Современная Россия сквозь призму концепции эпохи симулякров | Вестн. Том. гос. ун-та. 2009. № 320.

Современная Россия сквозь призму концепции эпохи симулякров

Обосновывается тезис о продолжении либерально-западнической эволюции России, проявляющейся прежде всего при сопоставлении знаково-символических аспектов социальной реальности России и Запада. Методологической основой статьи является концепция философа-постмодерниста Ж. Бодрийяра

Modern Russia through the prism of simulacra concept.pdf Данная тема тесно связана с дискуссией о путях общественно-политического развития современной России. Наиболее заметными, на наш взгляд, являются две тенденции. Первая оценивает происходящие в стране процессы как возвратное движение либо в со-ветское прошлое [1], либо в прошлое вообще [2]. Вто-рая делает акцент на психологическом надломе [3], неопределенности и непредсказуемости духовного со-стояния российского общества [4]. Примечательно, что большинство исследователей говорят о поражении ны-нешнего проекта либерально-демократического пере-устройства России, ожидая при этом усиления автори-тарных, незападных веяний в развитии страны. Отме-тим, что, учитывая в своем анализе множество обстоя-тельств, ученые, на наш взгляд, зачастую недооцени-вают влияние на Россию постмодернистских тенден-ций, имеющих прямое отношение и к либерализму, и к вестернизации. В этой связи целью статьи является обоснование тезиса о продолжении либерально-западнической эволюции России, протекающей теперь преимущественно в рамках данных тенденций. Мето-дологической основой является знаково-символическая концепция французского философа Ж. Бодрийяра, вы-бор которой обусловлен не только ее признанием зна-чительной частью философского сообщества, но и дос-тигнутым уровнем вестернизации [5] самой России, что позволяет говорить о принципиальной возможности плодотворного изучения российских процессов с ис-пользованием западных теоретических разработок.Социальная реальность после модернаВ середине ХХ в. Запад вступил в эпоху, известную под названием «постмодерной», или «радикально мо-дерной». Эти достаточно близкие по своему значению понятия отразили прежде всего динамизм и чрезвы-чайно возросшую скорость течения всех процессов общественной жизни [6], что обнаружило принципи-альную разницу между «постмодерным» и предшест-вовавшим ему «модерным» типом общественного уст-ройства, который в США и Западной Европе постепен-но сузился до предмета исторического анализа.Следует отметить, что на протяжении второй поло-вины прошлого века высокие темпы модернизации За-пада были неразрывно связаны с прогрессом информа-ционных технологий, которые в конце столетия легли в основу его интегрированной экономики. Поэтому на-ряду с постмодернистскими теориями в изучении но-вой социальной реальности активную роль стал играть и концепт информационного общества, внимание кото-рого было сосредоточено на анализе массовых инфор-мационных процессов. Солидарная характеристика западных стран начала XXI в. как информационно и58материально избыточных стала, пожалуй, одновремен-но принципиальным выводом и признаком единства этих подходов. Результаты исследований также пока-зали, что данная избыточность оказала огромное влия-ние на состояние публичного знакового пространства посредством прежде всего девальвации слова, содер-жащего некие общественно-значимые смыслы, и уси-ления роли цифры, которая отображала динамику и иерархию социальных отношений.Разрастание информационного пула, как правило, происходило двумя путями: снижением требований к новой, «входящей» информации и/или многократным повторением принятых сообщений. В результате про-веденного анализа американский исследователь Е. Но-ам (Eli Noam) пришел к выводу о том, что протекаю-щие в настоящее время информационные процессы излишне открыты, в них «каждый может добавить свою информацию». А так как любые сообщения стали пригодными для массового тиражирования и доставки потребителю, информационные потоки быстро навод-нились такими знаками, которые не несут в себе ника-кого смысла, ничего не означают. «Атакованные зна-ками со всех сторон, - справедливо отмечал Ф. Вэб-стер, - …мы сталкиваемся с коллапсом значения» [7. С. 20]. Как уже отмечалось, без ущерба для размера пула попытки ограничить количество поступающей в него информации были связаны с увеличением частоты повторения уже известных смыслов, что, однако, не смягчило, а лишь усилило тенденцию «деконструкции» массовых сообщений, прежде всего на уровне их субъ-ективного восприятия. В итоге переполненное канала-ми телевидение стало неинтересным, глобальная сеть Интернет оказалась способной завлечь пользователей разве что развлекательным иллюстративным контен-том, а печатные СМИ вообще оказались перед лицом утраты своей аудитории. Сегодня уже не нужно особо доказывать, что циркулирующие в медийном простран-стве идеи, символы, образы, смыслы либо просто выпа-дают из фокуса публичного внимания, воспринимающе-го их в качестве бессмысленных, либо «бездумно, меха-нически потребляются и расходуются индивидами, не оставляя в их сознании никаких следов, никак не отра-жаясь на образе мыслей и поведении людей» [8. С. 14].Информационный взрыв выявил и другую, не менее серьезную проблему надежности, достоверности ин-формации. Нельзя сказать, что нынешнее время несет прямую ответственность за нарастание массива недос-товерных сведений, которых было достаточно и в про-шлом. В противном случае мы констатировали бы на-шу способность четко классифицировать окружающие нас коммуникативные явления, что неминуемо приво-дило бы к неверному истолкованию их внутренней природы. Ирония судьбы состоит в том, что на самомделе речь сегодня идет не о нарастании ложности или истинности информации, а о принципиальной невоз-можности установления факта истинности или ложно-сти, о крайнем релятивизме и об отсутствии каких-либо доказательств как таковых.К сожалению, подобное положение вещей распро-странилось теперь и на область экспертных знаний, которые в прошлом были достаточно надежным источ-ником истины. У данной проблемы есть как минимум два аспекта. Первый связан с тем, что чрезмерное ко-личество профессиональных оценок происходящих явлений или процессов затрудняет выбор правильного решения. Американский исследователь Д. Шанк на основе собственного анализа экспертного обсуждения ряда экономических вопросов пришел к выводу о том, что «увеличение объема экспертного знания парадок-сальным образом ведет к меньшей ясности» [9. С. 91]. С этим мнением трудно не согласиться.Второй аспект кроется в чрезмерном объеме теоре-тических знаний, который снижает степень их досто-верности. У. Бек прямо говорит о том, что рост научно-го знания усиливает риски и для науки, и для всего об-щества. По его мнению, объективное знание отныне недостижимо, по крайней мере, в области естественных наук, техники и компетентного управления, т.е. там, где оно находилось в эпоху «модерна». Причина - в «невозможности получения знаний из первых рук. Но это, возможно, только начало. В будущем, по мне-нию Бека, речь может идти уже не об опыте из вторых рук, а о невозможности получения опыта из вторых рук» [10. С. 88], вследствие чего современное общест-во становится хрупким и потенциально опасным для собственных граждан, в нем «происходит распад тра-диционных социальных связей, их место занимает хао-тическое взаимодействие субъектов жизни, которое неподвластно ни здравому смыслу, ни разумному управлению» [10. С. 88].Материальная избыточность предельно сузила, если не полностью устранила из контекста человеческого бытия, область материального недоступного. Практи-чески нивелировалась грань между отсутствующим и наличным, в значительной мере обесценилась утили-тарная составляющая большинства предметов потреб-ления. Повсеместная рутинизация, «омассовление» практически полезных свойств вещи повлияли на то, что ее истинная ценность стала соизмеряться не с вкла-дом в физический или интеллектуальный багаж чело-века, а со способностью максимально публицитно вы-свечивать место своего владельца на ступеньках соци-альной иерархии. Поэтому оставшаяся от прежней эпо-хи «вещь-функция» постепенно сменилась «вещью-информацией», а та, в свою очередь, трансформирова-лась в полностью автономную от любого материально-го референта «информацию» об обозначаемом ею объ-екте. Существенные изменения претерпело и понятие денег. Теперь это не столько материальный, сколько знаковый эквивалент.Как известно, «вещь-информация» - это и предметы роскоши, не имеющие никакой практической ценности, и практически полезные, но «отягощенные» дорогими «брендами» вещи. Приобретаются и используются они нередко только потому, что приносят своему владельцудополнительные «эмоции» в виде публичного восторга или признания в качестве делового партнера некоторо-го элитного сообщества. Более высокий, «постматери-альный» уровень социального позиционирования обра-зует неовеществленная информация. Это - чистая арифметика успешности личности. Размер и динамика банковского счета, место в соревновательных рейтин-гах, результаты опросов общественного мнения явля-ются примерами подобной информации. Отметим, что сегодня сухие цифры статистики стали, пожалуй, глав-ными доминантами человеческого поведения, на их основе сложились и новые формы контроля над чело-веком со стороны социальной среды его обитания. Изучение механизмов и социальных последствий трансформации «вещи-функции» в «вещь-инфор-мацию», а ее - в «информацию» легло в основу иссле-дований Ж. Бодрийяра.Концепция Бодрийяра как отражение символического облика современной эпохиКраткий обзор концепции Бодрийяра целесообразно начать с ее оценки научным сообществом. Преобла-дающими являются два противоположных дискурса, отображающих, с одной стороны, общегуманитарную, а с другой - узкорационалистическую точку зрения на основные выводы, к которым подошел Бодрийяр.Сторонники общегуманитарного подхода называют Бодрийяра одним из лидеров современной критической теории, отмечая при этом его заслуги и в развитии по-стмодернистской традиции в целом. «Бодрийяр, - от-мечает Н. Макинтош, - добился статуса не только од-ного из наиболее авторитетных постмодернистских теоретиков, но стал настоящим «гуру» как виднейший представитель современной критической теории» [11. С. 454]. Отметим, что это мнение о Бодрийяре не явля-ется дискуссионным, поскольку отражает позицию всей современной гуманитаристики. Между тем, оце-нивая вклад Бодрийяра в развитие обществознания в целом, постмодернистские теоретики закрепляют за ним статус новатора и автора разработок, в которых «отчетливо просматриваются контуры достаточно стройной социально-теоретической модели, последова-тельно разрабатываемой в рамках определенной поста-новки вопроса» [12. С. 105]. То есть здесь Бодрийяр предстает не столько как критик, сколько как позитив-ный социальный мыслитель, имеющий собственную и вполне самодостаточную точку зрения.Негативное отношение к Бодрийяру сложилось главным образом у представителей современного ра-ционализма, которые отказывают философу в праве на любой теоретический статус. Характеристика его ис-следований как не соответствующих критериям стро-гой научности и обвинения в сознательной дискреди-тации идеи рационального постижения бытия стали, пожалуй, главными постулатами критической аргумен-тации рационализма. П. Хегарти, один из его предста-вителей, в ответ на бодрияровский тезис о неподлинно-сти и неопределенности современного мира, полемиче-ски вопрошает: «Если наш мир парадоксален и неопре-делен, то и мысль должна быть такой же?» [13. С. 8]. Следовательно, если допустить, что дело обстоит59именно так, то неубедительными оказываются и сами попытки представить мир неопределенным - ведь если мысль так же туманна, как и исследуемый ею объект, то не превращаются ли любые доказательства неопре-деленности в хаос бессмысленных коннотаций?Не сомневаясь в обоснованности утвердительного ответа на этот вопрос, поборники принципов «чистого рацио» для большей убедительности собственных ар-гументов выдвинули тезис о нарастающих колебаниях исследовательской линии этого «антисистемного» тео-ретика, якобы все чаще спотыкающегося о собствен-ные гипотезы в потоке реальных событий современной эпохи. «В начале 1990-х, - отмечал в этой связи М. Джейн, - теория Ж. Бодрийяра приобрела новое направление, преследуя новые «фрактальные» подхо-ды, мультиплицируя изменения в мире, - мире, где объекты заняли высокое положение, где события взры-вообразно вторгались в бытие и где даже симуляции приобрели неопределенный вид» [14. С. 11]. Сказанное позволяет сделать вывод о том, что современный ра-ционализм пытается изобразить концепт Бодрийяра в виде «отрыжки» средневековой схоластики, а его само-го - как теряющего свою аудиторию носителя вредных заблуждений, коими буквально «кишит» научный мир. Говоря же в целом о реакции научного мира на фило-софию Бодрийяра, мы имеем право отметить междис-циплинарный интерес, а также достаточно высокий уровень солидарности с ней ученых-гуманитариев.Обратимся теперь к самим бодрийяровским тези-сам. Как было отмечено выше, их основу составила идея неподлинности, неестественности современного общества, в котором вместо знаков, выражающих смыслы, в процессах коммуникаций господствуют без-референтные «копии» знаков - симулякры.Известно, что впервые Бодрийяр обозначил этот тер-мин в «Системе вещей», но наиболее полное истолкова-ние дал в работе «Символический обмен и смерть». Дан-ное понятие, однако, не является новым. Своими корнями оно уходит в учение Платона, который использовал тер-мин «симулякр» в качестве ключевого слова при разра-ботке алгоритма сотворения Человека по образу и подо-бию Бога. Платон полагал, что, совершив грехопадение, человек утратил связь с Богом, став его копией. Верные копии сохранили сходство с моделью, а неверные превра-тились в симулякры. В произведении «Политика» Платон адаптировал данную мысль к выяснению сущности госу-дарственного деятеля. Результатом стал вывод о том, что подлинный государственный деятель - это копия Бога, самозванцы и злодеи - симулякры.Новизна и значимость бодрийяровского анализа за-падного общества последней трети ХХ в., по-видимому, состояла в прояснении таких явлений, кото-рые не были до конца очевидны раньше. По стечению обстоятельств знаменитым Бодрийяр стал не потому, что инициировал обсуждение новых вопросов или из-менил ход обсуждения существующих, а благодаря своему активному участию в завершении, снятии с теоретической повестки дня многих из них. Например, именно Бодрийяр внес окончательную ясность в то, что на современном Западе «экономика перестает быть показателем реального общественного прогресса, пере-стает вообще что-либо фиксировать, кроме собственной60динамики» [15. С. 43]. Речь, иными словами, идет о том, что детерминантой нынешней жизни стала уже не сама экономика как совокупность характеристик и отноше-ний системы материального производства и потребле-ния, а ее бесчисленные «фантики» - статистические по-казатели трансакций, доходов и расходов, динамика ко-торых не сказывается на материальном положения ни общества в целом, ни отдельного индивида, однако ле-жит в основании всех человеческих поступков.Как известно, мысль о том, что, «освободившись от самого рынка, они (финансовые знаки. - В.Х.) превра-щаются в автономный симулякр, не отягощенный ни-какими сообщениями и никаким меновым значением, ставший сам по себе сообщением и обменивающийся сам на себя» [16. С. 76], активно разрабатывалась фи-лософом еще в 1970-е гг. А в начале 1980-х гг. Бодрий-яр пришел к заключению, что симулякры полностью подчинили общество, возвестив о начале «новой эры симуляции, в которой организация общества основыва-ется на симуляции, кодах и моделях, которые заменили собой производство в качестве организующего прин-ципа общества» [17. С. 64]. На примерах из повседнев-ной жизни Бодрийяр доказывал губительное влияние финансовой «арифметики» на мышление людей, кото-рые, утрачивая рациональный стиль, превращали свое существование в гонку на «беговой дорожке» за абст-рактным, несуществующим результатом. Растущий суицид, наркомания, депрессивные состояния, солип-сизм - такова очевидная и наиболее деструктивная сторона экономической сверхэффективности.Теперь обратимся к другому, не менее значимому наблюдению Бодрийяра. Речь идет о знаках, отобра-жающих течение политической и культурной жизни западного общества. Сравнивая их с финансовыми ин-дикаторами, философ отмечает безотносительность тех и других какой-либо предметной области. Однако в отличие от финансовых, политические и культурные знаки не оказывают никакого влияния на функциони-рование социальных институтов. Иными словами, они говорят как бы на своем, уже неведомом современно-му мышлению языке, оставаясь, таким образом, за пре-делами человеческого сознания и бытия.Для более убедительного обоснования этой идеи Бодрийяр анализирует исторически обусловленную эволюцию знаков, выделяя в ней четыре периода. Знак отражает фундаментальную реальность - это первый период; маскирует и искажает реальность - второй; третий период выявляет способность знака скрывать отсутствие реальности, а четвертый констатирует пол-ное отсутствие какого бы то ни было отношения знака к реальности. Понятно, что главной в этой последова-тельности является последний период, который, собст-венно, и отделяет знаки, которые что-то скрывают от знаков, которые скрывают отсутствие чего-либо вооб-ще. Отметим, что данная схема является не оригиналь-ной, а скорее просто надежной, ибо в ее основу поло-жена общепризнанная теория эволюции понятий. Бод-рийяр же использует ее как обоснование собственной оригинальной идеи, ядро которой, как уже отмечалось, связано с последней стадией последовательности.Напомним, что древнее сознание поддерживало са-мую тесную связь между понятием и реальностью -слово или начертанный на камне символ мыслились человеком в качестве неподвластных субъективной переоценке, раз и навсегда данных предметов вселен-ского начала. Существовало лишь то, что было отмече-но словом, и только будучи названными, та или иная вещь, зверь или птица могли занять свое место в пер-вобытном реестре бытия. Сегодня эти представления оживают в существующих рядом с высокоразвитыми государствами догосударственных образованиях, от-крытых французскими антропологами еще в 30-х гг. ХХ в. и получивших наименование «шефри» (фр. shef -вождь, глава). Как видно, само название указывает на такие организующие их начала, как вождизм, пред-ставляющий собой непосредственное продолжение структурной организации стадных животных во главе с вожаком, а также простое воспроизводство и невос-приимчивость к воздействию факторов внешней среды. Это первый шаг эволюции образа.Второй и третий этапы отсылают к восприятию по-нятий в эпоху Нового времени, которое вводит в обо-рот идею о том, что в основе законов общества лежит докультурное начало. То есть не поиск этических осно-ваний человеческого поведения и обоснование надеж-ных истин, а констатация эгоистической природы го-сударства и человека становится целью мышления Но-вого времени. Эта жесткая эгоцентричность обнаружи-вает себя как в европейских обществах модерного типа, так и в современных незападных обществах, в которых имеет место одновременное протекание названных этапов эволюции образа.Четвертый период принадлежит современности, точнее, западной «постсовременности». Его матери-альными признаками явились многочисленные комму-никационные устройства - сотовые телефоны, огром-ное количество каналов телевидения, неисчерпаемый массив Интернета. Все они вносят вклад в формирова-ние нового, так называемого «гиперреального мира», или мира, основанного на симулякрах масс-медийной культуры, в котором, по словам М. Тейлора и Е. Саа-риненена, «избыток становится избыточным», «все становится текущим и только текущее становится ре-альным», «происходит коммерциализация коммерциа-лизации», «ни для кого не существует интеллектуаль-ной безопасности», «результатом воображаемости ста-новится анархия» [18. С. 79]. По мнению Бодрийяра, на этом этапе какие бы то ни было нефинансовые знаки перестают соотноситься как с к какой-либо реально-стью, так и с человеческим сознанием. «Если когда-то, особенно в период Нового времени, - отмечал Бодрий-яр, - люди еще верили, что знаки репрезентируют не-что, то сегодня каждый в западном обществе понимает, что знаки только симулируют и ничего больше. Мы производим в изобилии образы, которые не передают никакого смысла. Большинство образов сегодня, кото-рые доносят до нас телевидение, живопись, пластиче-ские искусства, аудиовизуальные или синтетические образы - все они не значат ничего» [19. С. 17]. Факти-чески Бодрийяр говорит о том, что история максимизи-ровала дистанцию между понятиями и некогда стояв-шей за ними предметной областью знания, а насту-пившее в конечном итоге состояние их смыслового опустошения видоизменило и саму природу массовогомышления, в котором первоначальное отношение чело-века к коммуникативным посланиям как объектам управления и целеполагания сменилось эмоциональным потреблением разнообразных форм «инфотеймента».Публичная политика, по мнению философа, стала тем местом, где распредмечивание знаков происходит наиболее последовательно. Публичное политическое действие утратило всякий смысл. И если это утвержде-ние ошибочно и смысл все-таки остался, то это смысл присутствия и контраста, а не сущности и сравнения. Политическая речь замкнулась сама на себе. Ее главная задача - быть в поле зрения, быть увиденной и услы-шанной, но не понятой. Ибо невозможно, да и не нуж-но заново понимать нечто неизменное, кем-то заранее заготовленное и регулярно появляющееся в подходя-щий момент времени. Нужен лишь такой же стандарт-ный ответ, и он у широких масс населения есть. Он состоит в отстранении от публичного политического процесса, игнорировании технологии политических решений при одновременном усилении внимания к динамике экономических показателей. Политическое на Западе, пишет Бодрийяр, «...уже давно превратилось всего лишь в спектакль, который разыгрывается перед обывателем. Спектакль, воспринимаемый как полу-спортивный-полуигровой дивертисмент (вспомним выдвижение кандидатов в президенты и вице-президенты в Соединённых Штатах или вечерние предвыборные дебаты на радио и телевидении), в духе завораживающей и одновременно насмешливой старой комедии нравов. Предвыборное действо и телеигры -это в сознании людей уже в течение длительного вре-мени одно и то же. Народ, ссылки на интересы которо-го были всегда лишь оправданием очередного полити-ческого спектакля и которому позволяли участвовать в данном представлении исключительно в качестве ста-тиста, берёт реванш - он становится зрителем спектак-ля театрального, представляющего уже политическую сцену и её актёров» [20]. Массам преподносят смысл, а они жаждут зрелища. Убедить их в необходимости серьёзного подхода к содержанию или хотя бы к коду сообщения не удалось никакими усилиями. Массам вручают послания, а они интересуются лишь знаково-стью. Массы - это те, кто ослеплён игрой символов и порабощён стереотипами, это те, кто воспримет всё что угодно, лишь бы это оказалось зрелищным [20]. Отме-тим, что своей радикальной характеристикой Бодрийяр отнюдь не принижает западного обывателя. Напротив, подчеркивая его выраженное безразличие к публичной риторике, философ приходит к выводу о присущей со-временному западному обществу скорее обостренной саморефлексии и определенности, нежели его неком-петентности и внушаемости.Российская действительность в эпоху симулякровПубличное знаковое пространство России находит-ся в переходном состоянии. Одна его часть осталась в модерне, частично ему соответствует, другая - вступи-ла в новую, постмодернистскую стадию эволюции. Переходность характерна и для массового сознания. Существующая в нем картина мира несет в себе как исторически сложившиеся, так и новые очертания, их61восприятие простыми людьми является достаточно противоречивым. «Либеральные экономические ценно-сти, - отмечал в этой связи Н.И. Лапин, - существуют в сознании людей рядом с традиционными политически-ми и национальными ценностями. На этой почве обра-зуются кластеры синкретичных или полусинкретичных правил поведения» [21. С. 7]. Таким образом, можно сделать вывод о том, что российское общество, нахо-дясь на историческом переломе, основывается на ог-ромном разнообразии ценностей, убеждений и спосо-бов субъективных самовыражений.Модерн формирует доверительное и серьезное от-ношение людей ко всякой речи, поддерживает много-мерность и конечность всего информационного пула. Постмодернистские элементы, напротив, «уплощают» информацию до уровня элементарных индикаторов, способствуя маргинализации, а значит, и постепенной деконструкции любых словесных коннотаций. Как уже отмечалось, постмодернизм - это избыточность инфор-мации и множественность ее источников, которые суще-ствуют, однако, в одной смысловой плоскости. Отме-тим, что постмодернистский тренд, становясь все более заметным в последние годы, задает и свои социальные ориентиры, можно сказать, новое мировоззрение, кото-рое ведет российское общество дорогой тотальной ком-мерциализации. Степень его интенсивности отличается от региона к региону, по-разному он проявляет себя и в различных социально-демографических группах. Про-странственно «новая идеология» локализована в круп-нейших мегаполисах страны, социально-демогра-фически - в молодежной и средневозрастной среде. Здесь, как и на Западе, определяющими коллективные действия стали финансовые индикаторы.Напомним, что еще в конце 80-х гг. ХХ в. наша страна представляла собой модерный, индустриальный тип общественного устройства. Ее экономика основы-валась на тяжелой промышленности, социальная структура - на двух основных классах, государствен-ная власть - на жесткой вертикали. В массовом созна-нии доминировали многочисленные мифологемы, сре-ди которых и историческое стремление во всем дохо-дить до крайностей, до пределов возможного [22. С. 5], и системы бинарных оппозиций [23. С. 182], и вера в сверхъестественные способности политического лиде-ра, и вытекающие из туманного представления о поли-тической и экономической реальности неустойчивость и амбивалентность сознания [24. С. 68]. Этот далеко не исчерпывающий образ «базиса» и «надстройки» в те-чение многих десятилетий воспроизводил такой тип сознания, в котором неоспоримый авторитет государ-ства в обществе сочетался с высокой степенью доверия людей к источникам официальной информации. Мо-дерная инерция мышления оказалась столь сильной, что даже падение коммунизма в начале 1990-х гг. не вызвало системных изменений в способах обществен-ной оценки существующих смыслов. Перемены в иде-альной сфере российской политики ограничились глав-ным образом модерной по своей сути идеологической рокировкой, в результате которой правящая элита со-хранила возможность знаково-символического контро-ля над коллективным действием посредством смены идеологических парадигм и реконструирования соци-62альной поддержки новых, заимствованных из арсенала антикоммунизма способов управления людьми. Изме-нился лишь знак отношения: то, что прежде порица-лось и изгонялось государством из общественного соз-нания, теперь стало принудительно внедряться в него.Псевдолиберальная риторика позволила властям ус-пешно маскировать решение застарелых общественных проблем фактической подменой этих проблем другими. Нехватка товаров сменилась отсутствием у народа денег, привилегированное положение военно-промышленного комплекса трансформировалось в господство финансовой олигархии, государственное насилие сменилось крими-нальным беспределом и т.д. Ответом простых людей яви-лось приспособление к трудностям, согласие «перетер-петь» непростые, но необходимые реформы, чтобы в бу-дущем «вкусить» плоды процветания, теперь уже не ком-мунистического, а капиталистического. Так идеологиче-ский миф вновь стал материальной силой, а здравый смысл - ускользающей иллюзией.Не нужно особо доказывать, что создавшееся в Рос-сии начала 1990-х гг. положение вещей хорошо вписы-вается в понятие популистской демократии, основу которого, как известно, составляет неоправданное до-верие населения к политическим заявлениям и его ак-тивное участие в публичной политической жизни. Не-сомненным признаком популистской демократии явля-ется институт прямых выборов, который рождает не подлинно демократическое правление, а обладающую иммунитетом от общества, устойчивую и безответст-венную власть. Очевидно, что принцип «один человек - один голос» не является демократическим и не обес-печивает равноправия граждан на выборах, ибо это -некомпетентный выбор, выбор избирателями не людей, в соответствии с их профессиональными качествами, а телевизионных «картинок», которые создаются про-фессиональными политтехнологами и журналистами в целях прямой или косвенной дезинформации обществен-ного мнения. Специалисты в области государственного управления вытесняются при этом на периферию, а к вла-сти приходят мастера политического пиара, не умеющие решать никаких конкретных вопросов. «Публичная поли-тика, - справедливо отмечал российский исследователь О. Савельзон, - став в 1990-е годы распространенной про-фессией, так и не стала у нас специальностью, т.е. нормой компетентности, коей должен удовлетворять человек, чтобы называться специалистом. Управление общест-вом - самое сложное и ответственное занятие, поэтому вполне естественно, чтобы к нему допускали только после тщательной экспертной проверки. Предвыборная кампания и есть такая проверка, но в существующем виде она означает, что нужно лишь успешнее заморо-чить головы избирателям описанием того, как привле-кательно для них они будут управлять» [25. С. 5]. Не-удивительно, что российский политический ландшафт 1990-х гг. оказался заселен добравшимися до «кассы истории» демагогами, без стеснения и опаски переша-гивающими через закон, мораль и права человека, по-зволившими расцвести коррупции и отбросившими в сторону любые обязательства перед обществом.Перед народом, таким образом, предстала реаль-ность, которую можно назвать демократией для немно-гих, что указывает на сохранение принципиальногостатус-кво по отношению к советскому периоду, отсут-ствие реформ как таковых и необходимость признать, что движение России к западной модели «демократии для всех» так и не началось. Вероятно, поэтому ощу-щение потерянного для модернизации страны времени стало главной характеристикой массовых настроений конца ХХ в.Этот период, став большим уроком для граждан, однако имел и другую сторону, которая выражалась в переосмыслении людьми двух принципиальных кате-горий общественного бытия - политики и денег. По-следние в итоге приобрели тот самый постмодернист-ский оттенок, о котором говорил Ж. Бодрийяр приме-нительно к Западу.В конце ХХ в. на смену былому, эмоционально ок-рашенному отношению людей к политике как линейно организованной, прозрачной, поддающейся немного-сложным оценкам сфере общественной жизни пришло новое ее восприятие как существующей по своим соб-ственным законам, внутренне инверсивной, перепол-ненной хитросплетениями и интригами, замкнутой внутри себя области частных интересов и отношений. Люди стали относиться к мотивам политических по-ступков и заявлений как к сугубо утилитарным и эгои-стичным, у большинства из них сложилось стойкое ощущение того, что «обычные люди нужны власти только для выполнения определенных функций голо-сования или приветствия и должны выпрашивать, как милостыню, зарплату и социальные пособия» [26. С. 65]. Распространенным явлением стало безразличное отношение людей к политическим программам, заяв-лениям и обещаниям вне зависимости от их конкретно-го содержания, политическая жизнь стала постепенно выпадать из фокуса публичной аудитории, делаясь все в большей степени делом самого государства. Пони-зился уровень вовлеченности людей в выборный про-цесс. Участвуя в нем, избиратели думали уже не столь-ко о продвижении во власть «своего» человека, сколько об организации механизмов сдержек и противовесов действующим политикам (лоббизм, акции протеста, демонстрации и пр.), которые вынуждали бы власть считаться с интересами избирателей. Для большинства россиян политика стала неким сегментом рынка, а по-литики - производителями интеллектуальных услуг в специфической области - государственном управле-нии; политические партии превратились в рекламные агентства, государство - в управленческую фирму, а публичный уровень «больших идеологий» стал сино-нимом лукавого «промоушена» плохо продаваемых товаров и услуг. Как и на Западе, в фокусе обществен-ного внимания оказались не технологии государствен-ного управления, а выраженный статистическим обра-зом экономический результат.Политическая элита столкнулась с проблемой деле-гитимации института государственной власти, что из-менило всю систему формирования кадрового состава управленческих органов. Принцип прямого народного волеизъявления сменился внешне менее демократич-ной, но зато более функциональной схемой «наследо-вания» власти, что повысило роль профессиональных механизмов политического контроля, с присущими им императивами более высоких моральных и профессио-нальных требований к кандидатам в «преемники». Со-кратилось число площадок для широкого, обществен-ного обсуждения (или его имитации) политических и экономических вопросов, но оживилась профессио-нальная дискуссия по многим из них. Парадокс воз-никшей ситуации состоит в том, что внешне государст-во как бы обособилось, дистанцировалось от народа, исчезло былое «душевное» взаимопонимание народа и лидера, а фактически произошло сближение интересов низов и верхов, более слаженной стала работа всего общественного организма. Власть повела себя более ответственно и профессионально, ведь условием ее легитимности стали не хитроумные оправдания собст-венных недоработок, а конкретный вклад в благосос-тояние каждого человека.Другим не менее важным изменением стало новое восприятие россиянами понятия денег. Условиями его формирования были растущая коммерциализация и практически тотальный характер обнищания общества в 1990-е гг., что наложило свой отпечаток на интерпре-тацию этого понятия в нашей стране. Исследуя роль денег в современной России, Н.Н. Зарубина пришла к выводу о том, что по своей социокультурной и социо-семантической природе деньги приобрели постмодер-нистский характер [27. С. 39]. С ней можно, хотя и не во всем, согласиться. Дело в том, что, в отличие от За-пада, у нас, благодаря своей количественной недоста-точности, деньги не сумели полностью «оторваться» от своего товарного содержания, а значит, сохранили за собой некий рациональный смысл, материальный ре-ферент своего существования. Поэтому специфика рос-сийских финансовых «симулякров» проявилась прежде всего в смещении собирательного образа денег по вре-менной проекции социальной жизни - из знака гряду-щего благополучия человека деньги превратились в показатель его успешности в настоящем. То есть рубеж ХХ-XXI вв. достаточно четко отделил прежний образ денег как цели общественного развития, движение к которой предполагало выполнение множества частных задач, от нового их значения как частной задачи, кото-рая существует в настоящем, подчиняет себе повсе-дневность во всех ее формах и проявлениях. Это и эко-номика с ее статистическими показателями, и культур-ные ценности, выступающие теперь в качестве ком-мерческих объектов, и даже благотворительность, ставшая надежным источником снижения налоговой нагрузки на бизнес. Отныне любые человеческие по-ступки, будь то выбор профессии или места прожива-ния, голосование на выборах в органы государственной власти или вступление в брак, оказались в прямой свя-зи с его денежными эквивалентами. На этой почве про-исходит становление и новой системы ценностей, и новой идеологии, которая основывается не на меха-низмах коллективной солидарности и моральной от-ветственности, а на идеалах успешности и индивиду-альной идентичности, индикаторами которых высту-пают все те же деньги.В заключение следует отметить, что методология Бодрийяра помогла классифицировать ряд происходя-щих в России процессов в качестве постмодернист-ских, а следовательно, имеющих прямое отношение к либерально-западнической традиции. Эта принадлеж-63ность подтверждается прежде всего тем, что характерное для 1990-х гг. внешнее подражание России Западу сменилось подлинным взрослением российского общества, усложнением его экономическ

Ключевые слова

symbol, modernism, ideology, politics, символ, Simulacra epoch, постмодернизм, политика, идеология, эпоха симуляций

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Хмылёв Владимир ЛьвовичТомский политехнический университеткандидат философских наук, доцент кафедры культурологии и социальной коммуникации гуманитарного факультетаvlh@tpu.ru
Всего: 1

Ссылки

Зарубина Н.Н. Мифология денег в российском обществе // ОНС. 2007. № 4. С. 32-44.
Шестопал Е.Б. Образы власти в постсоветской России: политико-психологический анализ. М., 2004. 181 с.
Савельзон О. Политика эффективности: новое решение // Вопросы философии. 2004. № 10. С. 5-32.
Дилигенский Г.Г. «Запад» в российском общественном сознании // Россия в условиях трансформаций: Историко-политологический семинар. Вып 24. 2002. С. 65-80.
Лихачев Д.С. О национальном характере русских // Вопросы философии. 1990. № 4. С. 5-19.
Кивинен М. Прогресс и хаос: социологический анализ прошлого и будущего России / Пер. c англ. СПб., 2001. 306 с.
Лапин Н.И. Проблема формирования современного социетального порядка в России // Вопросы философии. 2006. № 11. С. 5-21.
Baudrillard J. Seduction. Translated by Brian Singer. N.Y., 1990. 278 p.
Бодрийар Ж. В тени молчаливого большинства, или Конец социального. Режим доступа: <http://fanlib.ru/BookInfo.aspx?Id=4b1c7102-f299->43cf-9bea-622e634d96df
Baudrillard J. Simulacra and simulation. University of Michigan Press. Ann Arbor, 1994. 312 p.
Lucas D. Introna The impossibility of ethics in the information age // Information and Organization. 2002. Vol. 12, № 2. P. 74-80.
Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. М., 2000. 264 с.
Hegarty P. Jean Baudrillard. (Live Theory). London, 2004. 176 р.
Gane M. Jean Baudrillard: In Radical Uncertainty. London, 2000. 103 р.
Глинчикова А.Г. Модернити и Россия // Вопросы философии. 2007. № 6. С. 40-45.
Фурс В. Контуры современной критической теории. Минск, 2002. 196 с.
Norman B. Macintosh From rationality to hyper reality: paradigm poker // International Review of Financial Analysis. 2003. Vol. 12, № 4. P. 450-456.
Shank D. Data smog. N.Y., 1997. 287 p.
Beck U., Lau Cr. Second modernity as a research agenda: theoretical and empirical exploration in the «meta-change» of modern society // British journal of sociology. L., 2005. Vol. 56, № 4. Р. 83-90.
Webster F. Theories of information society. Third Edition. N.Y., 2006. 317 p.
Джохадзе И. Демократия после модерна. М., 2006. 110 с.
Гидденс Э. Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь. М., 2004. 421 с.
Буров В.Г., Федотова В.Г. Китайский опыт модернизации: теория и практика // Вопросы философии. 2007. № 5. С. 6-21.
Росенко М. Нищета российской идеологии. Режим доступа: //<http://www.kadis.ru/daily/dayjust.phtml?id=36562>
Пастухов Б.В. Шаг назад, два шага вперед. Русское общество и государство в межкультурном пространстве // ПОЛИС. 2005. № 6. С. 66-92.
Пивоваров Ю.С. Русская власть и публичная политика. Заметки историка о причинах неудач демократического транзита // ПОЛИС. 2006. № 1. С. 12-32.
Шевцова Л. Вперед в прошлое! Или манифест стагнации // Известия. 26.02.2004.
 Современная Россия сквозь призму концепции эпохи симулякров | Вестн. Том. гос. ун-та. 2009. № 320.

Современная Россия сквозь призму концепции эпохи симулякров | Вестн. Том. гос. ун-та. 2009. № 320.

Полнотекстовая версия