Лингвистическая теория Рима в социокультурном контексте I в. до н.э. - I в. н.э. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 338.

Лингвистическая теория Рима в социокультурном контексте I в. до н.э. - I в. н.э.

Цель статьи - рассмотреть становление лингвистической теории в Древнем Риме, основанной на восприятии языка как артефакта. Объясняя утверждение конвенционально-номиналистического взгляда на сущность языка в I в. до н.э. - I в. н.э., автор прослеживает влияние социокультурных факторов, определившее этот процесс: пансемиотизма, фатализма, прогрессизма

The Roman linguistic theory in the sociocultural context of 1 B.C. - 1 A.D..pdf Благодаря усилиям исследователей-постпози-сказать, и в античной мифологии роль создателя языкативистов во второй половине прошлого столетия на-приписывалась одному из божеств пантеона - Гермесу,брала сила тенденция к сближению философии науки иили, по-римски, Меркурию (Оды I, 10, 3-5) [1. С. 56].истории научного знания. В результате этого приори-Однако на рубеже двух эр уже мало кто верил в то,тетным объектом первой дисциплины сделалась нео чем рассказывали древние мифы. Большинство рим-«наука вообще», но конкретные области знания, взятыелян полагало, что язык в его современном виде изобре-в конкретном историческом контексте в их связи с кар-тен людьми. Согласно стоицизму, влиятельнейшей фи-тиной мира данной эпохи. В свою очередь, историо-лософской школе того времени, речь, как и прочие ис-графия науки стала всё чаще оперировать идеями икусства (artes), есть одно из проявлений мирового ра-понятиями, заимствованными из философии, как, на-зума, реализующихся в человечестве. И потому, по-пример: исследовательская программа, научная рево-добно любому другому артефакту, язык не обладаетлюция, эпистемологический разрыв и т.п. Симбиозонтологическим приматом. Тот факт, что в культуреэтих дисциплин определил возникновение новой, акту-Рима были известны знамения, передававшиеся свышеальной для них обеих задачи - работу над проблемойпосредством обычной человеческой речи, вовсе несоциокультурной обусловленности научного знания.подтверждает бытийной привилегированности языка.Надо отметить, что до сих пор эта проблема разраба-Фатум использовал свойственную людям знаковуютывалась почти исключительно на материале «точных»систему так же, как и любую другую область бытия,наук: физики, астрономии, химии, - что, впрочем, во-хотя этот путь - его непосредственно вербальное само-все не отменяет её актуальности применительно к гу-раскрытие - был, так сказать, наиболее коротким. Хотяманитарным сферам. Статья, предлагаемая вниманиюв римской культуре существовало представление обчитателей, посвящена анализу данной проблемы наиерархии знамений, первенство в ней принадлежало непримере одного периода в развитии лингвистическойартефактам, а предметам и феноменам природного ми-мысли, имевшего существенное значение для даль-ра: молниям, птицам, звездам и т.д. Все это считалосьнейшего развития науки о языке.непосредственным творением Мировой Души (или, что1. Ключевой чертой древнеримского мировоззре-то же самое, рока, фатума, разума мира), тогда как вния, значительно повлиявшей на восприятие сущностиязыке и речи, порождаемых разумом человека, этотязыка в римской культуре, был пансемиотизм. Сутьсовершенный разум получает лишь неполное, иска-того, что мы называем пансемиотизмом, состоит в сле-женное воплощение.дующем. На взгляд древних римлян, любая вещь моглаПризнаки онтологического несовершенства языкаявить собой знамение (signum). Различные явленияримляне видели в относительности его значений и под-природы, предметы материального мира, услышанныевижности. Им тем легче было чувствовать ограничен-или прочитанные слова - всё это имело для них функ-ность своего наречия, что они жили в условиях би- ицию потенциального знака, который в любой моментчасто полилингвизма. Причем мерилом для оценкимог быть актуализован для них разумной душой мира.латыни служил богатейший и утончённейший языкИ потому вселенная, представавшая в свете римскогоэллинской словесности. Искушенные его достоинства-мировидения, не имела в себе ничего, что бы обладаломи, блиставшими на фоне еще вчера незрелой латыни,абсолютным бытийным статусом, будучи наделённымнекоторые из квиритов, вроде филэллина Филодема,исключительной онтологической привилегией. В вос-признавали греческий не только языком Гомера, но иприятии квиритов мир был таким, ни об одном фраг-самих небожителей [2. С. 246]. И все же большая частьменте которого нельзя сказать, что в нем первоистокинтеллектуалов была склонна распространять рацио-бытия открывает себя самым непосредственным обра-нально-критическое отношение к родному наречию назом - открывает в силу особой «прирожденности» емуязык как таковой. Как бы ни различались его частныеэтого предмета.разновидности, язык по природе своей относителен,Для сравнения, у древних израильтян подобнойт.к. основывается на представлениях пользующегося«точкой» служило божественное имя, для жителейим народа (I, VI, 19) [3. С. 156]. И поскольку эти пред-Египта - священные письмена, в которых, по их мне-ставления во многом путаны и хаотичны, ему присущанию, жили души египетских богов. Сопряженностьасимметрия между означающим и означаемым. Источ-этих образов с человеческой речью указывает на ееники свидетельствуют, что в Риме прекрасно знали оббытийное господство над вещным миром: слово и, вэтом за два тысячелетия до Карцевского и Соссюра. Поособенности, слово письменное осмысливалось на Вос-словам Цицерона, «речь, истолковательница мысли,токе как первичное произведение Творца, за которымбывает различной по словам, употребляемым в ней, носледовало создание материальной вселенной. Кстатисовпадающей по смыслу» (I, X, 30) [3. С. 160]. Указы-19вая на примеры обратной асимметрии, Плиний Стар-ший даже винит «греческое пустословие» в том, что по отношению к некоторым предметам, на его взгляд, появилось слишком много омонимичных обозначений (XXVIII, V) [4. С. 171]. Этот упрек имеет двойную по-доплеку: свойственное стоикам осуждение текущих языковых процессов, а также «аллергию» квиритов старой закалки на все эллинское.Мы бы могли продолжать ряд примеров, иллюстри-рующих типичное для римлян I в. до н.э. - I в. н.э. пони-мание языка как артефакта. Но, думаем, и сказанного достаточно, чтобы утверждать, что если не во всем рим-ском обществе, то, по меньшей мере, в его образованном слое доминировал конвенционально-номиналистичес-кий взгляд на языковую природу. Это представление лежало в основе свойственного римской культуре отно-шения к слову и обращения с ним. Им были определены образ и направление лингвистической теории (и, преж-де, сам факт ее разработки в Риме), а также создавав-шиеся в ту эпоху практики манипуляции с языком. При этом нельзя отрицать и обратное воздействие: условно-номиналистическое понимание сущности языка возни-кало и распространялось под влиянием преобладавшего модуса его использования и переживания.2. Приступая к анализу практик обращения с язы-ком, возросшим на почве конвенционализма, рассмот-рим сначала те из них, которые имели по преимущест-ву технический характер. К их числу относится скоро-пись, по дошедшим до нас свидетельствам, изобретен-ная в I в. до н.э. Тироном, бывшим рабом Цицерона. Ввиду огромной роли устного слова в их общественной жизни квириты быстро осознали практические досто-инства этой техники, что обусловило скорое и повсе-местное распространение стенографии. «Быстрой ру-кой они пишут знаки, равные словам, опережая речь оратора, и создают новые кратчайшие изображения слов», - спустя полвека говорил о мастерах этого дела Манилий (IV) [5. С. 103]. Еще одной практикой, особо востребованной в политических кругах того неспокой-ного времени, была тайнопись. «Если нужно было со-общить что-либо негласно, - пишет о Юлии Цезаре биограф, - он менял буквы так, чтобы из них не скла-дывалось ни одного слова» (I, 56, 6) [6. С. 27]. Подобно своему гениальному предшественнику, собственную криптографическую систему имел Август, а также многие другие императоры и общественные деятели. Широкое употребление тайнописи было сопряжено, как у Августа (II, 88) [6. С. 71], с пренебрежением ор-фографией. По нашему мнению, оба этих явления от-части были вызваны представлением о произвольности связи между обеими сторонами языкового знака. Если идти далее, то можно утверждать, что господствовав-ший конвенционализм был, в свою очередь, обуслов-лен пансемиотизмом, этой важной чертой римского мировоззрения и культуры. По воле Мировой Души одно и то же содержание могло передаваться посредст-вом каких угодно знамений. Но и обратно: один и тот же знак мог нести в себе разные сообщения.Благодаря активному использованию криптогра-фии, а также вызвавшему его мировоззренческому фактору, латиняне отчетливо осознавали возможность построения вторичных знаковых систем. Нам неиз-20вестно, насколько эта возможность была реализована на практике, но идея искусственного языка витала в воздухе того времени. Об этом говорит хотя бы то, на-сколько часто и подробно лирические поэты упомина-ют в стихах его различные подобия - системы жестов и прочих знаков, принятых у влюбленных. Такие систе-мы могли употребляться по преимуществу автономно или в контексте с естественной речью, изменяя ее обы-денное значение. Примеры обоих способов находим у Овидия:Красноречиво с тобой разговаривать буду бровями,Будут нам речь заменять пальцы и чаши с вином(пер. С. Шервинского). Так обращается к избраннице лирический герой одной из его «Любовных элегий» (I, 4, 19-20) [7. С. 28]. В другом стихотворении, вновь касаясь этой детали, поэт пишет о «переглядах и знаках, этом условном языке, слов затемняющем смысл» (III, 11, 23-24) [7. С. 91]. Наконец, в ряд рассматриваемых техник манипуляции с языком можно включить практику свободного обра-щения с человеческими именами. Заметно активизиро-вавшаяся в конце I века до н.э., она имела более глубо-кие духовные основания, чем все описанные выше тех-ники, и потому заслуживает специального обсуждения. Отметим, что к ее ключевым проявлениям относились факты самовольного изменения своего или чужого имени, обретения знатными женщинами личных имен (praenomina) и т.д.Завершая обзор представленных практик, укажем, что все они (последняя - с некоторыми оговорками) были не более чем побочной ветвью общего направле-ния, в котором развивалась античная установка на культивирование речи. Обусловленная и обусловли-вавшая конвенционально-номиналистическое отноше-ние к языку, эта установка осуществлялась и в гораздо более значимых формах. Их суть, на наш взгляд, сово-купно выражается в одном понятии - культура речи. Вмещавшая в себя занятия грамматикой и литератур-ной критикой, сочинительство и ораторскую практику, культура речи также изначально мыслилась греками и римлянами в качестве техники sui generis или, что то же самое, искусства. Ведь как явствует из одного пас-сажа Александрийской грамматики, искусством (ars, τέχνη) в Античности называли различные «системы приемов, усвоенных для какой-нибудь полезной в жиз-ни цели» [8. С. 105]. Впрочем, то, что, к примеру, сте-нография и красноречие сближались в едином опреде-лении, отнюдь не мешало квиритам осознавать нера-венство их социальной значимости и духовной ценно-сти. Идея иерархии разных «ответвлений» культуры речи отчетливо прослеживается в последовательности изучения школьных дисциплин. Образовательный про-цесс в римской школе основывался на постепенном переходе от овладения грамматикой и навыками ком-ментирования текстов к покорению вершин ораторско-го мастерства.Многообразная практика сознательного и целена-правленного усовершенствования речи, игравшая ис-ключительно важную роль в культурной жизни Рима, имела в качестве метафизического основания пред-ставление о происходящем в мире всеобщем прогрессе. Становясь важной чертой римского мировоззрения,прогрессизм усиливался по мере укрепления принци-пата и становления Империи, упрочивших материаль-ное благополучие квиритов. «…Я люблю то, что почти целиком создал сам или что усовершенствовал», - вы-ражает типичное для своей эпохи убеждение Плиний Секунд, уверенный в том, что «все… можно если не победить, то смягчить искусством и старанием» (V, 6, 41) [9. С. 87]. И если вспомнить, насколько часто в па-мятниках той эпохи встречаются упоминания о живот-ных и птицах, внезапно прорицавших человеческим языком, можно заключить, что в свете римского миро-видения человек отличался от животных не столько наличием у него речевой способности, сколько потен-цией к произвольному ее развитию.Будет ошибкой утверждать, что обработка языка являлась самоцелью такого сложного явления, как культура речи. Успешней всего эта задача решалась в процессе литературно-художественной и ораторской практик, имевших более конкретные ориентиры: соз-дание эстетических ценностей, влияние на ситуацию в общественной жизни, победу в судебных прениях и т.д. О том, в чем состояла работа литераторов именно над словом, мы узнаем из посланий Горация. Поэт не слу-чайно сравнивает эту работу с земледелием, воспетым его великим современником Вергилием: понятие «культура» происходит от латинского глагола «colere», в первом своем значении связанного с обработкой зем-ли.Пышные он пообрежет, бугристые здравым уходомСделает глаже, а те, что утратили силу, отбросит(пер. Н. Гинцбурга). Так говорит о словах Гораций, очерчивая круг основ-ных задач, стоящих перед писателем в отношении язы-ка (Посл. II, 2, 122-123) [1. С. 376]. По мнению поэта, в их число входит исключение лексем, лишившихся со временем экспрессивной энергии, и, напротив, возвра-щение в обиход несправедливо забытых «выразитель-ных слов и речений». Кроме того, руководствуясь сво-им эстетическим вкусом, литераторы должны утвер-ждать или отсеивать неологизмы, которые порождает общество, а также вносить собственный вклад в слово-творчество (ст. 109-123) [Там же].Итогом усилий нескольких поколений римлян в об-ласти культуры речи стало расщепление латыни на классический язык образованного слоя и народное, «вульгарное» (vulgus - «народ») наречие остальных латинян. Так, на уровне речи, проявилась социальная дифференциация некогда однородной общины и вы-званная ею аристократизация образования - явления, под знаком которых в Риме проходили два последних столетия старой эры.3. Став центральным занятием интеллектуалов и модным увлечением нобилитета, все сильнее отмеже-вывавшихся от стихии народной жизни, культура речи превращалась в род довлеющей себе деятельности. Многие из причастных к ней людей теперь находили в этой деятельности высший смысл человеческой жизни. Применительно к эпохе I в. до н.э. - I в. н.э. мы можем говорить о подлинном культе слова. Из системы прие-мов, обладавших практической ценностью, совершен-ствование языка сделалось искусством в нашем, совре-менном, смысле. Его цель отныне полностью замыка-лась в нем самом. Своего апогея описываемая тенден-ция достигла в два последующих столетия - время рас-цвета так называемой второй софистики. Гипертрофия роли слова в общественной жизни приводила к тому, что речь, заслоняя собой действительность, искажала и затемняла ее. Подробней об этом будет сказано ниже, а пока приведем примеры, иллюстрирующие суть проис-ходивших изменений. Светоний свидетельствует, что на одном из судебных заседаний адвокат Марк Помпоний Марцелл так долго разбирал в своем выступлении язы-ковую ошибку, допущенную противником, что наняв-ший его Кассий Север попросил перерыва, чтобы сме-нить защитника. Мотивируя свое решение, Север пояс-нял: «…По-видимому, предметом дальнейших прений будет не справедливость, а погрешность в языке» [10. С. 300, 301]. Мы также видим, как Авл Геллий, автор знаменитых «Аттических ночей», передавая страшный рассказ о трагедии в Теане, занят анализом глагольных форм, увлеченный «яркой прелестью речи» рассказчика (X, 3, 19) [11. С. 181-182].Перерождению культуры речи в культ слова, без сомнения, способствовало усиление фаталистических убеждений, характерное для интересующей нас эпохи. Если всё в мире вершится по воле рока и от человека, в конечном счете, не зависит ничего из происходящего в реальности, то на долю смертных остается лишь «гово-рение» - бесконечное рафинирование слога в духе про-грессистских представлений, парадоксальным образом сочетавшихся с фатализмом1. Не случайно в это же время среди римской элиты стало распространяться увлечение научными изысканиями. Из-за незнания экспериментальных методов наука в Риме сводилась по большей мере к построению чистой, оторванной от практической жизни теории.Культ речи, господствовавший в элитарном созна-нии, обусловил то, что в своих рационалистических штудиях римские интеллектуалы уделяли большое внимание языку. Вместе с рассмотренными практиками совершенствования речи лингвистическая теория стала еще одним фактом римской культуры, определенным конвенционально-номиналистическим переживанием и использованием языка.Не имея возможности рассмотреть это учение во всех подробностях, сосредоточимся на его концепту-альном ядре, связанном с вопросами происхождения и развития языка. Почему именно эти проблемы стали важнейшими в спекуляциях теоретиков I в. до н.э. -I в. н.э.? Мы считаем, что причиной такого направле-ния лингвистической мысли послужило действие двух основных факторов. Одним из них была уже известная идея цивилизационного прогресса, владевшая умами квиритов в рассматриваемую эпоху. Примечательно, что большая часть сохранившихся рассуждений о гене-зисе языка включена в широкий контекст размышле-ний об эволюции человечества. Другим фактором яв-лялось состояние речевой действительности того пе-риода. Литературная латынь еще не подчинялась авто-матическому действию детально разработанных правил и прописанных норм, которые еще находились в ста-новлении. Критерии правильности речи по преимуще-ству определялись узусом, формировавшимся «с ог-лядкой» на то, как использовали язык авторитетные21литераторы эпохи. Римляне очень живо ощущали, что их язык пребывает в непрестанной динамике. Об этом говорит их обостренная чуткость к слову и забота о нем. И хотя подвижность языка была самоочевидной, то, как и почему он развивается, было невозможно по-стичь, не объяснив причин и механизма его возникно-вения. Так что нет ничего странного в том, что предме-том раздумий первых римских теоретиков стал сам факт языкового генезиса.При беглом обозрении концепций происхождения языка, кажется, что они находятся в противоречии с конвенциональным восприятием его природы, свойст-венным образованным кругам Рима в то время. Дело в том, что доктрина, сводящая проблему возникновения языка к идее условного установления, занимала марги-нальное положение в палитре известных гипотез. Ее поддерживали Диодор, Витрувий и, позднее, Лактан-ций [13. С. 58-91]. Эпикурейцы же и стоики, философ-ские вожди двух рубежных столетий, решали эту про-блему иначе.Римские последователи Эпикура, наиболее выдаю-щимся из которых был Лукреций, в самом общем виде объясняли появление речи так:Что же до звуков, какие язык производит, - природаВызвала их, а нужда подсказала названья предметов (пер. Ф.А. Петровского) (V, 1028-1029)[14. С. 187]. Встретившись в нужный момент, «нужда» и «природа» стали взаимодействовать: необходимость выживания и адаптации к природному миру пробудила в людях за-ложенные природой способности, а те, в свою очередь, повлияли на формирование сверхприродных, сугубо человеческих потребностей и запросов, создавших культуру2. Что касается механизма возникновения язы-ка, то в этом вопросе эпикурейцы догматически следо-вали наставлению учителя. Эпикур писал, что язык возник «отнюдь не по соглашению: сама человеческая природа у каждого народа, испытывая особые чувства и получая особые впечатления, особым образом испус-кала воздух под влиянием каждого из этих чувств и впечатлений, по-разному в зависимости от разных мест, где обитали народы» (X, 75) [15. С. 418]. Таким образом, по мысли греческого философа, было два ис-точника детерминации, предопределивших появление языка в его туземных вариантах: во-первых, восприни-маемые людьми предметы и события окружающего мира3; во-вторых, природные факторы (своеобразие воздуха, климата и т.д.), обусловившие особенности восприятия и артикуляции звуков у разных народов. Таков был начальный этап языкового генезиса. В даль-нейшем, согласно рассматриваемой концепции, люди действительно воспользовались конвенцией, чтобы сделать язык более упорядоченным и удобным в упот-реблении. Однако изменения, вызванные в его устрой-стве этим соглашением, имели вторичный, «техниче-ский» характер и не оказали значительного воздейст-вия на первоначальную природу языка [13. C. 295-306].Подход стоиков к этой проблеме также основывался par excellence на принципе детерминизма. Но утвер-ждаемая ими зависимость была другого, не столь реак-тивного свойства. Исходя из представления о всеобщей разумности мира, стоики предложили свое решение22старого спора о том, как - по природе или установле-нию - были даны вещам первые имена. Они находили по-своему правильными обе позиции: язык возник по установлению и вместе с тем по природе. Сообразуясь с воспринимаемым ими логосом мира, люди сами приду-мали начальные названия вещам. Но для того чтобы сделать это, они должны были «всматриваться в особую природу» каждую из них, распознавая оформивший ее «сперматический логос» (λογος σπερματικος) - идею вещи, который вложила в нее Мировая Душа в качестве своей малейшей «частицы» [8. C. 75].Процесс возникновения языка стоики объясняли с помощью понятия мимезиса. Создавая слова перво-зданного языка, люди, на их взгляд, подражали име-нуемым предметам. Подражание могло быть чисто звуковым, когда звучание слова напоминало звуки, издаваемые вещью (ср.: hinnitus - «ржание лошади», tinnitus - «звон меди»), или символическим - когда в звуковом облике слова отражалось то впечатление, которое производил на людей предмет (ср. «жесткое» звучание слова crux - «крест» и «мягкое» слова mel -«мед») [8. C. 72-73]. Как видно, названные способы имитации не противоречат общим положениям Эпику-ра и могут, с некоторыми оговорками, рассматриваться как один из вариантов их конкретизации.Согласно учению стоицизма, последующие слова возникали в результате переносного употребления пер-вых имен, что постепенно привело к почти полному стиранию исконного соответствия между формой и содержанием (λεκτον) слова. Представители этой шко-лы по преимуществу негативно оценивали эволюцию языка и рост цивилизации в целом. Они видели в этих процессах прогрессирующее забвение изначальной гармонии познающего человека и познаваемой приро-ды, которая существовала прежде благодаря осознанию человеком растворенного в мире божественного разу-ма. Не случайно главной своей задачей в области ис-следования языка стоики считали обнаружение исход-ной связи между словом и сущностью называемого им предмета. Этимологизирование было для них методом философского постижения реальности. «Мы часто за-даемся целью, исходя из анализа имен, уловить приро-ду именуемых ими вещей, или же, познавая эту приро-ду, стараемся показать, что установленные для вещей имена ей соответствуют», - от лица всей школы заяв-лял Аммоний [8. C. 75].4. Очертив контуры ключевых концепций происхо-ждения языка, мы вновь оказываемся перед поставлен-ным вопросом: как объяснить противоречие между их неконвенциональным характером и условно-номиналистическим восприятием речи в элитарной римской культуре I в. до н.э. - I в. н.э.?То, что язык в его современном состоянии изменя-ется людьми, не нуждалось в доказательстве: интеллек-туалы и были заняты в своем большинстве культиви-рованием речи. Вместе с тем господствовавшее в то время убеждение во всеобщей причинности внушало, что человек не мог начать творить язык ex nihilo, руко-водствуясь лишь собственным произволением. Должна была существовать сила, которая бы стимулировала и направляла его активность в этом отношении. Таким образом, обозначенная проблема принимала следую-щую форму: можно ли утверждать, что хотя первый этап языкового генезиса был обусловлен факторами, не зависящими от человеческой воли, на дальнейших сту-пенях своего развития язык всецело перешел во власть людей? Или, напротив, не только возникновение, но и весь путь его эволюции подчиняется действию опреде-ленных, не зависящих от человека закономерностей? Вокруг этих вопросов развернулась напряженная про-должительная дискуссия, вошедшая в историю под названием спора аналогистов и аномалистов.4.1. Приступая к анализу этой дискуссии, отметим специфическую модальность многих рожденных в ней тезисов. Зачастую в них утверждается не то, как эво-люционирует язык на самом деле, а то, скорее, как он должен развиваться. Нас не слишком удивит эта осо-бенность, если мы вспомним состояние речевой дейст-вительности, на фоне которой происходил знаменитый спор. Присущий ему долженствовательный тон выво-дил этот спор за рамки науки в сферу идеологии. И потому большую роль в нем играли субъективные «ин-тересы», что приводило его участников к игнорирова-нию, казалось бы, несомненных фактов.Итак, аномалисты полагали, что важнейшей силой, направляющей динамику языка, являются сознатель-ные и неосознанные действия людей, а также прочие стихийно складывающиеся обстоятельства. Сторонни-ки аналогии настаивали на обратном. Язык, по их мне-нию, изменяется по своим, свойственным только ему законам. Главными приверженцами аналогии были стоики, что, на наш взгляд, объясняется общим харак-тером их воззрений на языковую эволюцию. Так как изменения языка, последовавшие за первоначальным ее этапом, были не чем иным, как его деградацией, состо-явшей в разрыве связи между именем и вещью, то эта эволюция не может подчиняться каким-либо устойчи-вым законам. В противном случае выходило бы, что один и тот же божественный разум сначала сделал возможным совершенное именование и речь, а затем исказил их до неузнаваемости. Ведь источником всех закономерностей, действующих в бытии, стоики при-знавали Мировую Душу. Другими апологетами анома-лизма - правда, не столько из метафизических, сколько утилитарных соображений - являлись выдающиеся ораторы и теоретики красноречия того времени: Цице-рон, Дионисий Галикарнасский, Квинтилиан и т.д. Среди прочего их не устраивало в аналогизме то, что он грозил оторвать язык от человека, превратив его в автономно работающий механизм. Риторы считали, что правильность речи определяется прежде всего ее уме-стностью. И потому, говоря словами Квинтилиана, «самый верный наставник в речи - это обычай», т.е. то, как говорят люди, а не некий свод абстрактных правил (цит. по: [16. C. 248]).Следует отметить, что из-за значительного влияния в этой дискуссии субъективных факторов непросто понять, что побуждало примкнуть того или иного ин-теллектуала к одному из идейных лагерей. Сравним, к примеру, Цезаря и Цицерона. Оба были великими ора-торами и блестящими писателями. Однако их взгляды на то, как развивается или, точнее, как должен разви-ваться язык, решительно расходились. Это разногла-сие, вероятно, имело мировоззренческие основания.Цезарь был фаталистом и реформатором в политике. Цицерон же защищал принцип свободы воли и стоял на консервативно-республиканских позициях. Возможно, поэтому или, точнее, в связи с названными фактами Гай Юлий, будучи сторонником аналогии, хотел пере-строить язык в соответствии с четкими законами. Тогда как Марк Тулий ратовал за сохранение языка в его на-личном состоянии со всеми отступлениями от правил. Впрочем, Цезарь являлся аналогистом только в теории, написав грамматический трактат «Об аналогии», посвя-щенный, кстати, его выдающемуся оппоненту. Известно, что в своей литературно-риторической деятельности он не руководствовался собственными теоретическими установками [16. C. 243]. Цицерон, в свою очередь, смотрел на дело как оратор-практик. Он утверждал: для того чтобы быть понятым и принятым народом, ритор должен разделять с ним общий язык, употребляя не за-коносообразные, а привычные всем формы. Так, в своей работе, посвященной ораторскому искусству, Марк Ту-лий сопоставляет два глагольных варианта и приходит к выводу: «Я чувствую, что scripserunt - правильнее (чем scripsere alii rem. - А.К.), но охотно следую обычаю, бо-лее приятному для слуха» [цит. по: 16. C. 236; (III, 39-48) 17. C. 324-326].4.2. Параллельно с противостоявшими друг другу идеологическими течениями римская мысль той эпохи также двигалась и в более научном - описывающем, нежели предписывающем - направлении. Его создате-ли (Варрон, Плиний Старший и т.д.) предлагали взве-шенное решение обсуждаемой проблемы, признавая факт и право на существование в языке как за аналоги-ей, так и за аномалией. По словам Варрона, «аналогия родилась из некоторого обихода, и из того же обихода - аномалия; следовательно, раз обиход охватывает не-сходные и сходные слова и их склонение, то не следует отвергать ни аномалию ни аналогию» [8. C. 94]. Два этих принципа реализуются в языке по-разному. Ана-логия, доказывали приверженцы этого направления, преобладает в словоизменении, тогда как аномалия - в словообразовании. Причиной такого распределения служит то, что «каждый устанавливает имя, как ему угодно, а склоняет так, как угодно природе», - говорит тот же автор о современном ему состоянии языка [8. C. 103]. Повод к тому, чтобы видеть в словообразова-нии сферу действия аномалии, давала латинская грам-матика и, в особенности, характерное для нее несоот-ветствие основ исходной формы номинатива и форм косвенных падежей у существительных третьего скло-нения. Вместе с тем даже в названных сферах языко-вой организации влияние этих принципов не абсолют-но. Так, на взгляд Плиния Старшего, в словоизмене-нии, кроме аналогии, определенное значение имеют обычай, авторитет писателя, требование благозвучия и «величие старины» [16. C. 248]. Необходимо также принимать в расчет и то, кто пользуется языком. «На-род в целом должен для всех слов применять аналогию, и если его привычки неправильны - сам их исправ-лять», - убежден Варрон, выражающий в этих словах свои идеологические воззрения. В то же время оратор не может и «не должен применять ее повсюду», а тем более поэт, который «может безнаказанно выходить» за положенные аналогией пределы [8. C. 94].23Допуская сосуществование двух противоположных принципов в устройстве языка, исследователи не могли обойти молчанием причины этого явления. Яркий при-мер попытки их объяснения представляет собой теория претерпевания (πάθη). Разработанная александрийски-ми грамматистами, она была хорошо известна в Риме. Ее создатели - последовательные сторонники анало-гизма - стремились «вписать» любые имеющиеся в языке исключения и неясности в свою грамматическую теорию. Согласно их концепции, каждая языковая форма может получить рациональное обоснование че-рез анализ каузальной связи, обусловившей её специ-фику. Чтобы осуществить этот тезис, александрийцы проводили усложнение объясняющих правил. При этом они исходили из представления, что сфера применения аналогического принципа почти безгранична. Для ил-люстрации того, как прилагалась теория претерпевания к данным конкретного языка, обратимся к дериватив-ной концепции Филоксена (I в. до н.э.). Из нее следова-ло, к примеру, что слово λιμος («голод») происходит от λειφις («недостаток») путем перехода дифтонга ει в гласный ι. Это сокращение грамматик Трифон объяс-нял следующим образом: «Поскольку слово это озна-чает недостаточность, оно из-за этого приняло недоста-точность гласного звука» [18. C. 44 и далее]4.Мы видим, что, по сути, представители александ-рийской школы используют тот же интеллектуальный прием, что и их оппоненты стоики, возводившие на его основе башню универсальной этимологии. Для сравне-ния, Варрон возводил глагол facere «делать» к facies («лицо») по той причине, что делая что-либо, мы при-даем созидаемому его лицо; а его учитель Стилон на-ходил источником слова volpes («лиса») сочетание volare pedibus («летать ногами») [19. C. 428]. Вся раз-ница между подходами состоит в том, что александ-рийцы пытались обосновать закономерность формы, опираясь на сходство значений; а стоики доказывали закономерность значения, опираясь на сходство форм. Несмотря на то что первые были непоколебимыми ана-логистами, а вторые - столь же убежденными аномали-стами, и те и другие исходили в своих рассуждениях из общих мировоззренческих предпосылок, присущих их культурной эпохе. Важнейшей из них в интересующем нас отношении было представление о вселенской сим-патии - тотальной связанности и соизмеримости в бы-тии всех его частей, будь то боги, вещи, слова или мысли в сознании человека. Следствием этого имма-нентизма явилась рационализация мира, образцы кото-рой мы только что рассмотрели. По словам А.Ф. Лосе-ва, она берет свое начало в свойственном эллинизму «опыте самодовлеющей личности… Когда богатеет субъект, беднеет обкрадываемая им объективная дей-ствительность (и наоборот)» [2. C. 197].И этимологический метод стоиков и, хотя бы отчас-ти, косвенно, теория «претерпеваний» александрий-ских грамматиков были обусловлены стремлением рас-сеять, преодолеть конвенционализм, который, словно морок, застлал собой изначальную гармонию между словом и миром. Одна и та же культура парадоксаль-ным образом утверждала и боролась с условно-номиналистическим пониманием природы слова. Со-гласно господствовавшему в ней взгляду, язык возник24не на основе произвольного установления имен по со-глашению. Но, хотя оформление человеческой речи было мотивировано действительностью и, по стоикам, пронизывающей его божественной Пневмой, это не помешало дальнейшей конвенционализации языка. Как, по каким механизмам проходил этот процесс, с точки зрения стоицизма, было сказано выше: прежде всего за счет переносного употребления слов, в резуль-тате чего значения слов становились слишком рас-плывчатыми. Поэтому этимологизация стоиков строи-лась по принципу обратного переноса. Они искали тот троп, из которого возникло исследуемое слово.5. Теперь поговорим о том, почему процесс конвен-ционализации стал возможным. В самом общем виде объяснить это можно тем, что не существует одного-единственного, принятого раз и навсегда способа ис-пользования языка. По-разному употребляя язык в раз-личные периоды общественной жизни, люди создают не совпадающие друг с другом коммуникативные практики, или речевые обиходы (habitus). В отсутствие кодифицированных, для всех обязательных правил и норм обиход был той единственной силой, которая обусловливала речевую действительность. Вот как об этом говорит Гораций:Нет, возродятся слова, которые ныне забыты,И позабудутся те, что в чести, - коль захочетобычай,Тот, что диктует и меру, и вкус, и закон нашей речи (пер. М.Л. Гаспарова) (Наука поэзии, ст. 70-72)[1. C. 385].Почему коммуникативные практики и привычки сменяют друг друга - этот вопрос оставался открытым. Впрочем, стоики были склонны искать на него ответ в духовном состоянии общества. «Какова у людей жизнь, такова и речь», - повторяет греческую пословицу в одном из писем Сенека (CXIV, 1-2) [20. C. 288]. Но сам факт того, что «речевой обиход находится в постоян-ном движении», ни у кого не вызывал сомнения. Взи-рая на него с оценочной позиции, типичной для пред-ставителей стоицизма, Варрон заключает: все «хоро-шее (в речи - А.К.) может ухудшаться, а дурное улуч-шаться» (О лат. яз. IX, 17) (цит. по: [16. C. 241])5. При-мер того, как может портиться хорошее, дает далекий от стоического ригоризма Овидий, наблюдавший за происходившими на его глазах орфоэпическими мута-циями:Ну а что уж о том говорить, как нарочно картавятИ по заказу язык нужный коверкает звук?Этот невнятный лепечущий выговор - тоже ведьмода;Нужно учиться болтать хуже, чем можешь болтать(пер. М.Л. Гаспарова) [21. C. 143].Описывая, как происходит формирование преобла-дающего модуса употребления языка, римские интел-лектуалы подчеркивали в этом процессе лидирующую роль тех, чей род занятий был сопряжен с целенаправ-ленным культивирование речи: ораторов, поэтов, писа-телей и т.д. [16. C. 242]. По словам Сенеки, главным законодателем языкового вкуса эпохи являются «те, кто об эту пору главенствует в красноречии; остальные ему подражают и заражают один другого» (CXIV, 17)[20. C. 291]. Иными словами, распространение речевойствовала между характером обращения с языком, егомоды происходит отчасти сознательно, отчасти ин-наивно-обыденной онтологией и лингвистической тео-стинктивно. Добавим, что в этом высказывании фило-рией в их общей обусловленности со стороны менталь-соф подразумевает в первую очередь адвокатов: в егоности и мировоззрения, присущих римским интеллек-время (первая половина I в. н.э.), да и на всем протяже-туалам I в. до н.э. - I в. н.э. Было показано, что социо-нии двух рубежных веков именно судебная риторикакультурная обусловленность лингвистической теорииимела решающее влияние на речевой обиход римскогопроявлялась в самом выборе проблем, постулируемых вобщества [19. C. 394-395].качестве важнейших (происхождение и развитие языка),В завершение предпринятого исследования ещё раза также в подходах к их решению, разрабатываемыхподчеркнём, что его основной целью

Ключевые слова

language, linguistic theory, Ancient Rome, язык, лингвистическая теория, Древний Рим

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Карабыков Антон ВладимировичОмский юридический институтдоцент, кандидат филологических наук, доцент кафедры иностранных языковmeavox@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Моммзен Т. История Рима. СПб.: Наука; Ювента, 2005. Т. 3.
Луций Аней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М.: Наука, 1977.
Овидий. Наука любви // Овидий. Наука любви. Лекарство от любви. М.: Эксмо, 2006.
Тронский И.М. Вопросы языкового развития в античном обществе. М.: Едиториал УРСС, 2004.
История лингвистических учений. Древний мир. Л.: Наука, 1980
Цицерон. Об ораторе // Цицерон. Эстетика: Трактаты, речи, письма. М.: Искусство, 1994.
Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М.: Мысль, 1979.
Верлинский А.Л. Античные учения о возникновении языка. СПб.: Изд-во СПбГУ, 2006.
Лукреций К. О природе вещей. М.: Художественная литература, 1983.
Ферреро Г. Величие и падение Рима. СПб.: Наука; Ювента, 1997. Кн. 1 (т. 1, 2).
Плиний Младший. Письма Плиния Младшего. М.: Наука, 1983.
Светоний Г.Т. О грамматиках // Светоний Г.Т. Жизнь двенадцати цезарей. М.: Правда, 1988.
Сергиенко М.Е. Жизнь Древнего Рима. СПб.: Летний сад; Журнал «Нева», 2000.
Овидий. Любовные элегии // Овидий. Любовные элегии; Метаморфозы; Скорбные элегии. М.: Художественная литература, 1983.
Античные теории языка и стиля. М.: ОГИЗ-СОЦЭКГИЗ, 1936.
Светоний Г.Т. Жизнь двенадцати цезарей. М.: Художественная литература, 1990.
Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. М.: Ладомир, 1994.
Марк Манилий. Астрономика. (Наука о гороскопах). М.: Изд-во МГУ, 1993.
Лосев А.Ф. История античной эстетики. Ранний эллинизм. Харьков: Фолио; Москва: АСТ, 2000.
Цицерон. О законах // Цицерон М.Т. О государстве. О законах. О старости. О дружбе. Об обязанностях. Речи. Письма. М.: Мысль, 1999.
Гораций. Оды. Эподы. Сатиры. Послания. М.: Художественная литература, 1971.
 Лингвистическая теория Рима в социокультурном контексте I в. до н.э. - I в. н.э. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 338.

Лингвистическая теория Рима в социокультурном контексте I в. до н.э. - I в. н.э. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 338.

Полнотекстовая версия