Мотивы тишины и музыки в рассказе А. Платонова «Невозможное» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2016. № 402.

Мотивы тишины и музыки в рассказе А. Платонова «Невозможное»

Раннее творчество Платонова представляет собой пространство творческих экспериментов, где писатель пытается выработать собственное отношение к миру. Создание утопических моделей переустройства Вселенной и в то же время недоверие к своему собственному утопизму проявляется уже в его первых рассказах, где многие мотивы приобретают противоположный смысл в пределах одного текста. В статье данное положение проводится на примере мотивов тишины и музыки в рассказе «Невозможное» (1921). Оба мотива играют значимую роль в создании художественной картины мира и в поведенческой характеристике персонажей. Показано динамическое изменение семантики мотива тишины - от выражения того, что понятно без слов, до вынужденного молчания. Также неоднозначен в платоновском тексте и мотив музыки. С одной стороны, это музыка сфер, выражающая гармонию мира, с другой - музыка революции и борьбы, эту гармонию разрушающая. Оба мотива отражают один из основных конфликтов в сознании раннего Платонова - приятие мира либо борьбу с ним.

Motifs of silence and music in Platonov's "The Impossible".pdf В настоящее время исследователи уделяют большое внимание изучению мотивики творчества Платонова, куда входят мотивы тишины и музыки. Однако основным объектом исследования являются в данном случае романы писателя. Так, роману «Счастливая Москва» посвящены статьи Л. Фоменко «Краски и звуки "Счастливой Москвы"» [1] и В. Серафимовой «Образ музыки в романе» [2], роману «Чевенгур» -статья Н.М. Малыгиной «Роман Платонова как мо-тивная структура» [3], статья Н. Брагиной «Роман "Чевенгур", прочитанный глазами музыканта» [4]. Эта тема также освещается в общих работах по поэтике произведений Платонова. В исследованиях ученых используются различные подходы к теме музыки у Платонова. Работы Л. Фоменко [1], К.А. Баршта [5] основаны на функциональном анализе, тогда как работы А.В. Храмых [6], В. Серафимовой [2], Н. Брагиной [4] - на структурном с выявлением в композиционном строении произведений Платонова симфонической, хоральной основы. В качестве основных приемов отмечаются приемы полифонии и контрапункта. Мотив тишины рассматривается исследователями главным образом как оппозиция музыке, звуку. Например, в статье Л. Фоменко [1] показано постепенное движение от музыки к молчанию в романе «Счастливая Москва». К.А. Баршт [5] в своей монографии помещает безмолвие в семантический ряд «симфония, песня, гул, безмолвие». Молчание как самостоятельное явление рассматривает в статье «Молчание и речь у Андрея Платонова» А. Дырдин [7], связывая его с эсхатологической идеей и с традицией молчальничества в русской религиозной культуре. Предметом исследования в нашей статье являются мотивы тишины и музыки в раннем рассказе Платонова «Невозможное» (1921), который еще не анализировался с этой точки зрения. Для творчества Платонова в наибольшей степени применима характеристика мотива, данная Б. Н. Путиловым: «Каждый мотив обладает устойчивым набором значений, отчасти заложенных в него генетически, отчасти явившихся в процессе долгой исторической жизни. Одни значения лежат словно бы на поверхности. Легко обнаруживают себя, другие спрятаны в глубине. Значения могут сталкиваться, "мешать" одно другому, но могут и взаимодействовать, дополнять одно другое, создавая своеобразный семантический полифонизм» [8. С. 84]. Раннее творчество Платонова представляет собой пространство творческих экспериментов, где писатель пытается выработать собственное отношение к миру, найти свой художественный язык. Создание утопических моделей переустройства Вселенной и в то же время недоверие к своему собственному утопизму проявляется уже в его первых рассказах, где многие мотивы приобретают разный смысл даже в пределах одного текста. Примером могут служить мотивы тишины и музыки, находящиеся в динамических взаимоотношениях. В рассказе «Невозможное», где автор пытается встроить архетипическую модель эрос и танатос в мессианский сюжет преображения мира, тишина имеет концептуальное значение, связанное с поисками ответа на вопрос о взаимодействии человека и Вселенной. Мотив тишины возникает в нескольких сюжетных ситуациях. В одной из них я-рассказчик наблюдает красоту тихой утренней природы: «На востоке в нежном невыразимом свете горела одна пышная последняя голубая звезда, и на нее неслись и неслись без ветра, в великой утренней тишине, неуловимые, почти несуществующие облака. Далекий город не начинал еще греметь. Это был час полета облаков и тихого света. Я узнал тогда, что полная тишина есть вселенская музыка, и слушать ее можно без конца, и позабыть жить» [9. С. 190] (далее рассказ цитируется по этому изданию с указанием страниц в скобках после цитаты). В данном фрагменте мотив тишины выражает духовную связь героя-повествователя с миром, возникающую в краткий миг восторженного порыва души. Тишина выступает признаком открывшегося герою знания как первочувства, невыразимого словами. Важным здесь является особое, экстатическое состояние героя, позволяющее ему ощутить эту связь. Тема экстаза в произведениях Платонова 1920-1930-х гг. рассмотрена в статье Е.Н. Проскуриной «Эмоциональные ландшафты прозы А. Платонова», где прослеживается динамика внутренних ощущений персонажей и, в частности, отмечается, что «у героев "Невозможного" экстатическое состояние проявляется через самозабвение, возникающее в ситуации один на один с миром, что приоткрывает им тайну мира» [10. С. 333]. Мотив музыки оказывается в данном случае тождествен мотиву тишины: «полная тишина есть вселенская музыка». Тишина и вселенская, природная музыка, сливаясь в одно, находятся в оппозиции к звукам гремящего города: «Далекий город не начинал еще греметь» (190). Оппозиция тишина / звук соотносится в данном случае с противопоставлением природа / город. В этой связи важной в рассказе является категория времени. Время, соответствующее состоянию тишины мира, - раннее утро. День же принадлежит городу: это время труда, громких звуков урбанистической музыки. Урбанистическая тема связана в рассказе с идеей принципиальной непознаваемости мира, которая не дает платоновскому герою душевного успокоения, примирения с наличествующей реальностью. Не случайно экстатическое слияние героя с миром сразу же разрушается внезапной мыслью о свете как об энергии, «которой можно напитать и спасти человечество, и вывести его на путь борьбы с этой вселенной, и победить ее, сделать человеческой обителью» (191). Невозможность вместить в себя все многообразие и сложность мироздания рождает в герое желание адаптировать мир под себя, встроить в границы своего разума, сделав более удобным и понятным. Так формируется один из ведущих сюжетов ранней прозы Платонова -«восстания на вселенную» (подробно см.: [11-14]). Утопическая линия сюжета реализуется через введение второго главного персонажа - друга героя. В этом образе привычный для Платонова тип изобретателя, деятеля-утописта, сочетается с типом «печального и ласкового странника» (193) - человека, который был «радостный, простой и совсем родной земле» (190). Мотив тишины актуализирует одну из душевных граней данного персонажа, связанную, как и у рассказчика, с его «кровной связью с миром», что дает возможность показать их внутреннюю близость: «Мы стояли очарованные и почти плакали от восторга» (190). Внутренние ощущения одного отражаются в чувствах другого, рождая общую для обоих идею о свете как о спасительной энергии для человечества. В тексте это слияние чувств и мыслей отображается через динамику личных местоимений. Первоначально рассказчик использует местоимение Я, тем самым отделяя себя от другого («Я узнал тогда, что полная тишина есть вселенская музыка» (190). Но ниже Я сменяется на Мы: «Мы все поняли», «У нас обоих родилась мысль». Таким образом, семантика мотива тишины расширяется в рассказе внесением в него синергетиче-ского компонента, генерирующего слияние мыслей и эмоций персонажей. Синергизм усиливается в дальнейшем движении сюжета с появлением героини: «Все трое мы ничего не говорили, и это молчание нам было легко. Так и должно быть. Есть моменты, когда человек с человеком сливаются в одно своими сокровенными душами, и тогда бывает экстаз. Только через другую душу можно увидеть весь мир, а не через одну свою. Мы сидели тем грозным осенним вечером в ласковой маленькой комнате, полной света и музыки далекого рояля (кто-то играл в соседней квартире)» (193-194). В связи с этим эпизодом стоит обратить внимание на различие семантики тишины и молчания. Тишина, по определению М. Эпштейна, - это «естественное состояние беззвучия в отсутствие разговора» [15. С. 179], не требующее предмета речи. Молчание же является продолжением разговора и делит с ним «ин-тенциональную обращенность сознания на что-то» [Там же. С. 180]. Таким образом, молчание тесно связано с человеческими взаимоотношениями и «предполагает выполнение речевого действия» [16. С. 418]. В цитированном эпизоде молчание персонажей - это не отсутствие звуков, речи, а состояние беззвучия, т. е. проявление тишины. У персонажей нет необходимости в речи. Они находятся в слиянии с миром и друг другом. Образуется то единение, которое в рассказах Платонова никак не достичь человеческому разуму и не выразить словами. Здесь тишина семантически тождественна умиротворению, чему подыгрывает обстановка «ласковой маленькой комнаты, полной света» (194). Внешнее же пространство изображено как «чужое» - это «грозный осенний вечер», где «замерла тьма» (194). Светлая тихая комната и темный внешний мир образуют значимую для Платонова оппозицию «человеческого» и «нечеловеческого», своего и чужого как чуждого. Однако очень скоро тишина трансформируется в молчание, причем в неудобное, смущенное молчание. Разрушение внутреннего единения персонажей происходит по причине зарождения у второго героя любовного чувства. Находясь рядом с незнакомой девушкой, он «не знал, зачем пришел и о чем говорить» (194). Такое молчание оказывается красноречивее всяких слов, но одновременно выражает невозможность полноты понимания людьми друг друга. Конфликт слова и молчания как проявление «невозможного» становится основным в следующем эпизоде рассказа, где невысказанность чувств оказывается препятствием для понимания другого. Грубые материальные слова, как и материальное тело человека, противопоставляются невыразимому духовному миру: «Я люблю, - сказал он тихо. О, знаю, - ее хочу! Но не такую. Я не дотронусь до нее. Ни губы, ни груди мне не нужны. Я хочу поцеловать ее душу... Нет, тут ничего невозможно. Этого нельзя сказать. Слово сделано для удобства. Я не знаю, как сказать, и никто никогда ничего про это не скажет ни словом, ни музыкой, ни песней. Это можно иметь, но нельзя об этом рассказать» (195). Отношение Платонова к слову как способу отображения действительности можно проследить на примере его ранней публицистической статьи «Пролетарская поэзия» (1921). Выделяя три элемента слова (идея, образ, звук), он пишет о том, что слово без любого из них «получится бледное, сумрачное и будет только неясным образом явления, которым оно сотворено. А слово и так очень глухое эхо действительности» [17. С. 165] (курсив мой. - А.Б.). Осознание неполноты человеческого языка для выражения тончайших нюансов внутреннего мира рождает в героях Платонова чувство тоски, граничащей с безысходностью. В итоге душевный конфликт приводит одного из них к смерти, влечение к которой возникает от невыносимости и невыразимости любви к героине. Изображение его смерти сопровождается мотивом тишины: «Он сел и тихо заговорил . Он лег на пол, положил голову на дрова и сразу весь померк. Он лежал померкший и мирный. ... в нем замерло сердце от любви» (195). В этом эпизоде смерть предстает в красках смирения, успокоения, варьирующих мотивный инвариант. Эмоционально с этим эпизодом контрастирует финальная часть рассказа, где не желающий смириться со смертью друга я-повествователь пытается найти научное объяснение любви, бессмертию, постичь тайну «невозможного». Но эта проблема выходит за тематические рамки нашей работы. Как и тишина, музыка в рассказе Платонова наделена разными значениями. С одной стороны, это гремящая музыка цивилизации, с другой - «звуковое самовыражение сокровенной гармонии мира» [18. С. 83], «свидетельство пульсации ритма Вселенной» [5. С. 149]. В плане психологической характеристики героя слышание музыки сфер маркирует его внутреннее созвучие с мирозданием. Именно эта модальность мотива музыки доминирует в платоновском тексте. Любопытно в этой связи обращение писателя к знаковой для революционного времени фигуре Бетховена, музыка которого воспринималась главным образом как музыка борьбы: «Он [Бетховен] любит борьбу, он чувствует глубокую радость борьбы при всем сознании тех бедствий и тех лишений, которые она с собой несет. И приятие борьбы - вот та основная особенность, вот та атмосфера, которой проникнута музыка Бетховена в главных ее частях» [19. С. 4]. Тема борьбы в творчестве Бетховена становится одной из главных и для Платонова. В своей статье «Горький и его "На дне"» (1921) он характеризует Бетховена как определенный тип человека: «Бетховен борется, одолевает, уничтожает вселенную, сметает её из своего взора и сердца, чтобы остаться одному или только с любимыми; для него (и для всех богов) мир нестерпим, потому что он распылен, и каждая пылинка поражена от этого сознанием, а такое сознание рождает любовь» [17. С. 199]. Тем самым, имя Бетховена встраивается в ряд платоновских «деятелей-утопистов» (термин Е. Яблокова [20. С. 195]). Связь персонажа этого типа и музыки Бетховена отмечает Н.В. Корниенко: «Музыка Бетховена сопровождает у Платонова всех его "новых людей"» [21. С. 115-116]. Показательно, что для внутренней характеристики второго героя «Невозможного» Платонов избирает не «героические» опусы Бетховена, а произведение, наиболее рельефно высвечивающее доминанту его образа, - «Лунную сонату», которая приводит его «в исступление»: «Больше всего он любил Лунную сонату Бетховена. И если он всегда жил, как пьяный и безумный, то после Лунной сонаты он уходил в странствие и пропадал по неделям» (191). «Лунное» начало («Но больше света и звезд он любил луну» (191), «Луна делала его лучшим и безумным» (191)) служит свидетельством его душевной подвижности, соотносящейся со способностью проникновения в тайны мира. Как отмечает М. Элиаде, «через мифы и символы, связанные с Луной, человек проникает в таинственную связь между временем, рождением, смертью и воскресением, сексуальностью, плодородием, дождем, растительным миром, и так далее. Мир уже не есть непроницаемая масса объектов, произвольно соединенных вместе, но живой космос, упорядоченный и полный смысла» [22. С. 144]. Таким образом, безумие и исступленность в характеристике второго героя рассказа перетекают в платоновское семантическое поле «сокровенности», делая его (героя) предтечей «сокровенного человека», в котором интуиция главенствует над рассудком. В связи с бетховенской темой в рассказе возникают пересечения с идеями Ницше. «Бетховену играют тимпаны и кимвалы дионисийского празднества», -пишет в монографии «Музыка и музыкальная мифология в творчестве русских поэтов» Л. Л. Гевер [23. С. 34]. Знакомство Платонова с философией Ницше упоминается многими исследователями, ее отзвуки можно встретить и в публицистике, и в художественном творчестве писателя. В ницшеанском контексте образ второго героя в «Невозможном» приобретает статус носителя дионисийского начала: «Через минуту мы шли уже по улицам, и он, светящийся так, что видны лужи, был смешон и жалок. И встречные люди останавливались и удивлялись. В первый раз по земле, по грязной улице скучного, злого города шел светлый и светящийся человек. В первый раз человек полюбил другого человека; и другой, ясный и мучительный мир, вонзился в этот - и завязалась короткая радостная борьба между любовью и жизнью. Жизнь есть свет в физическом смысле, и этот свет уходил из моего друга, чтобы могло в него войти другое» (194). - Ср. у Ницше: «Под чарами Диониса не только вновь смыкается союз человека с человеком: сама отчуждённая, враждебная или порабощённая природа снова празднует праздник примирения со своим блудным сыном - человеком» [24. С. 62]. В диони-сийском семантическом ключе прочитывается и смерть влюбленного героя, для которого любовь стала «ослепительной победой»: победой его замершего сердца над жизнью - «ненужной маленькой возможностью». Можно заключить, что, сталкиваясь друг с другом, «лунность» и дионисийство в характере данного героя создают полифонический эффект, усложняя проблематику рассказа и оставляя открытой проблему «невозможного». Мы попытались проследить разноплановые семантические проекции мотивов тишины и музыки в рассказе А. Платонова «Невозможное». На персонажном уровне эти два мотива маркируют образы платоновских героев, вмещающих в себя интуитивное и деятельное начала, соединяющих типы мечтателя и демиурга. На метафизическом плане наличие оппозици- мящей вселенной отражает один из основных кон-онных подходов к миру как сокровенному простран- фликтов в сознании раннего Платонова: «Мир должен ству тишины и одновременно необорудованной гре- воскреснуть или взорваться» (193).

Ключевые слова

ранняя проза А.П. Платонова, художественная картина мира, мотив, персонаж, музыка, тишина, early prose of Platonov, story "The Impossible", motif, music, silence

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Борисова Алиса БорисовнаИнститут филологии Сибирского отделения Российской академии наук (Новосибирск)аспирант сектора литературоведенияborisovaab88@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Фоменко Л. Краски и звуки «Счастливой Москвы» // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М. : ИМЛИ РАН, 1999. Вып. 3. С. 176-185.
Серафимова В. Образ музыки в романе // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М. : ИМЛИ РАН, 1999. Вып. 3. С. 273-276.
Малыгина Н.М. Роман Платонова как мотивная структура // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М. : ИМЛИ РАН, 1999. Вып. 3. С. 212-222.
Брагина Н. Роман «Чевенгур», прочитанный глазами музыканта // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М.: ИМЛИ РАН, 2005. Вып. 6.
Баршт К. А. Поэтика прозы Андрея Платонова. СПб., 2000.
Храмых А.В. Принцип музыкальности в поэтике А. Платонова (1918-1926 годы) : дис.. канд. филол. наук. Петрозаводск, 2014.
Дырдин А. Молчание и речь у Андрея Платонова. URL: http://platonov.lib.ru/AP/dyrdin2.html
Путилов Б.Н. Веселовский и проблема фольклорного мотива // Наследие Александра Веселовского. Исследования и материалы. СПб., 1992. С. 84.
Платонов А.П. Сочинения. Т. 1 : 1918-1927, кн. 1 : Рассказы. Стихотворения. М. : ИМЛИ РАН, 2004.
Проскурина Е.Н. Эмоциональные ландшафты прозы А. Платонова // Критика и семиотика. 2015. № 1. С. 329-339.
Хрящева Н.П. «Кипящая Вселенная» Андрея Платонова: Динамика образотворчества и миропостижения. Екатеринбург ; Стерлитамак, 1998.
Проскурина Е.Н., Хрящева Н.П. Рецептивный план сюжета А. Платонова «восстание на вселенную». Ч.1. // Материалы к словарю сюжетов и мотивов русской литературы. Вып. 6. Интерпретация художественного произведения: сюжет и мотив : сб. науч. тр. Новосибирск: Изд-во Новосиб. гос. ун-та, 2004. С. 209-230.
Проскурина Е.Н., Хрящева Н.П. Рецептивный план сюжета А. Платонова «восстание на вселенную» // Материалы к словарю сюжетов и мотивов русской литературы. Вып. 7 : Тема, сюжет, мотив в лирике и эпосе : сборник научных трудов. Новосибирск, 2006. Ч. 2. С. 236266.
Проскурина Е.Н. Фаустиана Андрея Платонова (на материале прозы 1920-1930-х годов). М. : Новый Хронограф, 2015.
Эпштейн М. Слово и молчание. Метафизика русской литературы. М. : Высшая школа, 2006.
Арутюнова Н.Д. Феномен молчания // Язык о языке / под ред. Н.Д. Арутюновой. М., 2000.
Платонов А. П. Сочинения. Т. 1 : 1918-1927, кн. 2 : Статьи. М. : ИМЛИ РАН, 2004.
Малыгина Н.М. Эстетика Андрея Платонова. Иркутск : Изд-во Иркут. ун-та, 1985.
Луначарский А.В. Бетховен и современность // Красная газета. Л., 1927. № 63. С. 4. URL: http://lunacharsky.newgod.su/lib/v-mire-muzyki/bethoven-i-sovremennost
Яблоков Е. «О типологии персонажей А. Платонова» // «Страна философов» Андрея Платонова: проблемы творчества. М. : ИМЛИ РАН, 1994. Вып. 1. С. 194-203.
Корниенко Н.В. Песенно-музыкальные сюжеты у Платонова (Литературные и иные контексты) // Творчество Андрея Платонова. Исследования и материалы. СПб. : Наука, 2004. Кн. 3. С. 93-120.
Элиаде М. Мифы. Сновидения. Мистерии. М. : Рефл-бук, 1996.
Гевер Л.Л. Музыка и музыкальная мифология в творчестве русских поэтов. М. : ИНДРИК, 2001.
Ницше Фр. Рождение трагедии из духа музыки // Фр. Ницше. Сочинения : в 2 т. М. : Мысль, 1996. Т. 1.
 Мотивы тишины и музыки в рассказе А. Платонова «Невозможное» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2016. № 402.

Мотивы тишины и музыки в рассказе А. Платонова «Невозможное» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2016. № 402.