Французская рецепция поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души»: Вторая мировая война - начало XXI в. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2018. № 428. DOI: 10.17223/15617793/428/3

Французская рецепция поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души»: Вторая мировая война - начало XXI в.

Исследуется специфика усвоения поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души» во Франции в период между Второй мировой войной и началом XXI в. Акцент при изучении восприятия произведения делается на критико-литературоведческой рецепции, рассматриваемой диахронически. Выделяются фазы повышенного интереса к произведению. Анализируются новые трактовки поэмы, оказавшиеся в распоряжении франкоязычного читателя во многом благодаря русским интерпретаторам. Приводится информация обо всех переводах произведения, вышедших в рассматриваемый период.

French reception of Gogol's Dead Souls: the Second World War - the beginning of the 21st century.pdf Скорбные годы Второй мировой войны не могли не сказаться на процессе проникновения «Мертвых душ» во французское культурное пространство; на этом «фронте» наблюдалось затишье1. После же окончания войны произошло то, что можно было назвать скачком интереса к гоголевской поэме (объяснявшимся во многом просоветским настроем французских левых сил). Появляются новые переводы: в 1945 г. - переводчика Николая Полтавцева [2, 3]; в 1946 г. - переводчика Ростислава Гофмана [4]; в 1952 г. - переводчиков Мадлен Эристовой-Чингисхан и Бориса де Шлецера [5]; в том же 1952 г. в Швейцарии выходит еще один новый перевод [6, 7], автора которого установить не удалось. Переиздаются старые: в 1948 г. - переводы Марка Семенова2 и Анри Монго3; в 1949 г. выпущено еще одно переиздание перевода А. Монго. Также в 1946 г. переиздается книга Б. де Шлецера «Гоголь» [8], выходит труд Модеста и Ростислава Гофманов «Гоголь, его жизнь и творчество» [9], который на самом деле «является переработкой книги Модеста Гофмана, изданной еще в 1934 г.» [10. С. 269]. Стоит отметить, что после Второй мировой войны и вплоть до юбилейного 1952 г., «когда внимание к Гоголю достигнет своей высшей точки, - мы насчитываем такое же число публикаций о Гоголе и переводов его произведений, как и за все двадцать лет, что отделяли Первую мировую войну от Второй» [Там же. C. 270]. Одним из основных ракурсов толкования «Мертвых душ» в этот период становится проведение параллели между поэмой и «Божественной комедией» Данте (ад, чистилище, рай). Такая трактовка, впервые дошедшая до французов в начале 1930-х гг. благодаря Монго [11. P. 481], получает все большее распространение. Ее мы находим и в предисловии к переводу поэмы, выполненном Н. Полтавцевым [2. P. 9], и у М. Гофмана в его «Истории русской литературы» [11. P. 183-184], и в его предисловии к переводу поэмы, сделанном его сыном Ростиславом [4. P. 13], и у Б. де Шлецера в предисловии к переводу 1952 г. [12. Partie III4], в котором он был соавтором. В упомянутой выше «Истории русской литературы» (1946) М. Гофман настойчиво проводит еще одну мысль: Гоголь был не самодостаточен, залогом его успеха являлся Пушкин. Так, он отмечает, что Гоголю было всего 27 лет, когда умер Пушкин, и «его гений, вместо того, чтобы продолжать раскрываться, начинает чудовищно убывать» [11. P. 182]. Достаточно только указать, продолжает автор, что за последние пятнадцать лет своей жизни он напишет меньше, чем за три года «под покровительством Пушкина» [11. P. 182]. Причем, по мнению М. Гофмана, это касалось не только количественной стороны, но и качественной. Если до смерти Пушкина, указывает критик, Гоголь каждый год привносил в литературу что-то новое, то в течение последних пятнадцати лет он «лишь будет трудиться над Мертвыми душами и погружаться все глубже и глубже в неразрешимость противоречий, возникавших на стыке его религиозных верований - мистических и аскетических - литературного пути, указанного Пушкиным» [Ibid.]. Не исключено, что формированию у М. Гофмана такого отношения к Гоголю способствовала и статья Г.Л. Лозинского «Пушкин и Гоголь ("Евгений Онегин" и "Мертвые души")» [13], вышедшая в Париже на русском языке в феврале 1937 г. М. Гофман неоднократно проводит параллели между этими двумя произведениями, правда делает это (в отличие от Г.Л. Лозинского) с очевидным намерением продемонстрировать отсутствие у Гоголя творческой цельности. Дело доходит до того, что, сообщая французскому читателю о подсказке Гоголю Пушкиным сюжета поэмы, М. Гофман восклицает: «Как жаль, что он (Пушкин. - А.З.) сам не воспользовался этим сюжетом!» [11. P. 182]. И вот он уже строит такого рода предположения: «... Пушкин должно быть произнес в присутствии Гоголя - или даже адресовал ему лично - один дорогой для него афоризм: "Единый план Дантова «Ада» есть уже плод высокого гения"» [Ibid. P. 183]. Поэтому-то, заключает он, «Мертвые души» и «должны были быть написаны по образу и подобию. Божественной комедии» [Ibid.]. Хочется верить, что такие оценки и предположения выходили из-под пера критика не столько из неблагожелательного отношения к Гоголю, сколько из особой любви к Пушкину (М. Гофман был в первую очередь пушкинистом). Ведь когда он говорил о реализме (в этой работе он попытался дать этому явлению определение), и в частности о гоголевском реализме, его кажущаяся предубежденность в отношении автора «Мертвых душ» исчезала. Особый интерес в это время начинает приобретать литературоведческий подход, предпринятый Дмитрием Мережковским (перевод его книги «Гоголь и черт» стал доступен во Франции в 1939 г., но по объективным причинам не сразу получил должное внимание). Наряду с этим прослеживается тенденция к сопоставлению феноменов Гоголя и Достоевского; последним многие так восхищались во Франции, о Гоголе же знали только, как его зовут [14. P. 3]. Клод де Грев отмечает, что ни в 1930-е гг., ни даже перед Второй мировой войной о Гоголе нельзя было сказать того, что Ж.-Л. Бакес написал по поводу Достоевского: «Достоевский стал одним из тех авторов, которых должен был прочесть каждый претендующий на образованность молодой человек» (Цит. по: [10. С. 213]). В итоге получалось, что как в свое время Гоголь и Марк Шагал «продвигали» друг друга во Франции5, так и в данном случае оба автора способствовали друг другу (все же, в первую очередь Достоевский Гоголю) на пути дальнейшего проникновения в иноязычную культуру. И «Мертвые души» играли в этом одну из ключевых ролей. В 1948 г. выходит статья Жака Мадоля «Черт у Гоголя и у Достоевского» [19], в которой, как уже видно из названия, связующим элементом становится демоническое начало. Его, это начало, автор видит, например, уже в самом факте незаконченности «Мертвых душ» и «Братьев Карамазовых». Демоническое присутствует и в главном герое поэмы, Чичикове, «посредственном персонаже который великолепно умеет воспользоваться посредственностью других» [Ibid.], и воспользоваться не во благо. К тому же, как обращает внимание Ж. Мадоль, информация о нем противоречива: «Мы не совсем понимаем, откуда он взялся и дело, которым он занимается, выглядит подозрительным» [Ibid.]. Чичикова критик отождествляет - как уже не раз это делали другие исследователи6 - с самим автором поэмы. Корни этого демонического у Чичикова и, соответственно, у Гоголя «берут свое начало в той тоске, скуке, аккумулировавшейся в душах из-за монотонного безграничного пространства (в котором они пребывали. - А.З.)» [Ibid.]. Это та самая тоска, скука, указывает Ж. Мадоль, которая «уносит тройку, так приходящуюся по душе Чичикову.» [Ibid.]. Сцена с тройкой как бы является мостиком к демоническому у Достоевского в его «Братьях Карамазовых» - Ж. Мадоль отсылает нас здесь к речи прокурора, в которой слышатся гоголевские строки [21. Т. 10. С. 206]. Более масштабной работой в подобном ключе стала книга еще одного7 русского эмигранта, богослова Павла Евдокимова «Гоголь и Достоевский, или сошествие во ад» (1961) [25]. Эта книга «шла в русле идей Д. Мережковского (а также, определенно, Василия Розанова [26. С. 41-176]. - А.З.), оспаривая их, осовременивая и тем самым проливая новый свет на творчество Гоголя в целом» [10. С. 353]. В лучших символистских традициях автор ставит под сомнение реализм Гоголя: «На самом деле Гоголь ничего не знает о русской действительности» [25. P. 152]. По его мнению, гоголевские типы не принадлежат ни к помещичьей, ни к чиновничьей среде России XIX в. «Это типы метафизические, которые существуют везде и всегда» [Ibid.]. Появляются они благодаря «неистовому скальпелю этого инфернального художника», который «отделяет живую плоть и создает персонажей, действующих на автомате8» [Ibid.]. Они, конечно, как выражается П. Евдокимов, «двигаются, но движения их отрывистые как у восковых фигурок. В его поэме не чувствуется никакого динамизма»9 [25. P. 152]. Все персонажи «Мертвых душ» - это существа, лишенные духовной материи, для них «душа человеческая - лишь безделица» [Ibid. P. 159]. При этом среди них (и не только) Чичиков, «окутанный таинственным ореолом» [Ibid. P. 160], стоит особняком: «После Портрета, Носа, Ревизора Гоголь представляет нам наиболее совершенное воплощение дьявола, поскольку оно наиболее неброско. Чичиков -Антихрист "во фраке наваринского дыма с пламенем"» [Ibidem]. Гоголь «видит указующий перст Судии» [Ibid. P. 161], хочет найти спасение, но не может. У Чичикова в его опустошенной душе, отмечает богослов, нет ничего, что бы привело к подлинному, искреннему обращению в веру, как это было в случае со Степаном Верховенским из Бесов. Достоевский любит своего героя; он как ангел хранитель «склоняется над старым бездельником, пробуждает его in extremis и, наконец, спасает его» [Ibid. P. 170]. У него был дар, подчеркивает П. Евдокимов, видеть образ Бога в каждом, даже падшем, человеке, понимать, что в силу милости Божией возрождение всегда возможно. У Гоголя, заявляет автор, все по-другому - смех его слишком язвительный, чтобы человек, оказываясь обращенным в прах, мог возродиться, как птица Феникс [Ibid.]. Однако, цитируя это сравнение, нельзя не привести и другой тезис П. Евдокимова: Достоевский - это «Гоголь, получивший искупление, освобожденный от своего страха, возвратившийся на землю после ужасного испытания смертью, дабы завершить предчувствия своей души. Без Гоголя Достоевский не мог бы существовать; без Гоголя его невозможно понять полностью» (Цит. по: [10. С. 356]). Говоря о проблемах, с которыми сталкивался Гоголь, богослов намекает на присутствие демонического в жизни самого писателя. В качестве иллюстрации он приводит строки одного из лирических отступлений поэмы: «Русь! Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи? Что пророчит сей необъятный простор?» Здесь, отмечает автор, чувствуется определенная торжественность, значительность у Гоголя, на какое-то мгновение его охватывает воодушевление, и вдруг он «уходит в себя, произнося загадочную фразу. Как-будто он слушает кого-то невидимого (курсив мой. -А.З.)» [25. P. 164]. Непреходящее значение Гоголя, по его мнению, заключалось в точном определении Противника; «убедительнее всех он доказал существование Зла, его безусловное присутствие» [Ibid. P. 162]. Оно, существование зла, утверждает П. Евдокимов, означает, что гоголевский мир «Мертвых душ» ненастоящий, что где-то существует «мир Воскресших душ, мир Абсолютного Смысла» [Ibid. P. 163]. Первой же работой, в которой прозвучала мысль, одновременно охватывающая и демоническое у Гоголя, и основанную на этом связь с Достоевским, стали «Заметки о Жераре де Нервале и Николае Гоголе» (1946) [27] католического священника Жана Стейн-мана. Определяя поэму как «тесное соединение мощного символизма и отталкивающего (sordide. - А.З.) реализма»10, он именует Гоголя мастером карикатуры, русским Домье, но Домье, не забывающем о Данте [Ibid. P. 339]. По его мнению, «Мертвые души» - это сошествие во ад, дьявол же у Гоголя кроется не в леденящем бесстрастии, а в его смехе [Ibid.]. При этом, отмечает Ж. Стейнман, Гоголь не показывает путь к спасению, Бог не явлен в поэме, а у дьявола развязаны руки [Ibid.]. Для еще одной характеристики «Мертвых душ» он прибегает к словам Андре Жида, которые, отмечает он, подходят для этой поэмы как ни для какой другой и которые были высказаны последним в свое время по отношению к Достоевскому: «Нет произведения искусства без пособничества дьявола» [Ibid. P. 342]. И делает он это не случайно: «Ад Достоевского, ад психологический, - по его мнению, -произошел из ада Гоголя. Гримасничающие персонажи Бесов - это сыновья Чичикова» [Ibid.]. Среди других работ в духе Д. Мережковского, в которых рассматривалась поэма, можно отметить труд Сержа Михельсона11 «Великие русские прозаики» (1946) [29]. Он, как и русский символист, называет Чичикова одной из ипостасей вечного и всеобщего зла и считает, что суть главной битвы Гоголя состоит в направлении зла против зла, обращении «демонического» смеха человека против демона. Отголоски Д. Мережковского можно услышать и у Андре Мазона [30], и у Андре Моруа [31]. Но если первый в итоге трактует поэму как «благотворную», поскольку она заставляла задуматься общество над тем, на что оно обычно закрывало глаза [30. P. 18], то второй считает, что «скрытое значение книги было достаточно мрачным: глупое, алчное, лицемерное человечество представало в ней проклятым, лишенным всякой надежды на отпущение своих грехов» (Цит. по: [10. С. 303]). Заметим, что последние две статьи [30, 31] вышли в 1952 г., в 100-летие со дня смерти писателя, закономерно вызвавшее к жизни множество работ о творчестве Гоголя, в которых трактовка «Мертвых душ» не ограничивалась использованием идей Д. Мережковского. Интерпретации Гоголя, которыми к этому времени уже оперировали во Франции, были удачно обобщены Эльзой Триоле12, подчеркивавшей допустимость всех их для постижения феномена автора «Мертвых душ». В соответствии с ее видением понимание становится возможным: «.между теми, кто считает Гоголя, - человека и писателя, - загадочным фанатиком, одержимым чертом; ... между теми, кто считает творчество Гоголя реалистическим, но, вместе с тем, отражающим эпоху в зеркале бессознательного; . между теми, кто считает гоголевский реализм сознательным приемом, призванным показать обществу его чудовищное лицо; . между теми, кто считает Гоголя сторонником реакционных славянофилов, человеком, связанным с николаевским режимом, церковью и крепостным рабством; . между теми, кто считает Гоголя - друга Пушкина, писателя, которым восхищались революционные демократы, - человеком, находящимся в постоянной борьбе с существующим режимом, крепостничеством, официальной церковью и т.д.» (Цит. по: [10. С. 307-308]). Сама Триоле по большей части считала Гоголя реалистическим писателем [32. Р. 8]. И, собственно, в этом, по ее мнению, заключалась неудача, которая постигла писателя со вторым томом поэмы: «Он (Гоголь. - А. З. ) сам говорил, что не умеет придумывать, не может описывать то, что плохо знает, что находится вне поля его зрения. Типов, которых он задумал изобразить во второй части, не было в природе», поэтому они плохо получились [Ibid.]. Тогда же, когда надо было описывать чиновничью и помещичью Россию (не обновленную Россию), у него это прекрасно получалось [33. P. 71]. «Мертвые души» Триоле определяла как «ужасное обличение николаевской России, наполненное любовью, восхищением и состраданием, которое автор испытывает к своей родине и своему народу...» [34. P. 10]. Оценки Гоголя как реалиста особенно часто в это время встречаются в коммунистической прессе, в Ce soir, L'Humanite, L 'humanite-dimanche. Например, вот что отмечает Жан Перюс: «Гоголь вскрывает законы мира, в котором предпринимательство и махинации оказываются тесно переплетены, он выявляет самую суть капиталистического общества: мир Дюкре, Жоановичей (sic)13, взяточников, мир, в котором загнивает правящий класс страны, а банда мошенников спекулирует "душами" своих соотечественников и продает их оптом и в розницу - друг другу и за границу» (Цит. по: [10. С. 304-305]). Похожий взгляд на Гоголя, хотя и не столь идеологически заостренный, обнаруживается в журналах Les Lettres frangaises, Europe, La Nouvelle critique, газете La pensee - органах печати, которые, как отмечает Клод де Грев, играли роль серьезного посредника, знакомившего французскую публику с тем, что происходило в это время в советской критике [10. С. 305]. Так, Виктория Ашер, будущий автор еще одного перевода поэмы, в специальном выпуске Europe, посвященном юбилею Гоголя, говоря о втором томе, отмечает: «.Реализм, который является неотъемлемой частью произведения, кажется, с трудом соотносится с теми идеями, которые Гоголь стремится впредь превозносить» [35. P. 59]. А вот в статье Рене Энцбюкле-ра «Гоголь» идеологический пафос, который отчетливо слышался у Ж. Перюса, возвращается - в стране, в которой исчезли «мертвые души», «народ сегодня знает, как и где посвятить себя делу на свободной советской земле!» [36. P. 104]. Воспользуемся моментом (юбилейной датой) и для того, чтобы осознать, что главное произведение Гоголя было отнюдь не во главе списка его наиболее востребованных творений во Франции. Тот же Ж. Перюс в номере L'Humanite от 5 марта 1952 г. [37] задавался вопросом: «Кто из читавших "Тараса Буль-бу" - самое популярное произведение классической русской литературы (курсив мой. - А.З.) - помнит, что его написал Гоголь, наименее известный из всех великих писателей русских!» (цит. по: [10. С. 287]). Та же мысль звучала в 1947 г. у Бутчика: «Наиболее часто переводимое и переиздаваемое произведение (во Франции. - А.З.) - это повесть Гоголя Тарас Бульба»14 [38. P. 12]. В 1953 г. выходит в свет перевод на французский язык книги Владимира Набокова «Николай Гоголь»15 [39], безусловно, представлявшей интерес для французов и отличавшейся, например, по мнению Клод де Грев, «особым поэтическим видением, свободой тона и изложения» [10. С. 352]. Схожую общую оценку книге дал и критик журнала Etudes [40. P. 421]. В главе, посвященной «Мертвым душам», французский читатель мог найти не только то, что он уже встречал у адептов Д. Мережковского, но и почувствовать то особое, о котором говорила Клод де Грев и объяснение которого, возможно, кроется в словах Сергея Залыгина, замечавшего, что книга В. Набокова - не что иное, как «его столкновение с Гоголем - своим антиподом» [41]. В конце 1950-х гг. выходят еще два перевода «Мертвых душ». Авторы переводов - Артюр Адамов (1956) [42] и Виктория Ашер (1957) [43, 44]. Следующий (и последний на сегодняшний день) французский перевод поэмы появится лишь почти спустя полвека, в течение которого, тем не менее, будет осуществляться переиздание уже имеющихся переводов «Мертвых душ». В 1960 г. тот же А. Адамов адаптирует свой перевод для театральной постановки «Мертвых душ». В целом являясь противником «адаптации романов для сцены» (так как «проза и театр имеют разные измерения» [45. P. 7]) - А. Адамов, тем не менее, решается на такой шаг по следующим двум причинам. Во-первых, заявляет он, «"Мертвые души" - это не роман, как указывает сам Гоголь, а поэма», и похождения Чичикова выходят за рамки романного жанра [Ibid.]. Это обстоятельство, замечает он, развязывало ему руки, и он выполнял перевод «языком XX века»; то, что получилось, он называет эпопеей [Ibid.]. Во-вторых, считает он, «Мертвые души», находясь на пересечении «острой социальной критики и поэзии, в большинстве случаев, обличающей не чужды тому театру, в котором мы сейчас больше всего нуждаемся: театру эпическому и критическому» [Ibid. P. 7-8]. Пьеса А. Адамова разделена на два действия, состоящих из семи и восьми картин соответственно. Первое действие по содержанию соответствует первым шести главам поэмы. Второе действие - главам VII-XI первого тома «Мертвых душ». При этом необходимо отметить, что в пятнадцатой (последней) картине встречаются и элементы второго тома - появление жандарма и приказ явиться к генерал-губернатору. Также важно указать, что сценическая версия пьесы А. Адамова (постановщиком был Роже Планшон) оказалась несколько короче (подробнее см.: [10. С. 339]). Понятно, что при адаптации поэмы нельзя было избежать серьезных смысловых потерь (особенно это касается лирической составляющей), тем не менее, такой тип проникновения произведения в иноязычное культурное пространство имеет большое значение, и прежде всего, стимулирующее. Слова Клод де Грев в этой связи придутся очень кстати: «Множество зрителей16 в Париже и Лионе познакомились тем самым с поэмой Гоголя в самой живой из возможных форм (курсив мой - А.З.)» [10. С. 342]. Постановка вызвала бурный отклик в прессе; почти все единодушно признавали ее незаурядность [46-49]. Отзывы были разнообразны: в авторе «Мертвых душ» видели реалиста [48]; сравнивали с Кафкой, которого считали единственным среди современников, кого можно было причислить к наследникам Гоголя [47]; находили в писателе то, что перекликалось с идеями Д. Мережковского [49]. Несмотря на в целом положительную оценку сценической версии А. Адамова, были и отзывы, выбивавшиеся из общего одобрительного хора, например: «Поэму Гоголя извращают. Пользуясь невежеством парижской публики, попирают и валяют в грязи дореволюционную Россию, и всех это прельщает» (цит. по: [10. С. 340]). Тем не менее можно сказать, что эта постановка имела успех и, безусловно, подогрела интерес к советской версии спектакля, которую в 1964 г. парижской публике представил МХАТ и которая вызвала более неоднозначные отклики [50-54]. Если не считать предисловия Эмиля Жерара-Гайи17 к переизданию перевода «Мертвых душ» Семенова, вышедшего в 1967 г. в издательстве Cercle du bibliophile18, где автор характеризует Гоголя как нра-вописателя, которому не чуждо при этом и поэтическое начало, следующим источником, содержащим значимую информацию о «Мертвых душах» стала биография Гоголя Анри Труайя19 «Гоголь»20 (1971) [58]. Эта книга явилась «настоящим событием во французской филологии и тем более в гоголеведении» [10. С. 369]. Содержание пространной главы, посвященной «Мертвым душам», это конгломерат идей, уже звучавших во Франции, скрепленных новой мыслью. Поэма, по его мнению, написана «по формуле плутовского романа», по той самой, по которой были созданы «Жиль Блас Лесажа и Иван Выжигин Бул-гарина» [58. P. 351-352] (формулировка, практически повторяющая слова Б. де Шлецера [8. P. 142]). «Гоголь также помышляет, конечно же, о Дон Кихоте Сервантеса и о Божественной комедии. И об Илиаде, и об Одиссеи», которые «вдохновляют его на творческий подвиг» [58. P. 352]. И чем больше он размышляет над своим сюжетом, отмечает автор, тем больше он проникает в его глубокий смысл (опять же, утверждение, сходное с мыслью Б. де Шлецера [8. P. 142]). Разницу между Чичиковым и героем типичного плутовского романа А. Труайя видит в качестве «товара», который интересует главного героя: «Если бы Чичиков довольствовался покупкой живых крепостных, оставляя в дураках своих продавцов, то он выглядел бы таким же жуликом, как и другие. Но покупая мертвых крепостных, он привносит нотку сверхъестественности в свое мошенничество» [58. P. 353]. И при этом, указывает А. Труайя, не характер героя определяет действие поэмы, а, напротив, «и чуть ли не независимо от воли автора», действие придает необычный оттенок характеру героя [Ibid.]. Отталкиваясь от признания Гоголя в одном из писем С.П. Шевыреву: «уже с давних пор только о том и хлопочу, чтобы после моего сочинения насмеялся вволю человек над чертом» [59. С. 293], А. Труайя замечает, что если Гоголь и думал о черте, создавая Чичикова, то о черте «очень своеобразном, о черте второстепенном, о черте низости и уюта» [58. Р. 353]. Главный герой, отмечает автор, - это не пылающий Люцифер, а его готовый на любую работу посланник, чистенький, заурядный «черт во фраке», которого не интересуют ни святые, ни убийцы; его клиентура -ничем не примечательные люди. В отличие от своего «наставника», указывает А. Труайя, он искушает смертных не ради удовольствия погубить их душу, а для того, чтобы извлечь некую личную выгоду от коммерческих сделок с ними. «Эти земные заботы свидетельствуют о принадлежности Чичикова к роду человеческому» [Ibid.]. В итоге автор определяет его как дьяволочеловека (дьявола - потому что он воплощает все, что есть низкого в человеке), называя его так по аналогии с Богочеловеком. Свои суждения А. Труайя подкрепляет обильным цитированием гоголевского текста; пространности его комментариев (в которых, безусловно, нуждались французы) могли бы позавидовать все предыдущие комментаторы. Из размышлений автора следует, что помимо демонического компонента в поэме присутствует и реалистическая составляющая: «Крепостная патриархальная дикость подготовила их (помещиков. -А. З. ) к мысли, что в человеке все продается: и тело, и душа» [Ibid. P. 355]. Но сурово Гоголь судит не только помещиков, замечает А. Труайя, но и простой народ. При этом, «бичуя людей, он никогда не критикует государственные учреждения. Крепостное право для него - это традиция уважаемая и полезная» [Ibid. P. 371372]. Однако, несмотря на такую свою позицию и, как отмечает А. Труайя, «независимо от него самого», Гоголь, «изображая животную глупость мужиков и патриархальное бесчувствие хозяев, выносит приговор государственному устройству России он, вопреки собственному желанию, придает своему произведению подрывной характер» [Ibid. P. 372]. В отличие от более ранних интерпретаторов, автор не столь четок в определении, кем же являются главные герои поэмы - типами, или индивидуумами, или еще кем-то21. Ратуя все же за индивидуумов, А. Труайя вносит некую двусмысленность: «Создавая эти типы (курсив мой. - А . З. ), Гоголь сумел наделить их такой плотью, что они предстали не какими-то бестелесными аллегорическими фигурами, а реальными индивидуумами со сложными, незастывшими характерами» [Ibid. P. 359]. Например, «Плюшкин - это не собирательный образ скряги, а конкретный человек, узнаваемый среди тысяч скряг» [Ibid.]. При этом, как отмечает автор, всех их объединяет одно общее свойство -души их мертвы. Полагаем, интересной для французского читателя должна была стать приведенная А. Труайя количественная оценка различных отступлений в поэме: «Подсчитано, что все отступления составляют восьмую часть первого тома, а чисто лирических отступлений - около десятка» [Ibid. P. 368]. Данная информация могла заставить читателя глубже задуматься над значением этих отступлений и побудить его к их более внимательному прочтению. Вторая часть «Мертвых душ», по мнению А. Труайя, основана на том, что Гоголь теоретически изложил в «Выбранных местах.», а именно, «что честность дает доход и ведет к довольству, а соблюдение библейских заповедей вознаграждается банковским счетом» [58. P. 551]. Положительные герои, отмечает автор, здесь слишком схематичны и скорее пробуждают в читателе тоску по пороку, нежели любовь к добродетели: «. именно кривляки и уродцы из первого тома книги, со всеми их человеческими недостатками, и кажутся нам живыми душами, в то время как почтенные чучела второго тома воспринимаются читателем как души мертвые» [Ibid. P. 552]. А. Труайя предполагает - основываясь, на том «что известно о плане произведения в целом», - что если бы Гоголю и удалось осуществить свой замысел, то все равно «чистилище и рай трилогии были бы лишь бледными ремесленными поделками по сравнению с великолепным адом, который нам остался» [Ibid.]. Пытаясь охарактеризовать «Мертвые души», автор находится в растерянности: «Эта книга, перегруженная деталями, многослойная по своему замыслу, на первый взгляд, смешная, но на самом деле полная трагизма, являющаяся одновременно эпопеей и памфлетом, сатирой и сущим кошмаром, исповедью и заклинанием бесов, не поддается ни определению, ни классификации» [58. P. 377]. Лучшее, что может предложить А. Труайя, это поместить поэму «где-то между "Дон Кихотом" и "Божественной комедией"» [Ibid.]. Примечательным событием в истории рецепции «Мертвых душ» во Франции стал роман Доминика Фернандеса «Дети Гоголя» (1971) [61]. Здесь гоголевская поэма в определенный момент становится генератором смыслов и действия романа. Речь идет о главе XVIII, где между главными героями романа завязывается диалог, в основе которого лежит эпизод посещения Муразовым Чичикова. И у одного из главных героев встает вопрос выбора между «двумя Рос-сиями, Россией Муразова и Белинского, с одной стороны, и Россией Чичикова и Гоголя, с другой, Россией "работящего реализма Белинского" и Россией "гоголевского мистицизма"» (Цит. по: [10. С. 379]). Эта дилемма порождает ряд вопросов, адресованных не только читателю этого конкретного романа, но и исследователям «Мертвых душ»: «Можно ли считать мошенничество и жертвенность как форму его (Чичикова. - А.З.) сублимации (два аспекта нравственного падения, особенно если помнить о семантической двусмысленности последнего слова22) вполне законной насмешкой над прогрессом, моралью и характером? Возможно ли, что Чичиков в одиноком своем противостоянии всем Му-разовым и всем Белинским на свете, озлобленно стремящимся доказать ему его вину, хранит неведомую им тайну?» [Там же]. Как с опозданием доходили до Франции появлявшиеся (в первую очередь в России) новые интерпретации «Мертвых душ», так и с задержкой там попытались взглянуть (и, возможно, даже неосознанно) на творчество Гоголя с точки зрения поэтики «открытого произведения» Умберто Эко23 [62]. Одной из первых работ такого плана во Франции, в которой анализировались в том числе и «Мертвые души», стал перевод труда Андрея Синявского (Абрама Терца) «В тени Гоголя» (1978) [63]24. Барочный Гоголь, о котором в России уже серьезно говорили в первой трети XX в.25, «пришел» и во Францию. Именно в барочной «открытой форме» Эко обнаруживал «явный образец "открытости"», считал, что эта форма «динамична, тяготеет к неопределенности результата (игрой наполненности и пустоты, света и тени, изогнутыми линиями, фрагментарностью, углами самого разного наклона) и наводит на мысль о постепенном расширении пространства...» [62. С. 33]. Такие же особенности формы, по А. Синявскому, свойственны и гоголевской поэтике: «. пространство у Гоголя коробится и круглится, не уходя прямиком к горизонту, но выгибаясь в какую-то сфероидную, что ли, форму; прямые, "вытянутые по воздуху", становятся кривыми, словно знают теорию Римана, благодаря чему неудержимая тройка, уносящаяся на наших глазах в безответную даль, заворачивает - вместе с медленным вращением, опрокидыванием всего окоема - и, законно, окажется там, куда мы не гадали заехать, вместе с Гоголем устремляясь "вперед" и "в дорогу"» [63. С. 27]. Поэма при этом является для А. Синявского основным иллюстративным материалом. Размышляя о ней, он заявляет: «.открытая композиция "Мертвых Душ" имеет широкие допуски и не только кажется огромной, а на самом деле вмещает чрезвычайно много всего, она растяжима, аморфна и в принципе способна к свободному как бы, раскованному существованию...» [Там же. С. 170]. Труд этот во Франции «не предназначался для широкой публики» [10. С. 395], тем не менее, заинтересованным специалистам и просто поклонникам он (труд) - открывающий нового Гоголя и утверждающий возможность различных прочтений поэмы -должен был быть исключительно полезным. Так, например, известный французский славист и одновременно переводчик этого труда Жорж Нива (в 1982 г.) называл его «самой парадоксальной, самой головоломной, и самой провокационной книгой Си-нявского»26 [66. P. 357]. При этом ему кажется, что никто, от В. Розанова до В. Набокова, не исследовал так глубоко, как А. Синявский «завораживающий лабиринт языка Гоголя» [Ibid. P. 358]. Сам Ж. Нива, затрагивая тему «открытости» произведений русского писателя (пусть и не напрямую в контексте поэтики Эко), заявлял, что «в конечном счете, все интерпретации Гоголя имеют право на существование, и все они могут показаться убедительными» (цит. по: [10. С. 383]). Об «открытости» произведений, но опираясь на свой научный инструментарий - «виртуальность», «амбивалентность», говорит и Жан Бонамур в своем труде «Русский роман»27 (1978) [67], в центре которого находятся «Мертвые души», «без которых нельзя представить русский роман» [Ibid. P. 45]. По его мнению, любое великое произведение революционно по своей сути и, как следствие, несет в себе «неожиданные и непредсказуемые» смыслы [Ibid. P. 26]. Собственно, уточняет он, это относится к любой литературе, и в основе лежит «бесконечность литературы, жизни и человеческой природы», являющаяся «источником ожиданий» [67]. Декларировав такой взгляд на восприятие литературных произведений, Ж. Бонамур и своим анализом «Мертвых душ» подтверждает собственные заключения. Так, он задается вопросом: «Кто он (главный герой поэмы. - А.З.): посредственность или Протей, мещанин или демон, орудие в игре или хозяин положения - или, возможно, Чичиков заключает в себе все богатство и все виртуальные смыслы (курсив мой. - А.З.) произведения?» (Цит. по: [10. С. 402]). Говоря о реализме поэмы, он выступает с собственным видением, называя его «воображаемым» («realisme imaginaire»), в котором «наблюдение не является самоцелью, но трамплином или предлогом» [67. P. 49-50]. А характеризуя Манилова, Собакевича и Плюшкина, он использует вместо обычно применяемой к персонажам Гоголя категории «типы» юнгианский термин «архетипы», в основе которого лежит образ коллективной памяти [Ibid. P. 48]. В последующие годы интерес к «Мертвым душам» во Франции несколько снизился. Это можно заключить уже по количеству переизданий переводов поэ-мы28. К такому же мнению приводят наш собственный обзор критико-литературоведческих источников и оценка видного гоголеведа Клод де Грев, объясняющая такое положение вещей тем, что «Мертвые души» - «произведение, которое традиционно представляло собой определенный финансовый риск для французских издателей в силу своей незавершенности, жанровой и смысловой неясности» [10. С. 425]. В качестве примера она приводит тот факт, что в 1990 г. издательство Flammarion опубликовало «Мертвые души» лишь параллельно с изданием «Тараса Буль-бы»29, надеясь, что успех повести компенсирует риски, связанные с переизданием поэмы. Наверное, финансовая составляющая играла свою роль, но, полагаем, что первопричиной все же была не она - ведь мы помним обилие новых переводов поэмы и переизданий уже существовавших в послевоенные годы. Возможно, дело было в естественном циклическом ритме общественной (и в том числе литературной) жизни, в необходимости некой паузы для усвоения уже имеющегося материла, чтобы затем снова отправиться на поиск истины. А как заметил Ж. Нива, «. кажется, Гоголь только выигрывает с течением времени» [66. C. 39]. Тем не менее, необходимо отметить несколько работ, вышедших в этот период. В 1984 г. появляется диссертация Клод де Грев30 «Рецепция Гоголя в России и во Франции» [69], ставшая позднее частью ее книги «Н.В. Гоголь во Франции (1838-2009)» [10], вышедшей в России в 2014 г., из которой мы смогли почерпнуть множество бесценной информации, особенно фактологического свойства. Суть содержания этой работы заложена в самом ее названии. Значительное внимание здесь уделено «Мертвым душам». Отдельно этот труд мы не рассматриваем, так как основные его места, имеющие отношение к нашей теме, обильно цитируются в статье. В 1992 г. выходит книга на французском языке румынского исследователя Лучиана Райку «С Гоголем. Очерк о бессущностности» [70], в которой автор рассматривает творчество Гоголя, включая «Мертвые души», сквозь призму своей концепции «бессущност-ности (inconsistance)»31. Л. Райку, основываясь на том, что Гоголь, обладая даром актерского перевоплощения, актерской способностью к психологическим открытиям, предполагает, что писатель в определенный момент открыл для себя закон о всеобщей «бессущностности»: «.все его творчество окрашено изумлением перед тем, что человек с легкостью может прикинуться чем угодно и кем угодно, заставить поверить себе и никогда себя не выдать» [Ibid. P. 9]. По мысли Л. Райку, внутренняя сущность гоголевского героя -чистое небытие: такая сущность допускает возможность укрыться под любой личиной. Чичиков, отмечает автор, не простой лицемер и лжец, прикидывающийся тем, чем он на самом деле не является. Он -тот, кто, играя свою роль столь убедительно, способствует осознанию, что что-то сломалось в «мировом механизме», раз в нем может происходить что угодно, раз Чичиков, несмотря на свой промысел «мертвыми душами», может представать обаятельным, деликатным, скромным «страдальцем за правду» [Ibid. P. 10]. И Л. Райку приходит к выводу, что «опыт исполнения ролей, почти сверхъестественная легкость актерского перевоплощения убедили Гоголя, что неспроста человек наделен способностью к самым удивительным метаморфозам и что таинственная бессущност-ность с успехом заменяет горделивую "тайну" человеческого существа» [Ibid.]. При этом нам кажется, что понятие это используется Л. Райку не совсем последовательно. Отсюда, видимо, и замечание Клод де Грев [10. С. 429] о парадоксальности следующего утверждения: «В "Мертвых душах" бессущ-ностность сущностна, она насыщена материей, ничто оказывается наполненным, из пустоты жизнь так бьет ключом, что она угрожает с силой обрушиться и прорвать ограждения, снести все преграды.» [69. P. 93]. Полагаем, что эта работа заслуживает отдельного исследования, здесь мы лишь показываем, что во Франции появился еще один новый взгляд на трактовку «Мертвых душ». Зарубежное влияние всегда сопровождало и обогащало французское гоголеведение. Это отмечали и сами французы, например, Клод де Грев: «Надо признать, что французские слависты порой опасались довериться собственным ощущениям, а в результате не смогли предложить ничего по-настоящему нового в истолковании Гоголя» [10. С. 384]. В 1996 г. франкоязычному читателю стали доступны взгляды на Гоголя еще двух видных иностранных литературоведов - Юрия Манна «Поэтика Николая Гоголя» [73] и американского слависта Дональда Фангера «Николай Гоголь (1809-1852)» [74]. Их статьи вышли в томе, посвященном литературе XIX в., многотомной «Истории русской литературы», публиковавшейся в издательстве Fayard в 1987-1996 гг. Ю.

Ключевые слова

Гоголь, «Мертвые души», рецепция, литературная критика, французский перевод, Gogol, Dead Souls, reception, literary criticism, French translation

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Завгородний Алексей МихайловичЛитературный институт им. А.М. Горькогосоискатель кафедры русской классической литературы и славистикиalmzav@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Gogol N.V. Pochozdenija Cicikova ili Mertvye Dusi: poema. Geneve : Editions du Rhone, 1944. 277 p.
Gogol N.V. Les Ames Mortes : en 2 vol. / trad. du russe par N. Poltavtzev. Bruxelles : La Boetie, 1945. Vol. 1. 235 p.
Gogol N.V. Les Ames Mortes : en 2 vol. / trad. du russe par N. Poltavtzev. Bruxelles : La Boetie, 1945. Vol. 2. 219 p.
Gogol N. Les Ames Mortes: roman / trad. du russe par R. Hofmann. Paris : Correa, 1946. 378 p.
Gogol N.V. Les Aventures de Tchitchikov ou Les Ames Mortes: poeme / trad. du russe par M. Eristov Gengis Khan et B. de Schloezer. 2e ed. Paris : Le club franjais du livre, 1966. 47 + 353 + 70 p.
Gogol N. Les Ames mortes : en 2 vol. Geneve : Connaitre, 1952. Vol. 1. 211 p.
Gogol N. Les Ames mortes : en 2 vol. Geneve : Connaitre, 1952. Vol. 2. 243 p.
Schloezer B.de. Gogol. Paris : Janin, 1946. 228 p.
Hofmann M., Hofmann R. Gogol, sa vie, son reuvre. Paris : Correa, 1946. 279 p.
Грев К.де. Н.В. Гоголь во Франции (1838-2009) / пер. с фр. Е.Е. Дмитриевой и др. Москва ; Новосибирск : Новосибирский издательский дом, 2014. 480 с.
Hofmann M. Histoire de la litterature russe. Paris : Editions du Chene, 1946. 256 p.
Schloezer B.de. Avant-propos // Les Aventures de Tchitchikov ou Les Ames Mortes: poeme. Paris : Le club franjais du livre, 1966. 47 p.
Лозинский Г.Л. Пушкин и Гоголь («Евгений Онегин» и «Мертвые души») // Центральный Пушкинский Комитет в Париже (1935-1937) : в 2 т. М. : Эллис Лак, 2000. Т. 1. С. 183-191.
Casanova H. Les Aventures de Tchitchikov ou Les Ames Mortes: Traduites avec une Introduction et des Notes par Henri Mongault / La Critiques des Livres // Les Nouvelles Litteraires Artistiques et Scientifiques. 1926. 9 janvier.
Rene-Jean Parmi les petites Expositions // Comredia. 1924. 28 decembre.
Marc Chagal a Cologne / Les Beaux-Arts // Comredia. 1925. 31 mai.
Les Expositions de la Semaine / Beaux-Arts // Comredia. 1925. 1 novembre.
Fels F. Chronique artistique // Les Nouvelles litteraires, artistiques et scientifiques. 1925. 14 novembre.
Madaule J. Le diable chez Gogol et chez Dostoievski // Satan (numero special des «Erudes carmelitaines»). 1948. P. 556-572. URL: http://livres-mystiques.com/partieTEXTES/Etudes_satan/Satan.html#formes_gogol (дата обращения: 23.10.2017).
Gogol N. Les Aventures de Tchitchikov ou les Ames Mortes: poeme / trad. du russe par H. Mongault. Paris : Bossard, 1925. URL: https://bibliotheque-russe-et-slave.com/Livres/Gogol%20-%20Les%20Ames%20mortes.pdf (дата обращения: 23.10.2017).
Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы // Собрание сочинений : в 15 т. Л. ; СПб. : Наука, 1988-1996. Т. 10. С. 295.
Brian-Chaninov N. La Tragedie des lettres russes. Paris : Payot, 1934. 164 p.
Pozner V. Panorama de litterature russe contemporaine. Paris : Ed. Kra, 1929. 376 p.
Gogol N.V. Les Ames mortes: extraits / trad. du russe par M. Chandibine. Paris : A. Hatier, 1931. 64 p.
Evdokimov P. Gogol et Dostoievski ou la descente aux enfers. Paris : Desclee de Brouwer, 1961. 307 p.
Розанов В.В. Мысли о литературе. М. : Современник, 1989. 607 с.
Steinmann J. Notes sur Gerard de Nerval et Nicolas Gogol // Etudes (1945). 1946. T. 251. Octobre-novembre-decembre. P. 333-344.
Gogol (Nikolai Vassilievitch) // La Grande Encyclopedie Larousse. 1974. P. 4927-4930.
Michelson S. Les grands prosateurs russes. Paris: La Jeune Parque, 1946. 229 p.
Mazon A. Nicolas Gogol et l'reuvre dont il s'est detourne // Europe. 1952. № 79. P. 15-19.
Maurois A. «Le Manteau» de Gogol // Revue de Paris. 1952. Octobre. P. 3-18.
Triolet E., Charbonnier G. Petit entretien sur Gogol // Europe. 1952. № 79. P. 7-14.
Triolet E. Gogol et le Mirroir // La Nouvelle critique. 1952. Mai. № 36. P. 53-73.
Triolet E. Grandeur et misere de Gogol // Les Lettres franjaises. 1952. 6 mars. P. 1, 10.
Acheres V. Gogol et les Ames mortes // Europe. 1952. № 79. P. 49-60.
Huntzbucler R. Gogol // La Pensee. 1952. Septembre-octobre. № 44. P. 93-104.
Perus J. Il y a 100 ans mourait le grand ecrivain russe, Nicolas Gogol // L'Humanite. 1952. 5 mars. P. 1.
Boutchick V. La litterature russe en France. Paris : Libr. ancienne Honore Champion, 1947. 116 p.
Nabokov V. Nicolas Gogol. Paris : La Table Ronde, 1953. 221 p.
Litterature / Revue des livres // Etudes. 1954. T. 280. Janvier-fevrier-mars. P. 420-421.
Залыгин С. Еще Михайло Ломоносов. // Новый мир. 1987. С. 173-174.
Gogol N. Les ames mortes: les aventures de Tchitchikov par Gogol / trad. du russe par A. Adamov. Verviers : Gerard, 1956. 313 p.
Gogol N. Les Ames mortes: en 2 vol. / trad. du russe par V. Acheres. Paris : Club bibliophile de France, 1957. Vol. 1. 206 p.
Gogol N. Les Ames mortes: en 2 vol. / trad. du russe par V. Acheres. Paris : Club bibliophile de France, 1957. Vol. 2. 220 p.
Adamov A. Les Ames mortes: d'apres le poeme de Nicolas Gogol. Paris : Gallimard, 1960. 225 p.
Lemarchand J. A l'Odeon "Les Ames mortes" d'Arthur Adamov (d'apres Gogol, presentees par le Theatre de la Cite) // Le Figaro Litteraire. 1960. 30 avril. P. 14.
Marcel G. Gogol ou Adamov. Les Ames mortes // Les Nouvelles litteraires. 1960. 28 avril. P. 10.
Olivier Cl. Cette semaine, a Paris, trois spectacles discutes, Gogol, Adamov et Planchon // Les Lettres Franjaises. 1960. 28 avril - 4 mai. P. 1, 6.
Poirot-Delpech B. Les Ames mortes par Arthur Adamov // Le monde. 1960. 23 avril.
Bernard M. Les Russes avec nous! «Les Ames mortes» // Les Nouvelles litteraires. 1964. 25 juin. P. 14.
Leclerc G. Au theatre des Nations (Sarah Bernhardt), le Theatre d'Art de Moscou a presente avec un grand succes "Les Ames mortes" d'apres Gogol // L'Humanite. 1964. 23 juin. P. 23.
Lemarchand J. Ghelderode, Shakespeare, Gogol // Le Figaro Litteraire. 1964. 25 juin - 1 juillet. P. 26.
Poirot-Delpech B. «Les Ames mortes» de Gogol et «Les Carillons du Kremlin» de Pogodin // Le Monde. 1964. 24 juin. P. 14.
Vitez A. Theatre: «La Cerisaie». «Les Ames mortes». «Le Carillon du Kremlin» // Les Lettres Franjaises. 1964. 25 juin - 1 juillet. P. 10.
Gerard-Gailly E. Nicolas Gogol. Paris : La Renaissance du Livre, 1925. 209 p.
Lavrin J. Gogol. New York : Routledge, 2015. 264 p.
Труайя А. Николай Гоголь / пер. с фр. Ш. Кадыргулова. М. : Эксмо, 2004. 636 с.
Troyat H. Gogol. Paris : Flammarion, 1971. 618 p.
Гоголь Н.В. Письмо Шевыреву С.П., 27 апреля н. ст. 1847 г. Неаполь // Полное собрание сочинений : в 14 т. М. ; Л. : Изд-во АН СССР, 1937-1952. Т. 13. С. 290-294.
Legras J. L'art de Gogol (IV). Le Manteau (Chinel) - Les ames mortes // Revue des Cours et Conferences. 1931. № 8. 15 decembre. P. 79-91.
Fernandez D. Les Enfants de Gogol. Roman. Paris : Grasset, 1971. 301 p.
Эко У. Открытое произведение. СПб. : Академический проект, 2004. 384 с.
Терц А. В тени Гоголя. MUnchen : ImWerdenVerlag, 2009. 258 с.
Белый А. Мастерство Гоголя. М. ; Л. : Государственное издательство художественной литературы, 1934. 324 с.
Nivat G. Russie-Europe. La fin du schisme (1993). Saguenay, 2006. 782 p.
Nivat G. Vers la fin du mythe russe (1982). Saguenay, 2006. 428 p.
Bonamour J. Le Roman russe. Paris : Presses Universitaires de France, 1978. 224 p.
Stolze H. Die Franzosische Gogolrezeption. Koln; Wien : Bolhau Vergag, 1974. 201 s.
Greve C. de. La reception de Gogol en Russie et en France: these de doctorat d'Etat. Paris: Universite Paris III - Sorbonne, 1984. XXIV+1921 p.
Raicu L. Avec Gogol. Essai sur l'inconsistance. Lausanne : Age d'homme, 1992. 281 p.
Райку Л. Гоголь, или фантастика банального // Литература и жизнь народа: лит.-худож. критика в СРР : сб. статей. М. : Прогресс, 1981. С. 394-404.
Шестов Л. Апофеоз беспочвенности: опыт адогмат. мышления. СПб. : Обществ. польза, 1905. 287 с.
Mann Yu. La poetique de Nikolai Gogol // Histoire de la litterature russe: Le XIX siecle: L'epoque de Pouchkine et de Gogol. Paris : Fayard, 1996. P. 765-784.
Fanger D. Nikolai Gogol (1809-1852) // Histoire de la litterature russe: Le XIX siecle: L'epoque de Pouchkine et de Gogol. Paris : Fayard, 1996. P. 735-765.
Fanger D. The Creation of Nikolai Gogol. Cambridge, MA : Belknap Press, 1979. 300 p.
Gogol N. Les ames mortes: poeme / trad. du russe par A. Coldefy-Faucard, illustre par Marc Chagall. Paris : Le Cherche Midi, 2005. 337 p.
Seleskovitch D., Lederer M. Interpreter pour traduire. Paris : Didier Erudition, 1987. 311 p.
En traduction, il faut etre tres souple - entretien avec Anne Coldefy-Faucard // La Langue Franjaise. 2008. № 14. URL: http://fra.1september.ru/ view_article.php?ID=200801414 (дата обращения: 28.06.2017).
Greve C.de. L'Europe occidentale, angle de vue sur la Russie, dans Les Ames mortes // Revue de litterature comparee. 2009/3. № 331. P. 329345.
Манн Ю.В. Поэтика Гоголя. 2-е изд., доп. М. : Худож. лит., 1988. 413 с.
Яусс Г.-Р. История литературы как провокация литературоведения // Новое литературное обозрение. 1995. № 12. С. 34-84.
 Французская рецепция поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души»: Вторая мировая война - начало XXI в. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2018. № 428. DOI: 10.17223/15617793/428/3

Французская рецепция поэмы Н.В. Гоголя «Мертвые души»: Вторая мировая война - начало XXI в. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2018. № 428. DOI: 10.17223/15617793/428/3