Танкостроение в контексте военно-хозяйственной стратегии СССР 1930-х гг. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2019. № 448. DOI: 10.17223/15617793/448/14

Танкостроение в контексте военно-хозяйственной стратегии СССР 1930-х гг.

Рассматривается проблема организации танковой индустрии СССР в контексте военно-хозяйственной стратегии советского руководства конца 1920-1930-х гг. Показано, что в стратегическом смысле руководство СССР рассчитывало ассимилировать военное производства на вновь создаваемых заводах-гигантах, перейти к конвейерным методам выпуска. На примере советской танковой промышленности охарактеризована реализация данной стратегии на практике, оценена степень ее эффективности.

Tank Production in the Context of the USSR Military-Economic Strategy in the 1930s..pdf Историографические оценки характера и степени военизации советской экономики периода индустриализации противоречивы [1. С. 127-133; 2. С. 268273]: одни ученые считают, что Советский Союз страдал от чрезмерной милитаризации [3. С. 465-466; 4. С. 173], другие - что степень милитаризации советской экономики не была особенной и подчеркивают, что к середине 1930-х гг. уровень военизации хозяйства потенциального агрессора (Германии) был существенно выше [5. P. 174; 6. С. 133; 7. С. 232-233]. Большинство авторов признают, что, несмотря на многочисленные трудности, советская политико-экономическая система сумела создать достаточную промышленную базу, чтобы в тяжелейших условиях начального этапа войны эвакуировать основные фонды оборонной промышленности в тыловые районы, с последующим успешным вводом их в строй. Однако простое признание этого зачастую представляет советскую промышленную стратегию как нечто простое, игнорируя важность ряда факторов, которые оказались слагаемыми победы. В настоящей работе мы рассмотрим важнейшие черты, определявшие развитие советской промышленной стратегии конца 1920-1930-х гг. на примере танковой индустрии. Своего рода константами «стратегического воображения» сталинского руководства СССР, выработанными к концу 1920-х гг., можно считать следующие идеи: неизбежность новой войны, изоляция Советского Союза, ожидание грядущей революции хотя бы в одной или нескольких зарубежных странах. В 1923 г. наркомвоенмор М.В. Фрунзе замечал: «Инициатива нападения будет принадлежать не нам. Поскольку дело касается нас, мы могли бы спокойно выжидать результатов одних наших культурно-хозяйственных успехов. Рано или поздно, но это неизбежно привело бы к торжеству социалистических идеалов и в других странах. Но наши противники вряд ли дадут нам возможность мирного социалистического строительства, которое несет угрозу самому существованию капитализма» [8. С. 8]. Из признания того, что неизбежна не только война, но и глобальная революция, вытекала дилемма, решить которую советским вождям было чрезвычайно сложно. Изоляцию СССР, всегда чреватую формированием антисоветской коалиции, нельзя преодолеть обычными дипломатическими средствами, конец ей положит лишь революция за рубежом. Еще в 1928 г. Сталин, обосновывая потребность в форсированной политике индустриализации, замечал, что вопрос не был бы столь острым, «если бы мы имели пролетарскую диктатуру не только в нашей стране, но и в других, более передовых странах, скажем, в Германии и Франции» [9. С. 251]. Однако война может вспыхнуть раньше, чем настанет мировая революция, и в таком случае СССР должен быть готов отразить удар врага. Сочетание дипломатического маневрирования с подготовкой к неизбежной войне и с осознанием заведомо недолговечности любых мыслимых альянсов формировало противоречивый курс, которым Советский Союз следовал через неспокойные воды международной политики Интербеллума. Такая парадигма стратегического мышления оказывала влияние и на программу экономического строительства, которую советское руководство проводило в жизнь со второй половины 1920-х гг. Разумеется, программа индустриализации СССР не была цельным, непротиворечивым планом развития, она формировалась под влиянием целого ряда факторов. Ее важнейшими параметрами можно считать, во-первых, стремление советских планировщиков к форсированной «американизации» вновь создаваемой промышленности [10; 11. P. 111-164] и, во-вторых, к географической диверсификации, к созданию крупного производства в восточных районах страны. Например, размещение мощного производства на Урале и в Кузбассе (Урало-Кузнецкий комбинат) имело целью обеспечить хозяйство Западной Сибири различными товарами [12. С. 80] - металлом (Магнитогорск, Сталинск1), блюмингами и прокатными станами (Свердловск), тракторами (Челябинск), комбайнами (Новосибирск), локомотивами (Орск, Каменск-Уральский2), вагонами (Нижний Тагил), удобрениями (Березники). Свою роль, впрочем, играл и оборонный фактор [13. С. 25]. Новые методы поточной сборки были связаны с концепцией, известной как «фордизм» (Fordismus) - концентрированным, рационализированным массовым производством, ориентированным на массовое же потребление и особого рода регуляцию отношений между работодателем и работником [14]. После Первой мировой войны «фордизм» оказался в центре общеевропейского интереса к мощной американской производственной культуре и ее социальным эффектам - интерес к фордистским методам и, шире, к технократии проявляли самые разные политические деятели - от лидера французской партии радикалов Э. Эррио до итальянского дуче Б. Муссолини [15. P. 27-61]. Что говорить об СССР, располагавшем к тому собственной школой изучения рационализации труда (А.К. Гастев): несмотря на различия между рыночной экономикой США эры «просперити» и плановым хозяйством сталинского социализма, «переход к крупному массовому производству, стандартизации, поточно-конвейерному методу, научной организации труда и управления» оставался для советских руководителей желанным ориентиром [16. С. 46-59; 17. С. 131-139]. Амбициозная экономическая программа определяла облик военной доктрины. Советские вожди считали военные приготовления производными от общего социально-экономического строя государства. Все тот же Фрунзе в начале 1920-х гг. подчеркивал: «Центр тяжести ведения войны переместился с фронта назад - в тыл» [8. С. 5-12]. Технически отсталый и бедный СССР, согласно Фрунзе, не может позволить себе постоянно держать под ружьем огромную и дорогую армию и потому должен готовить «военизацию еще в мирное время работы всего гражданского аппарата», чтобы быстро перейти на военные рельсы в случае конфликта. Или, как выразился в 1926 г. другой классик советской стратегии, А.А. Свечин: «По мере развития производительных сил и увеличения сложности техники наблюдается тенденция к умалению значения экономических усилий, сделанных в течение самой войны» [18. С. 88]. Вплоть до конца 1920-х гг. советская властная элита стремилась к экономии военных расходов [3. С. 465-466]. Однако развертывание первого пятилетнего плана, нацеленного на превращение СССР из отсталой страны в развитую (и, соответственно, из «бедной» - в «богатую») стимулировало аппетиты части военных. В 1930 г. М.Н. Тухачевский, основываясь на впечатляющих цифрах пятилетки, предложил сверхамбициозную программу насыщения Красной армии новой техникой. Это насыщение должно было стать производной от стремительного роста гражданской экономики, в частности, развития моторостроения, качественной металлургии, химической и автотракторной промышленности. Тухачевский пытался рассчитать возможности снабжения Красной армии танками, устанавливая приблизительную корреляцию с тракторным производством: один танк на каждые два трактора [7. С. 112]. Поначалу такие расчеты встретили отповедь со стороны Ворошилова, обвинившего Тухачевского в «красном милитаризме», и Сталина, однако, в конечном счете, возобладала точка зрения о том, что растущая советская индустрия способна дать Красной армии больше вооружений [Там же. С. 138, 144]. Откуда же брался подобный экономический оптимизм? Советские руководители рассчитывали на ускоренное заимствование лучшего мирового опыта -поточного «фордистского» производства - и на плановую систему управления экономикой, предположительно способную дать непрерывный рост. «Фордист-ская», американская система под плановым управлением считалась способом получить на случай войны мощную армию при одновременном снижении нагрузки на хозяйство. Показателен пример рассуждений видного хозяйственника, заместителя председателя Госплана И.Т. Смилги. 5 мая 1931 г. он выступил с докладом в Коммунистической академии, а в октябре того же года материалы доклада были опубликованы отдельной брошюрой. Смилга утверждал, что советская военная промышленность может готовиться к грядущим сражениям двумя путями: путем внедрения военной промышленности в гражданскую, как в США, либо путем создания «мощной специальной военной промышленности», как в дореволюционной России. Предпочтение Смилга отдавал первому пути: «Как ни парадоксально звучит этот тезис, но при отсутствии или почти полном отсутствии военной промышленности Америка является одной из самых могущественных в военном отношении стран» [19. C. 10]. Поэтому и стране Советов вместо кадровой военной индустрии нужно иметь достаточное количество мощностей в гражданской промышленности, чтобы в нужный момент резко нарастить объем производства: «У нас возникают предприятия массового производства, построенные на поточном принципе, которые осваивают и в ближайший год освоят достижения передовых стран. Внедряются в промышленность и народное хозяйство стандарты, взаимозаменяемость частей. Соответственно этому перестраивается все подсобное хозяйство, обслуживающее наши промышленные гиганты. Все движется именно в американскую сторону» [Там же. C. 21]. Впрочем, целиком отказаться от кадровой военной промышленности СССР так и не сумел, к середине 1930-х гг. в значительной мере возродив старую практику концентрации производства вооружений на кадровых заводах и накопления полученного оружия впрок [3. С. 398; 6. С. 38]. Борьбу между двумя точками зрения - кадровая промышленность vs ассимиляция - можно охарактеризовать как основной фактор эволюции системы организации военной промышленности в довоенном СССР [20. С. 3-15]. Ярчайшим воплощением военно-экономической стратегии Советского Союза, отразившей ее сильные и слабые стороны, стала танковая промышленность. Хотя первые попытки создать советский танк относятся к 1927 г. [21. С. 7-11], полноценное развертывание танкостроения в СССР началось лишь в начале 1930-х гг., по мере создания современной автотракторной и металлургической индустрии. Анонимный автор книги «Роль техники в будущей войне» (1932) утверждал: «При развитой тракторной и автомобильной промышленности не представит особых затруднений иметь мощную механизированную армию» [22. С. 38]. На раннем этапе советское танкостроение шло путем копирования (с незначительными усовершенствованиями) конструкций, разработанных в Великобритании и США, что отвечало общему вектору индустриально-технической стратегии СССР в начале индустриализации. Запущенная в годы первой пятилетки танковая «линейка» включала как полноценные в боевом смысле модели БТ, Т-26, Т-28 и Т-35, так и малые: Т-27, плавающие Т-37. Тем не менее освоение новых технологий в области металлургии и машиностроения давалось советским предприятиям весьма нелегко. В СССР отсутствовала производственная база современных танковых и авиационных двигателей необходимой мощности, а смежные отрасли -металлургия (в особенности литье), металлообработка (специальные металлорежущие станки), точная механика - сами находились в процессе становления. По данным М.Ю. Мухина, для производства танка Т-26 в 1932 г. требовалась кооперация 23 предприятий [20. С. 3-17]. Самыми слабыми местами танкового производства следует назвать двигателестроение, производство гусеничных лент и броневое производство. Советские металлурги не могли получить должное качество цементированной брони толщиной 10-13 мм, согласно технологии, заимствованной в Великобритании, не удавалась и кондиционная выплавка особо прочной стали Гадфильда, шедшей на изготовление гусеничных лент танков. Пристрастие руководства ГАБТУ (Главное автобронетанковое управление) РККА к колесно-гусеничным машинам в 1930-е гг. можно объяснить тем, что перемещение на колесах давало танку возможность сберечь неудовлетворительно малый ресурс гусеничных лент. Созданные на основе лицензионного 6-тонного образца британской фирмы «Виккерс-Армстронг» танки Т-26 оказались заметно тяжелее своих прототипов (необходимость использовать более толстую отечественную броню 15 мм), их ходовая часть и двигатель оказались перегруженными и ненадежными. А скоростные колесно-гусеничные танки серии БТ (лицензионный танк американского конструктора Дж. Кристи) требовали мощных авиационных двигателей типа «Либерти», крупносерийное производство которых под шифром М-5 долго (до конца 1920-х) не могли наладить в СССР. Проблема была столь острой, что часть моторов для программы быстроходных танков в начале 1930-х гг. приходилось приобретать на вторичном рынке в США [23. С. 200-202]. В свою очередь, так называемые танки качественного усиления Т-28 и сверхтяжелые Т-35, для своей постройки также требовали дефицитных авиамоторов (М-5, М-17) и, несмотря на мощное вооружение, подобно прочим советским машинам того времени, были дорогими в производстве, имели ненадежную трансмиссию, низкий ресурс гусеничных лент (в среднем около 500 км). Наконец, созданные на основе автомобильных агрегатов легкие плавающие разведывательные танки Т-37 не отличались выдающимися боевыми характеристиками, имели слабую устойчивость на воде, малую мощность силовой установки и вооружения. В результате советские танки первых выпусков (19321936 гг.) имели крайне низкие ходовые качества при большем весе, чем их зарубежные прототипы. Но именно на этих боевых машинах Красная армия к середине 1930-х гг. получила первый опыт формирования и использования на учениях подвижных соединений, подготовки командиров и личного состава. Тем временем маховик «танкизации» РККА раскручивался по мере того, как индустриализация страны набирала ход. По итогам первой пятилетки советская промышленность произвела порядка 7 457 боевых машин [6. C. 84]. В июле 1933 г. наркомвоенмор К.Е. Ворошилов, сообщая В.М. Молотову о результатах «танкизации» за годы первой пятилетки3, утверждал: «Первая пятилетка превратила РККА из армии в отношении механизации отсталой в армию передовую, и, во всяком случае, по числу и качеству боевых машин, не уступающую любой, самой сильной капиталистической армии». Красная армия, согласно Ворошилову, располагала 5 600 танками, из них 4 800 -«вполне современных»; это - больше, чем в сумме имеют «6 главнейших капиталистических армий». Однако вывод Ворошилова был не очень оптимистичным: «Мобилизационные возможности Англии, Франции и Америки каждой в отдельности пока что выше наших. Это ставит перед нами важнейшую задачу обеспечения такой мобилизационно-производ-ственной базы, которая в случае надобности могла бы немедленно дать армии необходимую массу танков. Создание такой прочной мобилизационно-производственной базы позволит нам в ближайшие годы перенести центр тяжести огромных заказов мирного времени на подготовку производства к выпуску в военное время массового количества вполне современных боевых машин». Те 5 600 танков, о которых говорил Ворошилов, были произведены силами группы специализированных заводов - (заводы «Спецмаш-треста»)4; наркомвоенмор предостерегал, что без включения в военное производство вновь созданных заводов-гигантов гражданского назначения мобилизационный план СССР выполняться не будет. Кроме того, по словам Ворошилова, у танкового парка Красной армии хватало других слабых мест: неполная комплектность боевых машин, слабая ремонтная база, нехватка запчастей, отсутствие гаражей, хранилищ горючего и мастерских для ремонта, а также низкое качество продукции в целом [24. С. 137-138]. Справиться с трудностями предполагалось во второй пятилетке, в ходе которой акцент должен был быть сделан именно на освоении вновь выстроенных производственных мощностей гражданского назначения - тех заводов, которые советская пресса почтительно именовала «гигантами». Как подчеркивает современный исследователь А.К. Соколов, в годы второй пятилетки в СССР начинают складываться «региональные базы по выпуску отдельных видов вооружений, основанные на ассимиляции предприятий гражданского и военного профиля» [Там же. C. 67]. Ярче всего этот процесс проявился в танкостроении. Производство танков было локализовано в трех промышленных базах: северной (Ленинград), центральной (Москва, Горький, Выкса и Кулебаки) и южной (Харьков, Сталинград, Мариуполь) [Там же. С. 195]. Каждая из баз производила определенный тип боевых машин. Основную массу танковой продукции выпускали пять специализированных заводов - завод № 37 в Москве, Горьковский автомобильный завод имени Молотова, Сталинградский тракторный завод имени Дзержинского, завод имени Ворошилова в Ленинграде и Харьковский паровозостроительный завод имени Коминтерна. Именно этим заводам предстояло, согласно планам советского военно-политического руководства, не только обеспечить более высокое качество имеющихся конструкций боевых машин, но и дать новые, более совершенные образцы - в соответствии с упомянутым уже постановлением Совета труда и обороны от 13 августа 1933 г. Всего же в производстве должно было участвовать более десятка предприятий. План мирного времени на 1934-1938 гг. предполагал производство около 12 тыс. танков [6. С. 91-92]; в случае же войны постановление Совета труда и обороны СССР № 85 от 9 сентября 1933 г. обязывало заводы Наркомтяжпрома дать армии 30 800 боевых машин (15 700 танков, 13 тыс. танкеток и 2 тыс. бронеавтомобилей) в течение первого года конфликта [24. С. 160]. За счет чего же планировалось гарантировать выполнение амбициозного мобилизационного плана в танковой индустрии? Советское руководство рассчитывало ассимилировать военное производство на крупнейших заводах, использовавших метод конвейерной сборки. В двух из трех баз располагались созданные в годы первой пятилетки заводы-гиганты, выстроенные по американским проектам и использовавшие крупные конвейерные системы для автотракторного производства - Сталинградский и Харьковский тракторный заводы, Горьковский автомобильный завод. Первый в СССР непрерывный конвейер заработал на Сталинградском тракторном заводе еще в 1929-1930 гг.; вскоре к поточной сборке приступили автозаводы Москвы (ЗИС) и Горького [25. С. 161]. Однако и во второй пятилетке усилия по осуществлению ассимиляции военного производства на гражданских заводах оказались неудачными. План мирного времени на 1934 г. составлял 4 110 единиц, из которых выпущено было стараниями все тех же пяти заводов 3 565 единиц [6. С. 91]. А ведь важнейшей цифрой оставался не производственный, а мобилизационный план, предусматривавший увеличение производства практически в 8,5 раз! [24. С. 160] В октябре 1934 г. Г.Д. Хаханьян, член Комиссии советского контроля при СНК, жаловался Сталину: установленная в 1933 г. цифра в 30 800 бронемашин, которую Наркомтяжпром обещал дать армии в первый год возможной войны (если таковая вспыхнет в 1934 г.), не является выполнимой. Ни один из пяти заводов, непосредственно вовлеченных в выпуск разных типов танков, не сумеет исполнить мобилизационный план; даже производство «уменьшенного количества в первый год войны столкнется с рядом серьезнейших затруднений» [Там же. С. 312-313]. Ха-ханьян приходил к выводу о том, что срыв мобилизационного план связан со стремлением руководства ГВМУ сконцентрировать военное производство на небольшом количестве профильных заводов. Виновно неумелое, «канцелярское» управление со стороны ГВМУ, так как общей мощности советской промышленности хватит для выполнения мобилизационного плана при грамотном руководстве. Несколько по-иному оценивал причины провала мобилизационного плана начштаба РККА А.И. Егоров, который в записке Ворошилову от 20 декабря 1934 г. фиксировал разрыв между запланированными и фактическим осуществленными вложениями (по танкостроению -125 млн запланированных рублей против 34 млн фактически отпущенных), лаконично заключая: «Задача, установленная на 1935 г., не будет обеспечена» [24. С. 335]. Между тем проблема подготовки к выполнению мобплана была далеко не единственной трудностью на пути военной промышленности. Советскую индустрию подстерегал целый ряд технических вызовов, с которыми не удавалось справиться в короткие сроки. Уже упомянутое желание военных получить универсальный танк с колесно-гусеничным движителем поставило промышленность в тяжелое положение, поскольку такие конструкции оказались чрезвычайно сложными в изготовлении и не соответствовали реальным производственным возможностям ведущих танкостроительных предприятий СССР (Кировский завод, Харьковский паровозостроительный завод № 183), не говоря уже об ассимиляции производства на крупных конвейерных производствах. Так, до конца 1930-х гг. не удавалось создать дизельный двигатель для танков серии БТ, появление которого ожидали уже к 1934 г., поэтому производство Т-28, Т-35 и БТ продолжалось с прежним силовым агрегатом (мотор М-17). Многочисленные рекламации на качество Т-26 и Т-28, поступавшие из армии, заставили военное руководство начать разработку новых конструкций - танков Т-46 и Т-29, которые должны были заменить общевойсковые Т-26 и машины качественного усиления Т-28. А на замену многочисленных машин БТ, Т-37/38 планировался колесно-гусеничный плавающий танк ПТ-1 [26. С. 24-25]. В 1936-1937 гг. программа перехода Красной армии на новые универсальные колесно-гусеничные танки была провалена промышленностью. Причиной провала оказались не только застарелые проблемы предприятий танкпрома, продолжавших испытывать недостаток квалифицированных кадров и металлорежущего оборудования, но и трудности в системе кооперированных предприятий - поставщиков бронекорпусов, моторов и отдельных комплектующих и запасных частей (этих последних, в связи с низкой технической надежностью, не хватало). Итак, «американизация» давалась социалистической экономике крайне тяжело. Попытки добиться гарантии осуществления мобилизационного плана вели к сосредоточению усилий в кадровой военной промышленности, к большим цифрам военного производства мирного времени. Между тем с приходом в 1933 г. к власти в Германии гитлеровцев военная угроза стала более ощутимой; в середине 1930-х гг. Красная армия начала стремительно расти в численности. К 1935 г. экономика страны фактически перешла на мобилизационный режим [27. P. 397], словно бы готовясь вступить в войну [5. P. 172], тогда как политическое руководство продолжало стараться оттянуть конфликт, отметая для СССР саму возможность выступить агрессором [3. С. 404-405; 5. 173]. Начавшаяся в 1936 г. гражданская война в Испании проверила имеющиеся на вооружении Красной армии танки и бронемашины в реальных условиях. Оказалось, что советские танки с противопульной броней с легкостью поражаются недавно появившейся в армиях потенциальных противников малокалиберной противотанковой артиллерией [23. С. 368371]. Инженерам СССР пришлось приступить к исследованию мирового опыта (в частности, французского) по созданию танков с противоснарядным бронированием, заняться разработкой нового поколения боевых машин, способных при аналогичной с БТ подвижности успешно противостоять огню противотанковых орудий. На этом фоне военная промышленность погрузилась в кризис. Особенно тяжелым он оказался в танковой индустрии, вынужденной одновременно гнаться за технологическим ростом потенциальных противников, работать над ассимиляцией производства во имя мобилизационного плана, компенсировать провалы ассимиляции усилением работы кадровых военных заводов и, наконец, сражаться за повышение качества продукции, остававшегося удручающе невысоким. Кремль пытался подстегнуть военное производство с помощью административных преобразований. С 1936 г. началась перекройка системы управления военной промышленностью; череда реорганизаций к 1941 г. завершилась созданием пяти специализированных ведомств, одним из которых был «танковый» наркомат среднего машиностроения. Однако лихорадочные административные перестановки не дали желаемого эффекта [28. С. 156]. Глава вновь созданного на руинах Наркомтяжпрома наркомата оборонной промышленности М.С. Рухимович в докладе «О мерах ликвидации и предупреждения вредительства в оборонной промышленности» (17 мая 1937 г.) объяснял существующие проблемы с военным заказом примерно так же, как за несколько лет до него это делал Хаханьян - неумелым управлением, в частности, неспособностью старого начальства Наркомтяж-прома навести порядок в планировании и грамотно поставить кооперацию [6. С. 109]. А тем временем военную промышленность накрывала волна развернувшихся в стране массовых репрессий, нанесших жесточайший урон управленческому корпусу, инженерно-техническим специалистам и рабочим кадрам промышленности [29. С. 40-51]. Несмотря на урон от массовых репрессий и административный хаос, к 1939 г. советской танковой промышленности все же удалось довести до конца разработку танкового дизеля В-2, создать принципиально новые для СССР боевые машины - средние Т-34 и тяжелые КВ. Эти модели сочетали в своей конструкции как прорывные идеи, так и технические анахронизмы. Так, несмотря на очевидные выгоды от его применения (относительно низкая пожароопасность, высокая удельная мощность, более дешевое в производстве топливо), дизель-мотор В-2 был очень сложным в производстве [30. С. 73-82], не приспособлен к крупносерийному производству малоквалифицированной рабочей силой - даже к концу 1940-х гг. советская промышленность продолжала испытывать проблемы с качеством производимых танковых дизелей и топливной аппаратуры [31. С. 77-78]. Впрочем, необходимо отметить, что даже наиболее развитые в технологическом отношении державы (США, Великобритания, Германия) отказались от массового выпуска танковых дизель-моторов по причине технической сложности. Новые модели советских танков также были несовершенны: общим слабым местом этих танков была морально устаревшая коробка перемены передач (КПП) и элементы трансмиссии, неудачное расположение смотровых приборов, теснота в боевом отделении, некачественные пылефильтры. Кроме того, у танка КВ неудовлетворительно работала система охлаждения [32. С. 168]. В период третьей пятилетки СССР окончательно отказался от строительства новых версий колесно-гусеничных «быстроходных танков» и приступил к замене их гусеничными танками Т-34 с противосна-рядным бронированием. С производства также были сняты многобашенные машины типа Т-28 и Т-35, показавшие себя недостаточно надежными в эксплуатации. В 1939 г., в ходе вступления Красной армии в Западную Украину и Белоруссию, советские инженеры получили поврежденный экземпляр немецкого среднего танка PZ-III, а официально купленный у Германии образец подвергся всесторонним испытаниям. Выяснилось, что немецкая машина по ходовым качествам превосходит эталонные образцы Т-34 благодаря более совершенной КПП и системе управления. PZ-III оказался гораздо более удобным для работы экипажа как с точки зрения эргономики, так и в плане управления огнем [Там же. C. 178-182]. Это заставило конструкторское бюро Харьковского паровозостроительного завода № 183 уже к началу 1941 г. разработать проект глубокой модернизации Т-34. Однако из-за тягот начального этапа Великой Отечественной войны наладить в Харькове серийный выпуск модернизированного Т-34М не удалось, а после эвакуации Харьковского паровозостроительного в Нижний Тагил, на площадку Уралвагонзавода, запланированная модернизация оказалась технически неосуществимой. Наконец, к началу 1941 г. ленинградским заводом № 174 был подготовлен проект нового легкого танка Т-50, предназначенного для замены устаревшего и ненадежного Т-26 и наделенный теми же конструктивными идеями, что и новый харьковский средний танк. Производство новых машин было сконцентрировано на Харьковском паровозостроительном заводе и ленинградском заводе № 174. А что же глубокая ассимиляция производства? На рубеже 1930-1940-х гг. ведущие тракторные и автомобильные заводы Союза завершили освоение поточно-конвейерной технологии массового производства, активно внедряли «фордистские» практики. При этом на крупных заводах тяжелого машиностроения, таких как Кировский завод и Уралмаш, основу производства по-прежнему составляла традиционная система стендовой сборки руками высококвалифицированных рабочих-универсалов. Советское руководство продолжало рассчитывать на то, что танковый заказ третьей пятилетки (1938-1942 гг.) будет расти почти исключительно за счет ассимиляции производства на заводах-гигантах - Горьковском автомобильном, Харьковском, Челябинском и Сталинградском тракторных [7. С. 224]. Так, справка сектора обороны Госплана от 15 июня 1937 г. сообщала: к 1943 г. производимые в Ленинграде танки «в массовом масштабе сосредоточиваются на СТЗ и ЧТЗ» [24. 657]. На практике эти цифры были нереализуемыми. Наладить поточную сборку танков на СТЗ так и не удалось, вплоть до 1941 г. завод лишь осваивал танковое производство [33. С. 52], дав в 1934 г. 23 единицы Т-26, а в 1935 г. - 115 [24. С. 356, 464]. И только к лету 1941 г., когда война уже неумолимо приближалась к советским границам, резервные мощности танковой промышленности начали, наконец, разворачиваться в тыловых районах СССР - на Урале (сборка «КВ» в Челябинске) и в Поволжье (сборка Т-34 в Сталинграде и Горьком). Трудности, с которыми столкнулось советское танковое производство в довоенный период, можно разделить на несколько групп. Во-первых, это проблема качества. Несмотря на колоссальный рост тяжелого машиностроения, возникновение «с чистого листа» целых отраслей современной и высокотехнологичной промышленности, качество выпускаемой советскими заводами продукции часто оказывалось невысоким. Можно даже сказать, что низкое качество и невысокая техническая надежность были отличительным чертами довоенных советских танков, проистекавшими из сложностей в смежных отраслях: производстве брони, двигателей, подшипников, конструкционных сталей, радиоаппаратуры. Этому были объективные причины: нехватка кадров и вложений, «болезни роста» новых отраслей, острый дефицит времени. Во-вторых, проблемы советского танкпрома не исчерпывались только качеством вновь выпускаемых машин: больным местом оставались ремонт и обслуживание производимой техники. Эти проблемы были характерной чертой плановой экономики, более или менее справлявшейся с валовым планом (дать столько-то единиц техники в определенный период времени) и куда хуже умевшей содержать уже произведенные экземпляры, снабжать их запчастями и обеспечивать необходимый уход. В-третьих, советская танковая промышленность сталкивалась со специфическими трудностями в силу выбора, который на старте индустриализации был сделан в пользу поточно-конвейерной «фордистской» технологии массового производства, адаптированной для крупносерийного выпуска относительно простых машин и механизмов малоквалифицированными рабочими-операторами. Следствием такого выбора стала акцент на развитии военной промышленности путем ассимиляции и кооперации с гражданской промышленностью. С самого начала индустриализации строительство заводов-гигантов, таких как СТЗ или ГАЗ, должно было по задумке советских вождей обеспечить базу для развертывания танкостроения на случай крупного военного конфликта. Однако неверно было бы видеть в этом милитаризацию пятилетки5. Наоборот, стремление к ассимиляции вновь выстроенных гигантских предприятий с танкостроением диктовалось стремлением облегчить бремя военного производства, одновременно гарантируя выполнение мобилизационного плана. Но здесь-то и крылась ловушка: такая технология хорошо зарекомендовала себя при сборке автомобилей и тракторов, но без должной адаптации плохо подходила для более сложных в производстве танков и самолетов. К тому же и поточную сборку автомобилей с тракторами советская индустрия, переносившая новейшие технологии массового производства на неподготовленную почву, освоила не сразу. И хотя к концу 1930-х гг. «фордист-ские» принципы организации поточного производства прочно закрепились в автомобильной и тракторной промышленности СССР, они по-прежнему слабо воспринимались военным производством в связи со сложностью конструкции отдельных объектов и недостатком квалифицированных кадров. Таким образом, развернувшаяся с середины 1930-х гг. милитаризация экономики Советского Союза, включавшая, кроме прочего, увеличение численности армии и обновление линейки выпускаемых танков, упиралась в сложности ассимиляции. Парадоксальным образом слабость производственной базы СССР, определявшаяся отмеченными выше трудностями, вела к танковому перепроизводству: военно-политическое руководство страны стремилось компенсировать количеством низкую техническую надежность боевых машин, произведенных в годы первой и начала второй пятилеток. В начале 1930-х гг. советских руководителей мало радовал тот факт, что Красная армия накапливает в мирное время больше танков, чем даже взятые вместе крупнейшие капиталистические державы, поскольку камнем преткновения оставался мобилизационный план. Согласно мобилизационному плану на 1934 г. наибольшее количество танков должны были дать именно крупные заводы, организованные по принципу конвейера: Сталинградский тракторный завод - 6 500 танков Т-26 и Горьковский автозавод - 8 тыс. танков Т-37 [24. C. 197]. Но с этими цифрами они оказались заведомо не способны справиться. Ситуация не улучшилась и спустя три года. Огромный размах танкового производства в СССР 1930-х гг., ведший к созданию избыточного для мирного времени количества танковых частей, был обусловлен не только ожиданием новой мировой войны, способной перерасти в кровопролитную схватку изолированного Союза сразу с несколькими государствами «капиталистического окружения» и на нескольких удаленных друг от друга театрах военных действий, но и страхом советского руководства перед тем, что в ситуации войны капиталистические державы смогут эффективнее восполнять потери за счет ассимилированного производства. Поточный выпуск танков советской экономике удалось организовать только в 1942-1943 гг., в тяжких условиях Великой Отечественной войны - вначале в Нижнем Тагиле [34. С. 138-139; 35. С. 67] а затем и в Челябинске. Несмотря на этот крупнейший производственный успех, потеря западных промышленных районов и эвакуация части их потенциала на восток страны продолжали сказываться, критически обостряя обозначенные выше негативные тенденции. Если в количественном исчислении плановые показатели выпуска военной продукции в целом удалось достичь уже к концу 1942 г., то проблемы качества боевой техники зачастую оказывались не решенными полностью до конца войны. Поистине героическая работа советской танковой промышленности лимитировалась катастрофическим падением количества квалифицированных кадров, недостатком станков, оборудования, стратегических ресурсов, низкой пропускной способностью транспортных путей, ограниченными возможностями энергосистемы тыловых регионов. Ярким примером является судьба броневого производства. Ведущие заводы этой отрасли - мариупольский завод имени Ильича и ленинградский Ижорский завод - достигли к лету 1941 г. заметных успехов в улучшении качества броневой защиты. Однако эвакуация этих предприятий на Урал обернулась потерей множества ценных кадров и уникального производственного оборудования, поэтому броневое производство пришлось спешно восстанавливать за счет подключения металлургических предприятий тыловых районов. И хотя восстановление броневого производства стало настоящим трудовым подвигом советских рабочих и инженеров, это производство было лишь «тенью» довоенных возможностей военной промышленности страны. Резко упало качество броневого проката и литья, потеря прокатного и прессового оборудования ударили по всей танковой промышленности. С огромными трудностями ММК, НТМЗ и КМК все же удалось наладить выпуск ограниченного числа марок катаной и литой брони, пусть даже и без возможности в случае необходимости быстро его расширить [26. C. 119-123]. А когда к началу 1942 г. советской танковой промышленности, сосредоточенной в трех главных центрах (Сталинград, Нижний Тагил, Челябинск), удалось выйти на стабильный уровень производства, как грянул новый кризис: летом 1942 г. немецкие войска прорвались к Сталинграду, и ведущий производитель танков, Сталинградский тракторный завод, оказался фактически выведен из строя [36. С. 38]. Этот кризис качества в танковой промышленности СССР удалось в основном преодолеть к концу 1943 г., однако низкая техническая надежность стала отличительной чертой всех советских танков, выпущенных в 1941-1945 гг. Слабым местом были двигательная установка и трансмиссия, их приходилось постоянно обслуживать и регулировать. Однако не стоит забывать, что это были массовые танки «тотальной войны», рассчитанные, по сути, на участие всего в нескольких боях, после которых, танк, по статистике, погибал. В довершение всего эти боевые машины потребовалось сделать достаточно простыми для освоения и обслужи

Ключевые слова

танкостроение, поточное производство, фордизм, военная стратегия, индустриализация, СССР, tank building, flow-conveyor production, "Fordism", military strategy, industrialization, USSR

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Бугров Константин ДмитриевичИнститут истории и археологии Уральского отделения Российской академии наукд-р ист. наук, вед. науч. сотр. лаборатории междисциплинарных гуманитарных исследованийk.d.bugrov@gmail.com
Запарий Василий ВладимировичУральское отделение Российской академии наукканд. ист. наук, науч. сотр. сектора политической и социокультурной историиpantera.zap@gmail.com
Всего: 2

Ссылки

Кондрашин М.В. Современная российская и зарубежная историография о подготовке советской экономики к Великой Отечественной войне // Вестник Самарского государственного университета. 2015. № 4. С. 127-133.
Щербакова О.М. Развитие военно-промышленного комплекса СССР: проблемы периодизации в отечественной историографии // Истори ческие, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2017. № 12, Ч. 5. С. 268-273.
Кен О.Н. Мобилизационное планирование и политические решения (конец 1920-х - середина 1930-х гг.). М. : ОГИ, 2008. 510 с.
Меерович М.Г. Фордизм и постфордизм. Альберт Кан и Эрнст Май: США и Германия в борьбе за советскую индустриализацию // Пост фордизм: концепции, институты, практики. М. : Политическая энциклопедия, 2015. С. 171-222.
Harrison M. Resource mobilization for World War II: the U.S.A., U.K., U.S.S.R., and Germany, 1938-1945 // Economic History Review. 1988. № 2. P. 171-192.
Симонов Н.С. Военно-промышленный комплекс СССР в 1920-1950-е годы: темпы экономического роста, структура, организация произ водства и управление. М. : РОССПЭН, 1996. 333 с.
Самуэльсон Л. Красный колосс. Становление военно-промышленного комплекса СССР. 1921-1941. М. : АИРО-XX, 2001. 294 с.
Фрунзе М.В. «Фронт» и «тыл» в войне будущего // Каратыгин П. Общие основы мобилизации промышленности для нужд войны. М. : Военный вестник, 1925. С. 5-12.
Сталин И.В. Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП(б): Речь на пленуме ЦК ВКП(б) 19 ноября 1928 г. // Сталин И.В. Сочинения. М. : ОГИЗ ; Гос. изд-во полит. лит., 1949. Т. 11. С. 245-290.
Shearer D. Industry, State, and Society in Stalin's Russia, 1926-1934. Ithaca : Cornell University Press, 1998. 288 p.
Kotkin S. Modern Times: The Soviet Union and the Interwar Conjuncture // Kritika. Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. № 1. P. 111-164.
Бугров К.Д. Соцгорода Большого Урала. Екатеринбург : Изд-во Урал. ун-та, 2018. 471 с.
Зубков К.И. Геополитическая мотивация разработки и реализации Урало-Кузбасского проекта // Уральский исторический вестник. 2011. № 1. С. 22-27.
Jessop B. Fordism and Post-Fordism: a Critical Reformulation // Pathways to Industrialization and Regional Development. London : Routledge, 1992. P. 43-65.
Maier C. Between Taylorism and Technocracy: European Ideologies and the Vision of Industrial Productivity in the 1920s // Journal of Contemporary History. 1970. № 2. P. 27-61.
Супоницкая И.М. Американизация советской России в 1920-1930-е гг. // Вопросы истории. 2013. № 9. С. 46-59.
Запарий В.В. Элементы политики фордизма как инструмент антикризисного управления в уральской танковой промышленности периода Великой Отечественной войны // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 425. С. 131-139. DOI: 10.17223/15617793/425/17
Свечин А.А. Стратегия. М. : Гос. воен. изд-во, 1926. 396 с.
Смилга И.Т. Оборонная работа в промышленности. М. : Гос. соц.-экон. изд-во, 1931. 32 с.
Мухин М.Ю. Эволюция системы управления советской оборонной промышленности в 1921-1941 годах и смена приоритетов «оборонки» // Отечественная история. 2000. № 3. С. 3-15.
Кондрашин В.В., Корнилов Г.Е., Мельников Н.Н., Мозохин О.Б. Танкостроение и «вредители»: попытки создать в СССР серийное танковое производство в конце 1920-х гг. // Вестник Самарского университета. История, педагогика, филология. 2018. № 1. С. 7-11. DOI: 10.18287/2542-0445-2018-24-1-7-11
Роль техники в будущей войне. Л. : ЛОИЗ, 1932. 54 с.
Свирин М.Н. Броня крепка. История советского танка. 1919-1937. М. : Яуза ; Эксмо, 2005. 381 с.
История создания и развития оборонно-промышленного комплекса России и СССР. 1900-1963: документы и материалы. Т. 3. Ч. 2: Становление оборонно-промышленного комплекса СССР (1927-1937). М. : Терра, 2011.
Машиностроение. Автоматическое управление машинами и системами машин. Радиотехника, электроника и радиосвязь. М. : Наука, 1970. 443 с.
Мельников Н.Н. Модернизация танковой промышленности СССР в условиях Великой Отечественной войны. Екатеринбург : Сократ, 2017.
Harrison M., Davies R. The Soviet Military-economic Effort during the Second Five-year Plan (1933-1937) // Europe-Asia Studies. 1997. № 49 (3). P. 397.
Мухин М.Ю. Реформы управления военной промышленностью СССР и темпы роста производства в 1936-1941 гг. // Экономическая история. Ежегодник. М. : Институт российской истории РАН, 2004. С. 156.
Кондрашин В.В., Корнилов Г.Е., Мельников Н.Н., Мозохин О.Б. Советское танкостроение в 1930-х гг.: проблемы становления серийного производства // Известия высших учебных заведений. Поволжский регион. Гуманитарные науки. 2017. № 1 (41). С. 40-51.
Мельников Н.Н. Дизель-мотор В-2: трудный путь создания советского танкового двигателя // Вестник ПНИПУ. Культура. История. Философия. Право. 2018. № 2. С. 73-82. DOI: 10.15593/perm.kiptf2018.2.06
Запарий В.В. Танковая промышленность на Урале в 1940-е годы. Екатеринбург : УМЦ-УПИ, 2015. 218 с.
Свирин М.Н. Броневой щит Сталина. История советского танка. 1937-1943. М. : Яуза ; Эксмо, 2006. 444 с.
Баженов А. Броня Сталинграда. Танковое производство в городе на Волге в 1931-1945 годах // Родина. 2013. № 1. С. 52.
Мельников Н.Н. Внедрение конвейерно-поточного метода производства на заводах наркомата танковой промышленности СССР в годы Великой Отечественной войны // Историко-педагогические чтения. 2007. № 11. С. 138-139.
Устьянцев С.В. Уральский вагоностроительный завод. 80 лет. Екатеринбург : Альфа-Принт, 2016. 173 с.
Запарий В.В., Мельников Н.Н. Становление и развитие танкового производства на Урале в 1940-е гг. // Уральский исторический вестник. 2015. № 1.
Малышев В. Советское танкостроение // Правда. 1946. 7 сент. № 213. С. 2.
Overy R. Why the Allies Won? Reading : Pimlico, 2006.
Мельников Н.Н. Уральское танкостроение накануне и в годы Великой Отечественной войны. Екатеринбург : УМЦ УПИ, 2016. 192 с.
Ермолов А.Ю. Танковая промышленность СССР в 1940-е годы: от мобилизации на нужды войны к реконверсии // Вопросы истории естествознания и техники. 2015. Т. 36, № 2. С. 300-305.
 Танкостроение в контексте военно-хозяйственной стратегии СССР 1930-х гг. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2019. № 448. DOI: 10.17223/15617793/448/14

Танкостроение в контексте военно-хозяйственной стратегии СССР 1930-х гг. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2019. № 448. DOI: 10.17223/15617793/448/14