Диалог И. А. Гончарова с В.Г. Бенедиктовым (образ моря во «Фрегате "Паллада"») | Вестн. Том. гос. ун-та. 2016. № 404.

Диалог И. А. Гончарова с В.Г. Бенедиктовым (образ моря во «Фрегате "Паллада"»)

Рассматривается вопрос о роли романтических традиций в книге путевых очерков И. А. Гончарова «Фрегат "Паллада"». Материалом исследования послужил диалог писателя с поэтом В.Г. Бенедиктовым, развернувшийся на страницах «Фрегата «Паллада» и поэтических посланий романтика вокруг содержания и поэтики образа моря.

Dialogue between I.A. Goncharov and V.G. Benediktov (the image ofthe sea in The Frigate Pallada).pdf В художественном мире И. А. Гончарова, отличающемся эпической полнотой реального изображения картин русской жизни и глубоким постижением духовных основ национального характера, важную роль играют мотивы и образы, имеющие большую традицию в романтическом искусстве. Таков образ моря (морской стихии), получивший в романтической поэзии значение символа духовной раскрепощенности и свободы. Исследователи творчества Гончарова указали на глубокую и диалектически сложную связь реалистической эстетики писателя с романтизмом [1. С. 304316; 2. С. 34-39; 3. С. 197-214; 4. С. 3-24; 5. С. 18-81]. Автор целого ряда стихотворений 1830-х гг., выполненных в романтическом ключе («Отрывок», «Тоска и радость», «Романс» и др.), Гончаров в 1840-е гг. активно включился в полемику с романтизмом, не отрицая при этом значения его нравственно-этических и художественных открытий. Размышляя над процессами духовного развития современного общества, Гончаров наделяет главных героев всех трех своих романов - Адуева, Обломова и Райского - романтическими чертами. Объективная позиция в изображении героев романтического типа открывала возможность показать ограниченность романтического понимания жизни, вступавшего в противоречия с требованиями реальной действительности, и в то же время акцентировать важность и потребность идеалов, утверждать гуманистический пафос, в высшей степени свойственный романтическому искусству. В книге «Фрегат "Паллада"», написанной в 1856 г., Гончаров поставил важнейшие проблемы общественного, нравственно-этического содержания современной жизни и рассмотрел их в широком философском аспекте [5. С. 45-53, 135-138, 144-147; 6. С. 4-56], что в свою очередь предопределило включение в процесс авторского осмысления мотивов и образов, имевших глубокую, многообразную и богатую разработку в творчестве романтиков. При описании моря во «Фрегате "Паллада"» повествователь называет имена романтиков - поэтов и прозаиков: Байрона, А.С. Пушкина, В.Г. Бенедиктова1, А.Н. Майкова, А.А. Бестужева-Марлинского, Ф. Купера, Ф. Марриета. Творчество каждого из этих писателей в контексте изучения «Фрегата "Паллада"» может быть предметом специального исследования. В данной статье материалом для анализа проблемы романтических традиций в художественном живописании Гончарова послужил диалог писателя-реалиста с поэтом-романтиком В. Г. Бенедиктовым. Выбор поэзии Бенедиктова, в частности стихотворений, посвященных морской теме, объясняются репрезентативностью эстетики и его творческой манеры как романтического поэта, унаследовавшего опыт европейской и русской романтической поэзии и хронологически завершающего период расцвета романтизма в России [8. С. 92-103; 9. С. 24-32]. Гончарова с Бенедиктовым связывали дружеские отношения с момента их знакомства в 1836 г. Поэт и переводчик Бенедиктов был желанным и постоянным гостем майковского кружка, сотрудником журнала «Подснежник» и альманаха «Лунные ночи». Гончаров относился к творчеству своего товарища с большим вниманием. Он нередко защищал поэта от нападок В. Г. Белинского, который видел в Бенедиктове поэта «второго литературного ряда», подражателя гения Пушкина, эпигона романтизма [10. С. 360-370]. В мемуарных «Заметках о личности Белинского» (1880) Гончаров дает оценку Бенедиктову и его творчеству: «Вычурность некоторых стихотворений, в самом деле, поразительная при таланте и уме Бенедиктова, делала его каким-то будто личным врагом Белинского. Зная лично Бенедиктова как умного, симпатичного и честного человека, я пробовал иногда спорить с Белинским, объяснял обилием фантазии натяжки и преувеличения во многих стихотворениях, - указывал, наконец, на мастерство стиха и проч.» [11. С. 82]. В 1838 г. Бенедиктов пишет стихотворение «Море», показательное с точки зрения следования поэта за своими предшественниками в разработке морской темы и образа моря. Сравнение стихотворения с одноименной элегией В. А. Жуковского показывает, что стихотворение Бенедиктова написано по мотивам «Моря» Жуковского, что проявилось в лири-ко-философском характере авторской концепции и в поэтике произведения, основанной на антитезе, организующей хронотоп, цвет, звук, размер стиха, ритм. «Обилие фантазии» Бенедиктова проявилось в богатстве, порой излишестве, способов выражения поэтом романтической концепции философии природы. Таким образом, стихотворение Бенедиктова, кон-таминировавшее опыты романтиков в разработке мотивов и образов морской стихии, могло быть для Гончарова в определенном смысле эталонным, а сам поэт воспринимался как достойный представитель избранного круга поэтов, писавших о море. Тем значительнее представляется созданный Гончаровым и Бенедиктовым вокруг книги «Фрегат "Паллада"» морской метатекст. Два стихотворения Бенедиктова - послания поэта «И. А. Гончарову (перед кругосветным его путешествием) «И оснащен и замыслами полный.» (опубликовано после возвращения Гончарова из путешествия в 1856 г.) и «И.А. Гончарову» («Недавно, странник кругосветный.» 1858), обрамляют «морской текст» в книге Гончарова, в частности, ее третью часть («Плавание в Атлантических тропиках»), прямо адресованную поэту: «Письмо к В.Г. Бенедиктову». Она открывается обращением к Бенедиктову: «В поэтическом и дружеском напутствовании вы указали мне, Владимир Григорьевич, обогнуть земной шар. Я не обогнул еще и четверти, а между тем мне захотелось уже побеседовать с вами на необъятной дали, среди воли, на рубеже Атлантического, Южнополярного и Индийского морей, когда вокруг все спит, кроме вахтенного офицера, меня и океана. Мне хочется проверить, так ли далеко "слышен сердечный голос", как предсказали вы?» [7. С. 101]. Так начинается разговор о море и искусстве его живописания. Гончаров как бы дискуссионно ставит проблему «поэзии» и способов ее воссоздания в современной литературе, имея в виду романтиков и реалистов, с тем, чтобы далее в главе развернуть свое толкование понимание этого «синтеза»: «Где искать поэзии? Одно анализировано, изучено и утратило прелесть тайны, другое прискучило, третье оказалось ребячеством. Куда же делась поэзия и что делать поэту? Он как будто остался за штатом. Надеть ли поэзию, как праздничный кафтан, на современную идею или по-прежнему скитаться с ней в родимых полях и лесах, смотреть на луну, нюхать розы, слушать соловьев или, наконец, идти с нею сюда, под эти жаркие небеса? Научите» [Там же. С. 102]. Ответом Бенедиктова на книгу Гончарова было его послание «И.А. Гончарову «Недавно, странник кругосветный... » 1858), в котором поэт, вернувшийся из поездки по горной Швейцарии и восхитившийся ее красотой (горы сравнимы в воображении поэта только с морем - «тронул море лишь слегка» [12. С. 157]), дает удивительно точную и полную характеристику художественной манеры Гончарова-мариниста. Бенедиктов отмечает эпическую полноту картин («Все отразилось под размахом разумно-ловкого пера»), тонкость и точность в передаче вечно меняющейся водной стихии («Все переломы, перегибы»), поэтические антитезы («живое веянье пассата и всемертвя-щий знойный штиль»), масштабность хронотопа - от моря до неба («всплеснулись к небу эти волны»), богатство цветовой палитры («. снежной пенясь белизной», «море золотом горит»)2. Диалектичное отношение Гончарова к романтической эстетике в полной мере проявилось в характере понимания им содержания и поэтики образа моря, создаваемого в третьей части «Фрегата "Паллада"». Образ моря в книге Гончарова, как и у романтиков, включен, наряду с другими образами (неба, облаков, звезд, ночи и пр.), в единую модель природы. Переписка с Бенедиктовым о содержании «конкретного» художественного образа становится стартовой площадкой для дискуссии по важным эстетическим проблемам. Полемическая позиция Гончарова начинается уже во второй части книги: «Мне хотелось познакомиться с океаном. Я уже от поэтов знал, что он "безбрежен, мрачен, угрюм, беспределен, неизмерим и неукротим" "Где же он неукротим?" - думал я опять. Могуч, мрачен - гм! посмотрим, посмотрим» [7. С. 123]. В третьей части в диалоге с Бенедиктовым спор перерастает в дискуссию по важнейшему вопросу эстетики - о критерии прекрасного в искусстве. Гончаров возражает против романтического понимания прекрасного как исключительного, «праздничного и поразительного» [Там же]. На предполагаемый вопрос романтика: «Ну, что море, что небо? какие краски? Как всходит и заходит заря? как сияют ночи? Все прекрасно - не правда ли?», Гончаров дает развернутое рассуждение, смысл которого заключается в утверждении красоты в обыкновенном и ежедневном: «А позвольте спросить: разве есть что-нибудь не прекрасное в природе? Отыщите в сердце искру любви к ней, подавленную гранитными городами, сном при свете солнечном и беготней в сумраке и при свете ламп, раздуйте ее и тогда попробуйте выкинуть из картины какую-нибудь некрасивую местность. По крайней мере со мной, а с вами, конечно, и подавно, всегда так было: когда фальшивые и ненормальные явления и ощущения освобождали душу хоть на время от своего ига, когда глаза, привыкшие к стройности улиц и зданий, на минуту, случайно, падали на первый болотный луг, на крутой обрыв берега, всматривались в чащу соснового леса с песчаной почвой: как полюбишь каждую кочку, песчаный косогор и поросшую мелким кустарником рытвину» [7. С. 139]. Выводом, закрепляющим принципы реалистической эстетики, становится предложение Гончарова Бенедиктову искать красоту, разлитую в близком окружающем мире: «Нужно ли вам поэзии, ярких особенностей природы - не ходите за ними под тропики: рисуйте небо везде, где его увидите, рисуйте с торцовой мостовой Невского проспекта, когда солнце, излив огонь и блеск на крыши домов, протечет через Аничков и Полицейский мосты, медленно опустится за Чекуши . Сознайтесь, что и Мурино, и острова хороши тогда, хорош и Финский залив, как зеркало в богатой раме: и там блестят, играя, жемчуг, изумруды.» [Там же. С. 104]. Рисуемый на фоне этого размышления пейзаж, в который включено и море, носит подчеркнуто прозаический характер: «Вот морская карта: она вся испещрена чертами, точками, стрелками и надписями. Каждый день во всякое время смотрел я на небо, на солнце, на море - и вот мы уже в 14° широты, а небо все такое же, как у нас Лучи теряют свою жгучую силу на море. Кроме того, палубу смачивали водой и над головой натягивали тент » [Там же]. Гончаров прибегает к игре-шутке, снижая патетику стилистическим симбиозом пушкинского стиха с описанием прозаических обстоятельств: «22 января Л. А. П, штурманский офицер, за утренним чаем сказал: "Поздравляю: сегодня в восьмом часу мы пересекли северный тропик". - "А я ночью озяб", -заметил я. "Как так?" - "Так, взял да и озяб: видно, кто-нибудь из нас охладел, или я, или тропики". Я лежал легко одетый под самым люком, а "ночной зефир струил эфир" прямо на меня» [7. С. 103]. Подтверждением значимости для Гончарова развития принципов реалистической эстетики служит письмо писателя к другу И. И. Льховскому, отправившемуся в путешествие после Гончарова. В письме (1859) писатель призывает Льховского описывать увиденное правдоподобно, без романтического преувеличения: «Вы смотрите умно и самостоятельно, не увлекаясь, не ставя себе в обязанность подводить свое впечатление под готовые и воспетые красоты. Это мне очень нравится: хорошо, если бы Вы провели этот тон в Ваших записках и осветили всё взглядом простого, не настроенного на лад ума и воображения..» [14. С. 268]. Однако полемика с романтиками - это лишь одна сторона позиции Гончарова. Другая связана с восхищением писателя «чутким поэтическим чувством» [7. С. 124] романтиков, их устремленностью к идеалу. Диалогичность, присущая художественному мироощущению Гончарова, распространяется не только на романтиков, но и на реалистов, теряющих порой в своей приверженности к прозе свойственное романтизму умение удивляться и восхищаться чудесным в мире: « стыдимся этих чудес, торопливо стараемся разоблачить чудо от всякой поэзии, боясь, чтоб нас не заподозрили в вере в чудо или младенческим влечением к нему: мы выросли и оттого предпочитаем скучать и быть скучными» [Там же. С. 101]. В плане глубокого интереса и симпатии Гончарова к романтизму следует указать на доброжелательный тон диалога с Бенедиктовым, источником которого были не только обстоятельства их личной дружбы, но более всего - «воображение и краски» [Там же], отличающие искусство поэта-романтика. Признанием ценности высокого пафоса романтиков и художественного совершенства их искусства завершается «Письмо к В. Г. Бенедиктову» - третья часть «Фрегата "Паллада"»: «Берегите же, любезный друг, свою лиру, свою палитру, свой роскошный, как эти небеса язык, язык богов, которым только и можно говорить о здешней природе, и спешите сюда, - а я винюсь в своем бессилии и умолкаю!» [Там же. С. 124]. Использование романтической поэтики во «Фрегате "Паллада"» обусловлено близостью нравственно-философской концепции Гончарова романтическим представлениям о природе и человеке. Наиболее ярко эта близость проявилась в изображении моря (морской стихии) как концепта, включающего в себя многообразные явлений природы и представляющего модель универсальной целостности мира. Не случайно море предстает в стихотворении Бенедиктова и во «Фрегате "Паллада"» центром панорамы, которая сравнивается с живописной картиной: «Лазурное море - зерцало природы / Безрамной картиной лежит предо мной» [12. С. 185]. И Гончаров называет морские пейзажи картинами, подобными полотнам изобразительного искусства: «Когда мы обогнули восточный берег острова и повернули к южному, нас ослепила великолепная и громадная картина (курсив автора. -К.П.), которая как будто поднималась из моря, заслонила собой и небо, и океан, одна из тех картин, которые видишь в панораме, на полотне, и не веришь, приписывая обольщению кисти» [7. С. 186]. Образ моря выступает у Гончарова, как и у поэтов-романтиков, в том числе и Бенедиктова, символом мироздания в его вечном движении. Созданию романтического ореола бесконечности и величия созданного Богом мира служит хронотоп. Море рисуется как беспредельная во времени и пространстве стихия. Подобно Бенедиктову («Отрадна, мила мне твоя бесконечность; / В тебе мне открыта красавица - вечность» [8. С. 185]), Гончаров постоянно упоминает о бескрайности просторов моря: «Не устанешь любоваться, глядя на роскошное сияние красок на необозримом окружающем нас поле вод» [7. С. 105]. Важнейшую роль, как и у романтиков3, играет цветовая гамма, богатством и разнообразием которой передается торжество и мощь сил природы. Именно с «открытия» повествователем цвета морской глади начинается создание образа моря по канве романтического узора: «Море. Здесь я в первый раз понял, что значит "синее" море, а до сих пор я знал об этом только от поэтов, в том числе и от вас. Синий цвет там, у нас, на севере - праздничный наряд моря. Там есть у него другие цвета, в Балтийском, например, желтый, в других морях зеленый, так называемый аквамаринный. Вот, наконец, я вижу и синее море, какого вы не видали никогда. Это не слегка сверху окрашенная вода, а густая яхонтовая масса, одинаково синяя на солнце и в тени. Не устаешь любоваться, глядя на роскошное сияние красок на необозримом окружающем нас поле вод» [Там же]. Затем последуют множественные зарисовки моря и неба над ним, включающие всякий раз яркую цветовую палитру, перекликающуюся с бенедиктовской: У В.Г. Бенедиктова У И. А. Гончарова Солнце в облаке играет, Запад пурпуром облит, Море солнца ожидает, Море золотом горит [12. С. 187]. «Океан в золоте или золото в океане.» [7. С. 121]. Входит в пурпурную спальню, Где раскинулась заря [Там же. С. 188]. «На западе еще золото и пурпур, а на востоке сверкают и блещут уже миллионы глаз» [Там же. С. 123]. Море злата не глотает, Отшибает блеск луча [Там же. С. 187]. Море - тихо, и блестит, Но под ясною улыбкой думу темную таит [8. С. 186]. «. этот блеск неба в его фантастическом неописанном уборе.» [Там же. С. 121]; «Через час солнце блистало по-прежнему.» [Там же. С. 116]. В основе изображения картин моря в книге Гончарова, как и в стихотворениях романтиков, лежит принцип антиномии, выражающий идею вечного движения как закона жизни. Море у Гончарова предстает в разных состояниях - бури и штиля, дня и ночи, утра и вечера4, но в любое время - оно живое. В описаниях пейзажей с морской бурей Гончаров, как и Бенедиктов, передает мощь взыгравшей стихии через сравнение волн со зверем (у Бенедиктова - с гигантом), усиливая динамичность картины богатством глагольных форм: В.Г. Бенедиктов И.А. Гончаров Вихорь! Взрыв! - Гигант проснулся, Встал из бездны мутный вал, Развернулся, расплеснулся, Закипел, заклокотал. Как боец, он озирает Взрытых волн степную ширь, Рыщет, пенится, сверкает -Среброглавый богатырь! [12. С. 187]. (курсив мой. - К. П. ) «Огромные холмы с белым гребнем, с воем толкая друг друга, встают, падают, опять встают, как будто толпа вдруг выпущенных на волю бешеных зверей дерется в остервенении, только брызги, как дым, поднимаются да стон носится в воздухе. Фрегат взберется на голову волны, дрогнет там на гребне, потом упадет на бок и начинает скользить с горы, спустившись на дно между двух бугров, выпрямится, но только затем, чтоб тяжело перевалиться на другой бок и лезть вновь на холм» [7. С. 76]. Образ моря получает глубокое философское наполнение благодаря включению человека в мир природы. На резком контрасте состояний моря основано развитие лирического действия в стихах романтиков. В прозе Гончарова антиномии штиля и бури соотносится с «философией покоя» (самопогружение, созерцание) и философией вечного движения, составляющих вместе основу духовной жизни человека. В книге очерков автор-повествователь описывает сон природы в традициях романтического представления, где природные объекты представлены в образе девы, возлюбленной: «Покой неба и моря - не мертвый и сонный покой: это покой как будто удовлетворенной страсти, в котором небо и море, отдыхая от ее сладостных мучений, любуются взаимно в объятиях друг друга. Солнце уходит, как осчастливленный любовник, оставивший долгий, задумчивый след счастья на любимом лице» [7. С. 121]. Тот же художественный прием встречается в стихотворении Бенедиктова: «И небеса и море дремлют, / И ночь, одеянную мглой, / Как деву смуглую объемлют / И обнялись между собой» [12. С. 187]. Развитие мотива покоя в книге Гончарова перекликается со стихами Бенедиктова: У В.Г. Бенедиктова У И. А. Гончарова Люблю твою тишь я: в ней царствует нега; На ясное, мирное лоно твое Смотрю я спокойно с печального брега, И бьется отраднее сердце мое [12. С. 186]. «Покойно, правда, было плавать в этом безмятежном царстве тепла и безмолвия» [7. С. 117]. И небеса и море дремлют, И ночь, одеянную мглой, Как деву смуглую объемлют И обнялись между собой [Там же. С. 187]. «Покой неба и моря - не мертвый и сонный покой: это покой как будто удовлетворенной страсти, в котором небо и море, отдыхая от ее сладостных мучений, любуются взаимно в объятиях друг друга. Солнце уходит, как осчастливленный любовник, оставивший долгий, задумчивый след счастья на любимом лице» [Там же. С. 121]. Однако залогом совершенствования могут быть только внутренняя неуспокоенность, вечное стремление к недостижимому совершенству, в чем жизнь человека уподобляется у Гончарова, как и романтиков, вечному движению морских волн. Гончаров развивает один из сокровеннейших мотивов романтической поэзии - мотив «невыразимого», связывая его с темой тайны божественного предопределения и красоты, непостижимой для человеческого разума: «Всё кажется, что среди тишины и живой, теплой мглы раздастся какой-нибудь таинственный и торжественный голос. Чего-то ждешь, о чем-то думаешь, что-то чувствуешь, чего ни определить, ни высказать не можешь. Только сердце трепещет от силы необъяснимого, страстного ощущения: даже нервам больно!» [7. С. 255]5. Передача сложного чувства причастности лирического героя поэтов-романтиков и повествователя «Фрегата "Паллада"» к природе, дающее ощущение покоя и одновременно драматического переживания отторженности от нее, невозможности постичь ее тайну, становится способом психологического анализа. Один из значимых факторов в создании пейзажей Гончарова связан с восприятием окружающего мира. При создании живописных пейзажей психологическое и поэтическое дополняют друг друга. Гончаров и Бенедиктов используют прием антропоморфизации6. Морская стихия у повествователя очерков олицетворена: «Огромные холмы с белым гребнем, с воем толкая друг друга, встают, падают, опять встают.» [7. С. 76]. Море (океан) воспринимается во «Фрегате "Паллада" как живое существо, обладающее своенравным характером. Повествователю хочется приблизиться к водной стихии, понять и разгадать ее: «Я целое утро не сходил с юта. Мне хотелось познакомиться с океаном» [7. С. 70]. В стихотворении «Море» стихии приписываются человеческие черты: море думает, мучается сном, хочет взреветь и т. д. Морская стихия оказывается родственной, близкой лирическому герою и повествователю. В стихотворении «Море» Бенедиктов обозначает стихию личным местоимением «ты», тем самым указывая на тесную связь и близость человеку: «О море! - ты дремлешь, ты сладко уснуло»; «Ты, море жизни, ты - Божье зерцало») [12. С. 188]. У Гончарова находим следующее: «И вот ты (курсив автора. - К.П.) морская даль!» [7. С. 121]. Психологизм морских пейзажей раскрывается в прямом разговоре повествователя с водной стихией. Спокойное состояние природы связано с моментом диалога: «Всё кажется, что среди тишины зреет в природе дума, огненные глаза сверкают сверху так выразительно и умно, внезапный, тихий всплеск воды как будто промолвился ответом на чей-то вопрос» [Там же. С. 103]. Эмоциональное состояние при восприятии моря влияет на внутренний мир и душу повествователя: «... кажется, душа повергается в такую торжественную и безотчетно сладкую думу, так поражается она картиной прекрасного, величественного покоя. Картина оковывает мысль и чувство » [Там же. С. 120]. Внутренний мир лирического героя Бенедиктова также раскрывается во взаимодействии с морем. Созерцание, погружение в стихию рождают в душе героя разнообразные чувства: «Смотрю я спокойно с печального брега, / И бьется отраднее сердце мое» [12. С. 186]; «Угрюмый, от берега прочь отхожу я» [Там же. С. 187]. Таким образом, психологический фактор становится одним из основных в создании живописных картин природы в книге путевых очерков «Фрегат "Паллада"» и в стихотворении «Море» Бенедиктова. Созерцание моря связывается с погружением в собственный внутренний мир, подвижный, отражающий процессуальность, переливы, переходы в настроении человека и морской стихии. Для повествования Гончарова характерно использование романтической стилистики: повышенная эмоциональность, риторические вопросы, восклицания, прямые обращения к природе («Чудес, поэзии!» [3. Т. 2. С. 71]; «Боже мой! Даром пропадают здесь эти ночи.» [7. С. 168]; «Море? И оно обыкновенно во всех своих видах» [Там же. С. 46]. Антиномичность образа моря как стихии вечного движения, обновления носит концептуальный характер и распространяется на все образы и мотивы, соприкасающиеся с темой морского путешествия. Таков повествователь - морской путешественник, «человек судьбы» [18. С. 89-118], в котором трезвое и реальное видение окружающего «взрывается» полетом творческой фантазии, уступая графическую точность рисунка «поэтическому чувству»: «На этом пламенно-золотом, необозримом поле лежат целые миры волшебных городов, зданий, башен, чудовищ, зверей -всё из облаков. Вот, смотрите, громада исполинской крепости рушится медленно, без шума; упал один бастион, за ним валится другой; там опустилась, подавляя собственный фундамент, высокая башня, и опять всё тихо отливается в форму горы, островов с лесами, с куполами. Не успело воображение воспринять этот рисунок, а он уже тает и распадается, и на место его тихо воздвигся откуда-то корабль и повис на воздушной почве; из огромной колесницы уже сложился стан исполинской женщины; плеча еще целы, а бока уже отпали, и вышла голова верблюда; на нее напирает и поглощает всё собою ряд солдат, несущихся целым строем. Изумленный глаз смотрит вокруг, не увидит ли руки, которая, играя, строит воздушные видения. Тихо, нежно и лениво ползут эти тонкие и прозрачные узоры в золотой атмосфере, как мечты тянутся в дремлющей душе, слагаясь в пленительные образы и разлагаясь опять, чтоб слиться в фантастической игре.» [7. С. 122]. Таким образом, изучение диалога И. А. Гончарова с В. Г. Бенедиктовым, развернувшегося на страницах «Фрегата "Паллады"», имеет важное значение для понимания глубинных связей русского писателя с романтизмом. Процесс утверждения реалистических принципов Гончаровым включал в себя творческое освоение художественного опыта романтического искусства. Развитие морского сюжета оказалось ключевым в содержании и поэтике Гончарова-мариниста. Образ морской стихии получит развитие в двух последующих после «Фрегата "Паллада"» романах, обогатив их содержание философским смыслом и поэзией, унаследованными Гончаровым от поэтов-романтиков, среди которых был и В. Г. Бенедиктов. ПРИМЕЧАНИЯ 1 «В этом расположении я выбрался из каюты, в которой просидел полторы суток, неблагосклонно взглянул на океан и, пробираясь в общую каюту, мысленно поверял эпитеты, данные ему Байроном, Пушкиным, Бенедиктовым и другими - "угрюмый, мрачный, могучий", и Фаддеевым - "сердитый". "Соленый, скучный, безобразный и однообразный!" - прибавил я к этому списку, сходя по трапу вниз, - заладил одно - и конца нет!"» [7. С. 82]. 2 К заключительному аккорду диалога Гончарова с Бенедиктовым на морскую тему можно отнести пометы писателя на подаренной ему книге [13]. На форзаце первого тома чернилами сделана надпись: «Ивану Александровичу Гончарову от душевно ему преданного автора». Пометы в первом и втором томах демонстрируют пристальный интерес Гончарова к пейзажным стихотворениям, имеющим отношение к морской теме. Гончаров отчеркивает линией название стихотворения «Кудри» (1835), в котором живость и обаяние молодой женщины сравниваются с красотой морских волн: Кудри, кудри золотые, Кудри пышные, густые -Юной прелести венец! Вами юноши пленялись И мольбы их выражались Стуком пламенных сердец, Но снедаемые взглядом, И доступны лишь ему, Вы ручным бесценным кладом Не далися никому: Появились, порезвились -И, как в море вод хрусталь, Ваши волны укатились В неизведанную даль! [13. С. 20]. В оглавлении отмечено стихотворение «Озеро» (1836), привлекшее внимание писателя, скорее всего, обращением к водной стихии. Образ озера в стихотворении Бенедиктова напрямую соотносится с образом моря: Я видел - синелась, шумела вода, -Далеко, далеко, не знаю куда, Катились все волны да волны [Там же. С. 40]. Бенедиктов называет озеро «пенистой влагой», говорит о том, что озеро воспитало в нем волю и отвагу. Поэт воспевает его красоту, отмечает влияние на свой внутренний мир: Нет, врезалось, озеро, в память ты мне! В твоей благодатной, святой тишине, В твоем бушеваньи угрюмом -Душа научилась кипеть и любить, И ныне летела бы ропот свой слить [Там же. С. 41]. 3 См. у Жуковского: «Лазурное море», «Ты льешься его светозарной лазурью», «Ласкаешь его облака золотые!» и т.д. [15. С. 25]. 4 «Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего солнца. Какие мягкие, нежащие глаз цвета небес и воды! Как ослепительно ярко блещет солнце и разнообразно играет лучами в воде! В ином месте пучина кипит золотом, там как будто горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные воды» [7. С. 297]. «Жар несносный; движения никакого, ни в воздухе, ни на море. Море - как зеркало, как ртуть: ни малейшей ряби. Вид пролива и обоих берегов поразителен под лучами утреннего солнца. Какие мягкие, нежащие глаз цвета небес и воды! Как ослепительно ярко блещет солнце и разнообразно играет лучами в воде! В ином месте пучина кипит золотом, там как будто горит масса раскаленных угольев: нельзя смотреть; а подальше, кругом до горизонта, распростерлась лазурная гладь. Глаз глубоко проникает в прозрачные воды. Земли нет: всё леса и сады, густые, как щетка. Деревья сошли с берега и теснятся в воду. За садами вдали видны высокие горы, но не обожженные и угрюмые, как в Африке, а все заросшие лесом» [Там же. С. 247]. «Вечер был лунный, море гладко как стекло; шкуна шла под малыми парами. У выхода из Фальсбея мы простились с Корсаковым надолго и пересели на шлюпку. Фосфорный блеск был так силен в воде, что весла черпали как будто растопленное серебро, в воздухе разливался запах морской влажности. Небо сквозь редкие облака слабо теплилось звездами, затмеваемыми лунным блеском. Половина залива ярко освещалась луной, другая таилась в тени» [Там же. С. 221]. «Ночь тиха; кругом, на чистом горизонте, резко отделялись черные силуэты пиков и лесов и ярко блистала зарница - вечное украшение небес в здешних местах. Прямо на голову текли лучи звезд, как серебряные нити. Но вода была лучше всего: весла с каждым ударом черпали чистейшее серебро, которое каскадом сыпалось и разбегалось искрами далеко вокруг шлюпки» [Там же. С. 260]. 5 См. у В. А. Жуковского: «Что движет твое необъятное лоно? / Чем дышит твоя напряженная грудь? / Иль тянет тебя из земныя неволи / Далекое, светлое небо к себе?» [15. С. 36]. Стоит заметить, что Жуковский и его художественное творчество волновали Гончарова с самого детства. А.П. Рыбасов, автор биографической книги о Гончарове, отмечает пристальный интерес молодого писателя к фигуре первого русского романтика: «В возрасте пятнадцати-шестнадцати лет Гончаров познакомился с сочинениями Жуковского. Под обаянием его (Жуковского. -К.П.) романтичной, "мечтательной, таинственной и нежной" поэзии находился некоторое время и Иван Гончаров» [16. С. 21]. 6 В книге «Вода и грёзы» Г. Башляр указывает на то, что «вода предстает перед нами как тотальное существо: у нее есть тело, душа, голос. Возможно, более, чем какая-либо иная стихия, вода есть цельная поэтическая реальность [17. С. 19].

Ключевые слова

Гончаров, Бенедиктов, романтизм, реализм, море, Goncharov, Benediktov, romanticism, realism, sea

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Павлович Кристина КонстантиновнаТомский государственный университет аспирант кафедры русской и зарубежной литературыpavlovitch.cristina@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Краснощекова Е.А. И.А. Гончаров и русский романтизм 20-30-х годов. М. : Изд-во АН СССР, 1975. Т. 34, № 4. Сер. лит. и яз.
Тихомиров В.Н. «Небывалый приток фантазии»: О романтической лексике в романе «Обрыв» // Русская речь. М., 1975. № 3.
Жилякова Э.М. И.А. Гончаров и В. Скотт (некоторые наблюдения) // Проблемы метода и жанра. Томск, 1986. Вып. 13.
Отрадин М.В. Проза И.А. Гончарова в литературном контексте. СПб. : Изд-во СПб. ун-та, 1994.
Краснощекова Е.А. Иван Александрович Гончаров: Мир творчества. СПб., 1997.
Васильева С. А. Философия истории в книге И.А. Гончарова «Фрегат "Паллада"» : дис.. канд. филол. наук. Тверь, 1998.
Гончаров И. А. Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. СПб. : Наука, 1997. Т. 2.
Гинзбург Л.Я. Из литературной истории Бенедиктова. Белинский и Бенедиктов // Поэтика : сб. статей. М. : Academia, 1927.
Гинзбург Л.Я. О месте и значении поэзии Бенедиктова в русской литературе // Бенедиктов. Стихотворения. Л. : Библиотека поэта, 1939.
Белинский В.Г. Полн. собр. соч. : в 4 т. М., 1953. Т. 1.
Гончаров И.А. Собр. соч. : в 8 т. М. : Правда, 1952.
Бенедиктов В.Г. Стихотворения. Л., 1939.
Бенедиктов В.Г. Стихотворения 1835-1842 : в 3 т. СПб., 1856.
Гончаров И.А. Собр. соч. : в 8 т. М. : ГИХЛ, 1952-1955. Т. 8.
Жуковский В.А. Полное собрание сочинений и писем : в 20 т. М., 1999-2009. Т. 2.
Рыбасов А.П. Гончаров И.А. (ЖЗЛ). М., 1957.
Башляр Г. Вода и грезы. Опыт о воображении материи / пер.с фр. Б.М. Скуратова. М. : Изд-во гуманитарной литературы, 1998.
Топоров В.Н. Эней - человек судьбы. М. : Радикс, 1993.
 Диалог И. А. Гончарова с В.Г. Бенедиктовым (образ моря во «Фрегате

Диалог И. А. Гончарова с В.Г. Бенедиктовым (образ моря во «Фрегате "Паллада"») | Вестн. Том. гос. ун-та. 2016. № 404.