Образы римских стоиков в творчестве В.И. Модестова | Вестн. Том. гос. ун-та. 2015. № 400.

Образы римских стоиков в творчестве В.И. Модестова

Делается попытка рассмотреть трактовки и аллюзии В.И. Модестова в его оценке стоического наследия. Проанализированы работы ученого, посвященные образам Сенеки и Марка Аврелия. Несмотря на некоторые противоречия их идей, В.И. Модестов вдохновляется этими римскими стоиками. Автор приходит к заключению, что В.И. Модестов, рассматривая примечательные стороны учения и жизни этих римских стоиков, актуализирует проблему духовных скреп российского общества в условиях модернизации 70-80-х гг. XIX в.

Images of the Roman Stoics in the works of V.I. Modestov.pdf Василий Иванович Модестов (1839-1907 гг.) - один из основоположников русской исторической науки об Античности. Закончив Санкт-Петербургский университет и получив степень магистра, он в 1864-1867 гг. преподавал в Новороссийском университете в Одессе. С 1867 по 1868 г. работал в Казанском университете, защитив здесь докторскую диссертацию «Римская письменность в период царей» (1868). После небольшого перерыва В.И Модестов в Киеве параллельно читает лекции в местном университете и духовной академии. В 1878-1879 гг. становится профессором Петербургской духовной академии, а в 1886-1889 гг. - Петербургского университета. В 1889-1893 - профессор Новороссийского университета, позже уезжает в Италию, где посвятил себя изучению местной истории и занялся археологической деятельностью [1]. Круг его интеллектуальных интересов всегда был связан с классической древностью, не обошел он своим вниманием и представителей позднего стоицизма, к трудам которых обратился в серии просветительско-публици-стических очерков [2]. Первым в поле зрения В.И. Моде-стова попал воспитатель Нерона и один из крупнейших представителей позднего стоицизма римский ритор Луций Анней Сенека Младший. В 1872 г. в обстановке нарастающего духовного и социального брожения В.И. Модестов выступает на торжественном акте Университета Св. Владимира в Киеве с речью, посвященной Сенеке и его письмам к Луцилию. Думается, такой выбор историка не был случайным. Письма к Луцилию представляют собой одно из его лучших философских произведений. В них Сенека выступил одновременно и как крупный мыслитель, и как блестящий мастер художественного слога, представивший интересный и оригинальный образец римской эпистологра-фии I в. н. э. Известно, что Сенека это произведение пишет в условиях напряженной социально-политической обстановки. Деятельность императора Нерона, направленная на укрепление власти, вызывала отрицательную реакцию со стороны сенатской аристократии и все более и более обостряла отношения с сенатом. Борьба тирана с сенатской, в том числе стоической оппозицией [3], постоянные политические пертурбации, нестабильность экономической жизни - все это составляло питательную среду для размышлений о моральных и правовых нормах поведения человека. Письма написаны в уже на закате жизни Сенеки, по-видимому, между 60-64 гг. [4. С. 12]. Однако это лишь предположение, точное время написания писем не установлено. Собрание писем к Луцилию состоит из 124 писем, образующих 20 книг, но некоторые свидетельства древних авторов позволяют предполагать, что их было больше [5. С. 85]. В речи В. И. Модестова Сенека предстает идеалом нравственности античной древности. Обращаясь к тексту этих писем, В. И. Модестов замечает, что, несмотря на нравственное падение римского общества эпохи Сенеки, идеям этого стоика присущи особая глубина и интенсивность исканий, они имеют огромный духовный потенциал. Однако историк находит, что позднеримский стоицизм не способен вдохнуть жизнь и возродить общество того времени. Являясь представителем школьной традиции Стои, Сенека считал «добродетель достоянием людей высшей науки и высшего понимания, людей мудрых, философов», которых, как известно, было всегда мало [6. С. 12]. Но главный изъян стоицизма В.И. Модестов усматривал даже не в этом, а в его отвержении «самых естественных чувств человеческой природы» [Там же. С. 21]. Между тем его современникам требовалось нечто иное. «Не гордой, не высокомерной борьбы с судьбой и своей природой требовала наболевшая душа человека: она искала успокоения, утешения, надежды» [Там же. С. 22]. В.И. Модестов был убежден, что обрести утешение можно лишь в христианстве. Такой взгляд на стоицизм вполне оправдан. Действительно, стоицизм, зародившись в эпоху Эллинизма на стыке Запада и Востока, в условиях ужасов войн, своим появлением означал философский переворот [7. С. 47]. Но способен был выстоять в эру социального хаоса лишь тот, кто следовал тропой углубленной саморефлексии, опираясь на собственный разум. Успокоением и утешением стоицизм мог наградить лишь тех, кто был готов рассчитывать только на себя. В. И. Модестов обладал незаурядным публицистическим дарованием, много и охотно сотрудничал с различными журналами, такими как «Исторический вестник», «Голос», «Новь», «Филологическое обозрение», «Наблюдатель». Именно в последнем был опубликован его историографический очерк «Марк Аврелий и новая религия», посвященный работе французского историка Э. Ренана «Марк Аврелий и конец античного мира» [8]. Анализируя философскую исповедь этого римского императора, известную под названием «Размышления», В. И. Модестов полагает, что они позволяют читателю «уйти на время от созерцания окружающей нас вакханалии диких и подлых страстей, беспрепятственно разыгрывающихся на наших глазах и в жизни и в печати, от созерцания постоянных оскорблений всего того, что до сих пор составляло лучшую веру и надежду, от этого оглушающего призыва к стадным чувствам нашей натуры, от этого прославления холопства, как гражданской доблести, от этого цинического отрицания прав человека на достойное существование» [8. 136]. Вполне оправданно усмотреть в этих строках аллюзии и параллели с реалиями России конца XIX в. В.И. Модестов увидел в Марке Аврелии вдохновляющий образ «философа на троне», источающего свет «в удушающей атмосфере современной ему российской действительности, заставляющего задуматься «над высшими задачами и целями человеческого существования» [8. 140]. В. И. Модестов не скрывает, что испытывает пиетет перед императором и видит в нем идеального правителя древности. «Бывают на свете, - пишет он, - государи, одушевленные высокими идеями и добрыми стремлениями, но эти идеи и стремления не приносят ожидаемых плодов не только по стечению неблагоприятных обстоятельств, но и потому, что сами государи обладали недостаточно твердым характером или стремление их сделать добро было поверхностно и не составляло свойства их души, не было для них целью жизни, а было, наверно, для них случайным обстоятельством. О Марке Аврелии нельзя сказать ничего подобного» [Там же. С. 141]. Анализируя «Размышления» императора, В.И. Модестов обращает внимание на гуманистическое начало его философии. Мысли Аврелия пронизаны уважением к людям, строгостью к собственным деяниям, постоянным императивом долга. Император не находит ценными ни пустую славу, ни материальные блага, устремляясь к идеалам добра, справедливости, терпения, мужественного человеколюбия, возвышаясь до христианского самоотвержения и прощения врага [Там же]. Российский исследователь XIX в. видит в «Размышлениях» не просто классический текст античной литературы: он убежден, что это вершина мудрости античного сознания, готового принять христианство. Сердечная исповедь философа-императора осуществлялась как душевный порыв во имя требований разума, во имя достоинства человеческой природы, «чувствующей в себе потребность самосовершенствования, приближения к Божеству» [8. С. 141]. Не случайно он уподобляет их «Исповеди» Блаженного Августина [Там же. С. 142]. В содержании удивительного текста «Размышлений» историк обнаруживает не сухие и формально изложенные мысли о нравственности, а императивы поведения и мысли, выстраданные в процессе напряженной внутренней роботы. «Душевные порывы» Марка Аврелия естественны и, по мысли В.И. Модестова, перед нами просвещённый властитель, желающий исполнить свое земное предназначение. «Эти возвышенные правила жизни, - отмечает он, - правила чистоты и святости помыслов не заключают в себе ничего догматического, ничего такого, что говорило бы о их внешнем, не зависящем от развития человеческого разума существования. Они - плод человеческой мысли и изучения, плод человеческой мудрости» [Там же]. В.И. Модестов замечает, что значение этих открытий увеличивается кратно, если отдавать отчет в том, что их автор - человек, в чьих руках в течение почти двух десятилетий находились судьбы мира «История не представляет другого примера государя, который был бы не только просвещенным человеком своего времени, но и живым образцом нравственной чистоты, неусыпного стремления к совершенству на пути идеальной добродетели» [8. С. 143]. Возникает, однако, резонный вопрос: почему появление столь неординарного властителя, мудреца на троне, словно бы воплотившего в себе платоновский идеал эталонного правителя, не спасло Римскую империю от гибели? Почему появление такого человека было не столько знаком возрождения, сколько предтечей катастрофы, словно она была подготовлена его правлением? В этом, по мнению историка, состоит уникальность исторической ситуации II в. н. э. и периода императорства Марка Аврелия. «Мы воочию видим, как мало обнаруживают влияния на ход судеб человечества отдельные личности, как неумолимо в общественной жизни действие исторического закона и как самые мудрые люди, не понимая этого закона, действуют наперекор ему и тем как бы ускоряют его шествие или, по крайней мере, делают это шествие более бурным и решительным» [8. С. 144]. Очерченный В.И. Модестовым образ римского императора благостен и окружен ореолом добродетелей. Он мудр, справедлив, гуманен. Предмет общей любви, одновременно допустивший гонения на христиан. Пытаясь оправдать кумира, историк полагает, что он, Марк Аврелий не был инициатором гонений, ведь этот политический курс достался ему в наследство. Римский император продолжал политику побуждения уважения к закону и государству. «Политика эта требовала поддержания старых римских традиций, требовала водворения спокойствия в провинциях, требовала, наконец, строгого исполнения предписаний закона и правительственных распоряжений, как иначе и не может быть в государстве благоустроенном» [Там же. С. 145]. И вот здесь, на наш взгляд, обозначена непростая проблема соотнесенности личности и государства. Каким бы мудрецом правитель ни был, государство любой момент может подчинить себе самую добродетельную личность, заставляя ее совершать бесчеловечные деяния. Возможно, именно поэтому нельзя полностью оправдать Марка Аврелия, как это делает Э. Ренан. «Марк Аврелий не был двигателем гонений, - пишет В.И. Модестов, - он, по всей вероятности, не одобрял обнаруживавшейся временами жестокости к этому населению со стороны местных властей; но он ее терпел, допускал, не ограничивал законодательным актом, хотя, быть может, и стремился к смягчению ее на практике» [Там же. С. 147]. Такая позиция В. И. Модестова обусловлена либеральными убеждениями историка и неприемлемостью современного ему курса государственной власти, которая, заметим, пыталась путем преобразований приглушить социальные антагонизмы российской действительности. В этом отношении примечательно рассуждение, связанное с характеристикой эпох упадка империй. «Никакое государство не в состоянии выдерживать возрастающее оскудение жизненных сил, на какое осуждает его систематическое уклонение от участия в его жизни многочисленного класса граждан, не желающих иметь ничего общего с его учреждениями, деятельностью и заботами» [8. С. 148]. Возможно, Модестов не усматривал аналогии между гонимыми Марком Аврелием древними христианами и притесняемым населением российской империи. Однако исторические параллели вполне очевидны. Очевидно, позднеримский стоицизм в компоненте его нравственного содержания представлял собой, по мнению Модестова, узкое по социальной подоплеке учение, не имея шансов на нравственный переворот. «Ряд представителей стоицизма, - пишет Модестов, - не мог быть многочисленным, ибо никогда масса общества не была способна заниматься метафизическими тонкостями, убедительно говорящими разуму, но не действующими на чувство и воображение» [Там же. С. 152]. В «Лекциях по истории римской литературы», ставших «единственным для того времени опытом обобщения научной истории римской литературы на русском языке», В.И. Модестов анализирует литературное и философское наследие Сенеки [9. С. 177]. Оценивая личность и творчество этого римского философа, он заключает: Сенека принадлежит «к замечательнейшим явлением в истории человеческого развития и заслуживает внимательного изучения и как человек, и как писатель» [10. С. 602]. При всех недостатках Сенека является первостепенным писателем римской литературы. Едва ли кто из латинских писателей после Цицерона и Вергилия пользовался «как среди современников, так и в отдалённом потомстве такою славой имел столь громкое имя, как Сенека» [Там же]. В. И. Модестов пытается оградить личность и творчество Сенеки от некорректных оценок, полагая, что «стремление чернить замечательных людей, произносить суждение об их общественном, ученом и литературном значении на основании дошедших до нас сплетней о частной жизни человека, это стремление без сомнения, одно из печальнейших явлений нашей литературной жизни и очевидное свидетельство недостаточности нашего общественного и литературного развития» [10. С. 603]. Он переносит акцент с внешней критики работ на их философские идеи, отмечая их созвучность христианской нравственности. Это делает Сенеку популярным и в последующие эпохи. Его взгляды в дискурсе нравственных императивов поведения, оценка Сенеки светилами европейской образованности «утвердили за римским философом то высокое место в нравственной философии, которое у него не может отнять и наше время, равнодушное ко всякой, а тем более к нравственной философии» [Там же. С. 630]. Вчитываясь в фрагменты римского стоика, проникаешься убеждением в его близости не только к христианской этике. «Если высокая душа чужда волнений, - пишет Сенека, - пренебрегает всем, словно все для нее ничтожно, если ей смешны наши страхи и стремления, -значит, ею движет небесная власть. Ничто столь великое не может существовать без поддержки божества. И выходит, что большей своей частью эта душа принадлежит тому миру, откуда снизошла» [11. С. 92]. Однако первое впечатление обманчиво. Христианство в его религиозной философии пронизано верой в сверхъестественные проявления Бога, оно иррационально и зиждется на уповании на небесную милость, в то время как философия Сенеки и этика стоицизма, в сущности, рациональна и утилитарна. Главная установка стоического мудреца - стремление к безмятежности и непоколебимой уверенности в самом себе. Мудрый счастлив потому, что не зависит от других, не ожидая милости ни от судьбы, ни от людей. Он «превосходит бога: тот избавлен от страха благодаря природе, а этот - благодаря себе самому» [10. С. 53]. Сенека рационалист, он призывает любить разум, поскольку только эта любовь даст «оружие против жесточайших испытаний» [11. С. 142]. Наверное, можно найти сентенции Сенеки, в которых близость христианству будет более очевидной. И все же перед нами не религиозный философ эпохи патристики или более позднего времени; перед нами рационально мыслящий римский философ-стоик, не ведающий понятия Бога и ничего не подозревающий о спасении души. Довершает стоическую тематику в творчестве В.И. Модестова статья «Эпикуреизм и современный интерес к нему» [12]. В ней нет анализа стоических идей, однако общая характеристика эллинистической философии высвечивает моменты авторской интерпретации философских школ эпохи древности. Как отмечает В.И. Модестов, в новых исторических условиях требовалась новая философия, которая «должна была дать человеку средство стоять на ногах среди общего крушения прежних основ гражданской жизни и, если можно, доставить ему внутреннее счастье» [Там же]. Приведенная характеристика, как и предыдущие, служит основанием для вывода, что в своей оценке философии эллинизма и стоицизма в частности В.И. Модестов исходил из интенций, порожденных нравственным духом современной ему эпохи. 70-80 гг. XIX в. с натиском народнического экстремизма, «колотящего брожения» и изменения всех сторон общественной жизни, составили целую эпоху. Эти процессы порождали нестабильность, угрожая традиционным моральным скрепам общества. Это заставляло просветителей, подобных В.И. Модесто-ву, обращаться к созвучным эпохам минувшего в поисках актуальных примеров, которые могли побудить российское общество к поиску иных основ общежития и нравственного поведения. Обращение к образам стоиков в интерпретации В. И. Модестова неотделимо от их связи с христианством. И Сенека, и Марк Аврелий как представители римского стоицизма связаны с новой для древнего мира религией. Они олицетворяют вершину античной мудрости, готовой принять христианство, и все же они находятся в другой исторической и культурной плоскости. Сенека не знает личного Бога, он далек от мистики ранних христиан, а Марк Аврелий выступает их гонителем. Стоицизм направляет усилия своих адептов к нравственному совершенствованию, но по причине крайнего рационализма и индивидуалистической направленности неприемлем для общества, готового принять иррациональность постулатов христианства. Однако несовпадения, нестыковки учения стоиков и принципов христианства не мешают В. И. Модестову восхищаться образами античных мудрецов, призывая к этому современников.

Ключевые слова

В.И. Модестов, Марк Аврелий, Сенека, стоицизм, этика, античная литература, христианство, V.I. Modestov, Marcus Aurelius, Seneca, stoicism, ethics, ancient literature, Christianity

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Салимгареев Максим ВладимировичКазанский технологический университетканд. ист. наук, доцент кафедры гуманитарных дисциплинmsalimga.dis@gmail.com
Всего: 1

Ссылки

Дроздов Н. Памяти проф. В.И. Модестова. Очерк жизни и ученой деятельности его // Труды Киевской духовной академии. 1907. № 6. С. 217-274.
Салимгареев М.В. Осмысление стоического наследия профессиональным сообществом гуманитариев-обществоведов во второй половине XIX - начале XX в. // Сообщество историков высшей школы России: научная практика и образовательная миссия : Всерос. науч. конф. Казань, 13-14 октября 2009. Казань : Казанский государственный университет, 2009. С. 277-280.
Кочеров С.Н. Стоическая оппозиция в римском сенате (Опыт морального сопротивления тирании) // Античность и раннее средневековье. Социально-политические и этнокультурные процессы : межвуз. сб. науч. тр. Н. Новгород : НГП И им. М. Горького, 1991. С. 78-93.
Краснов П.Л. Анней Сенека, его жизнь и философская деятельность. (Серия «Жизнь замечательных людей. Биографическая б-ка Ф. Павленкова»). СПб., 1895. 77 с.
Кузнецова Т.И. «Письма к Луцилию» Сенеки-философа // Античная эпистолография. Очерки. М. : Наука, 1967. С. 81-112.
Модестов В.И. Философ Сенека и его письма к Луцилию. Киев, 1872. 38 с.
Жигунин В.Д. Древность и ее место в историческом процессе (Пять лекций в Самаре). Самара : Самар. ун-т, 1996. 69 с.
Модестов В.И. Марк Аврелий и новая религия // Наблюдатель. 1882. № 3-4. С. 107-133.
Шофман А.С. В.И. Модестов как историк Античности // История и историки. Историографический ежегодник. 1975. М. : Наука, 1978. С. 173-190.
Модестов В.И. Лекции по истории римской литературы. СПб., 1888. 490 с.
Сенека Луций Анней. Нравственные письма к Луцилию. М. : Наука, 1977. 384 с.
Модестов В.И. Эпикуреизм и современный интерес к нему // Русская мысль. 1890. № 3. С. 41-57.
 Образы римских стоиков в творчестве В.И. Модестова | Вестн. Том. гос. ун-та. 2015. № 400.

Образы римских стоиков в творчестве В.И. Модестова | Вестн. Том. гос. ун-та. 2015. № 400.