубляет надежду на справедливость, заложенную в мыслях и щью данной интертекстуальности Чехов подчеркивавысказываниях героев. А в финале повести с помо- ет, что кроме справедливости есть еще милосердие.

Ключевые слова

J. Kristeva, intertextuality, Easter, Bible, A.P. Chekhov, Ю. Кристева, интертекстуальность, Пасха, Библия, А.П. Чехов

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Липке ШтефанТомский государственный университетаспирант кафедры истории русской и зарубежной литературыstephanlipkesj@rambler.ru
Всего: 1

Ссылки

Simmons E. Chekhov. A Biography. London, 1963.
Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. М., 1974-1983. Т. 10.
Кристева Ю. Текст романа // Избранные труды: разрушение поэтики. М., 2004. С. 395-593.
Kristeva J. Someprinciplesforthehumanismofthe twenty-first century. URL: http://www.kristeva.fr/assisi2011_en.html (дата обращения: 27.06.2014).
Кристева Ю. Разрушение поэтики // Избранные труды: разрушение поэтики. М., 2004. С. 5-30.
Swift M.S. Biblical Subtexts and Religious Themes in Works of Anton Chekhov. New York, 2004.
FreiseM. Die Prosa Cechovs. Eine Untersuchung im Ausgang von Einzelanalysen. Amsterdam - Atlanta, GA, 1997.
Набоков В.В. Лекции по русской литературе. М., 1998. С. 317-370.
Dock S. Julia Kristeva, un espoir pour la pensee, une promesse de liberte. URL: http://www.huffingtonpost.fr/samuel-dock/julia-kristevaphilosophie_b_4672955.html (дата обращения: 27.06.2014).
Собенников А.С. «Между есть Бог и нет Бога..» (о религиозно-философских традициях в творчестве А.П. Чехова). Иркутск, 1997.
Швагрукова Е.В. Творчество А.П. Чехова в «Лекциях по русской литературе» В.В. Набокова // Чехов и время. Томск, 2011. С. 214-226.
Паперный З.С. А.П. Чехов. Очерк творчества. 2-е изд., доп. М., 1960.
RayfieldD. Understanding Chekhov. Madison, Wisconsin, 1999.
 Интертекстуальность в повести А.П. Чехова «В овраге» и функции библейских текстов | Вестн. Том. гос. ун-та. 2015. № 390.

Интертекстуальность в повести А.П. Чехова «В овраге» и функции библейских текстов | Вестн. Том. гос. ун-та. 2015. № 390.