«Театры» ноэзиса: «истинное созерцание и свободное действие» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 338.

«Театры» ноэзиса: «истинное созерцание и свободное действие»

Опираясь на идеи Ф. Бэкона и Г. Шпета, автор рассуждает о природе ноэзиса: что есть «истинное созерцание» и «свободное действие» ноэзиса в контексте учения об «идолах театра»? Каковы взаимоотношения поэзиса и ноэзиса в процессе становления теоретического знания? Какой путь решения проблемы предлагает традиция русской философской мысли?

Theatres of noesis: true contemplation and free action.pdf Известное выражение Ф. Бэкона «Scientia potentasуниверсалий своей эпохи, в силу чего, на наш взгляд,est» («Knowledge itself is power» - «Знание - сила»),именно сегодня теоретическая мысль нуждается неставшее символом классической эпохи развития евро-столько в социально-экономическом, сколько в антро-пейской научной мысли и культуры, сегодня воспри-пологическом измерениях, что отчасти поможет вывес-нимается крайне двусмысленно: с одной стороны, зву-ти такое участие «из тени» и сделать ноэзис прямой ичит зловеще, с другой - не более чем риторическаянепосредственной силой культурного человека, а зна-фраза. За прошедшие столетия роль и статус науки вчит, скорректировать и тенденции, которые объективнообществе претерпели такие метаморфозы, что просве-определяют то, что так привычно именуется «знани-тительские идеалы единства истины, добра и красотыем»: «...ибо поистине мысль есть только одна из спо-потеряли генерирующее значение не только в про-собностей человека наряду с другими; а научная мысльстранстве культуры, но и в среде самих ученых. Ставнуждается в опыте, для которого необходимо чувст-основным поставщиком знаний и технологий, наукавенно воспринимать, ощущать, чувствовать, желать,так и не смогла использовать выделенный «просве-воображать, созерцать и совершать поступки. Настоя-щенным» обществом кредит доверия и разработатьщий ученый понимает все это и не переоценивает ниэффективный механизм влияния на судьбы человека иотвлеченную мысль, ни науку в целом. Вот почему онистории, более того - практически утратила контрольне верит в отвлеченные схемы и мертвые формулы инад вложением и использованием результатов своегохранит в себе живое ощущение глубокого, таинствен-труда: «На долю ученых, которые становятся полити-ного и священного» [2. С. 146].ками, выпадает обыкновенно комическая роль бытьПод антропологическим измерением ноэзиса мычистой совестью политики» [1. С. 441].понимаем не более чем исполнение завета самого ос-На фоне девальвации научной мысли как социаль-нователя классического научного знания - ясности ис-ного института происходит ремиссия и так называемыхкушения тем, с чем не смогла справиться новоевропей-критериев «научности»: на место научного стандарта вская теоретическая мысль, - преодоление идола театраформировании легитимного облика знания все болеесамой науки (для сравнения: [3. С. 19-20, 26-27]). Бэ-претендуют экономико-потребительские - в своемконовский проект «Великого восстановления наук» -крайнем проявлении «рыночные», и информационныеочищения «человеческого разума» от «согласия в за-модели стандартизации. Классическая идеологическаяблуждении» - вовсе не предполагал на пути «прибли-связка «наука - познание - образование - воспитание -жения к истине» отказа от согласия в истине [3. С. 56-культура» сегодня разрушена интеракционизмом рын-57]. Как ни странно, но у «лорд-канцлера философии»ка и информации, хотя и при соблюдении правил при-(выражение Вильяма Гарвея, основателя современнойличия, а именно - под эгидой «знания». Информацияфизиологии и эмбриологии, личного врача философастала товаром, а «знание», лишенное конститутивной(«он философствовал, как лорд-канцлер») не было импер-силы науки, постепенно превращается в «баннер» наских замашек: методическое искоренение «идолов» нирынке профессиональных услуг, частью которого ужекоим образом не имело намерения третировать ни чувствастали и образовательные технологии. Архитектура[3. С. 156], ни личный опыт [3. С. 22], ни веру [3. С. 15],постпарадигмального знания в современном мире на-ни культурные традиции [3. С. 24], ни авторитет искусст-столько неопределенна и размыта, что впору писатьва [3. С. 53]: «Честь древних остается незатронутой, у них«Критику чистого знания».ничего не отнимается, потому что вопрос касается толь-Так или иначе, несмотря на ошеломляющие дости-ко пути», - «Наш же путь открытия наук таков, что онжения научно-технического прогресса, необходимонемногое оставляет остроте и силе дарований, но почтипризнать, что техногенная мощь научного разума так иуравнивает их (курсив мой. - В.К.)» [3. С. 27]!не стала культурно-конструктивной силой современно-Следовательно, вопрос в том, насколько доводы иго общества. С другой стороны, вряд ли стоит доказы-границы разума согласуются с другими «истинами»вать, что беспомощный изоляционизм, в котором ока-человека: «истиной» чувства, «истиной» веры, «исти-зались ученые и философы - дитя времени, но отнюдьной» искусства, «истиной» традиций и истории [3.не природы ноэзиса (далее мы будем использоватьС. 72], а не в воинственном искушении призрачнымитермин не в феноменологическом, но в исконно антич-притязаниями «неограниченных возможностей» ноэзи-ном смысле слова, от греческого noesis - мышление). Аса [3. С. 32]. Или, что то же самое, в том, насколькопотому неестественность такой сократической ситуа-«очищенный разум» способен избежать «последнегоции знакома не только мыслителям, но и всем тем, ктоскепсиса» теоретической мысли: «Что же такое в концеустремлен к знаниям, поскольку в естестве своем но-концов человеческие истины? Это - неопровержимыеэзис, пусть и опосредованно, все же стремится участ-человеческие заблуждения» [1. С. 622]. На перепутьевовать в формировании новых культурных объектов истремления к истине и блужданий в «истинах» ноэзис и46оправдывает свой извечно критический дух, соединяя пути разума с осмыслением пути человека. Вместе с тем критический настрой ноэзиса обнаруживает и его есте-ственно-конструктивный характер, поскольку в глубине своей хранит силу, интенции которой направлены к от-ветственному «суждению» («критика» от греч. kritike, лат. critica, нем. Kritik, франц. critique - искусство разби-рать, судить, выносить приговор, давать оценку, делать выбор в предельно критической ситуации), - на консти-туирование обоснованно значимого - «знания» как сис-темы осмысленных значений, устанавливающего пред-метно-содержательные «связи, свойства и отношения» медиального соответствия сфер мира и человека. И в этом своем качестве «знание» всегда нормативно - суть свернутый «этос» эпохи, утверждающей свои притяза-ния к истине.Другими словами, безусловно истинная сила ноэзи-са тем критичней в теории, чем она более конструктив-на, и более конструктивна, чем она критичнее относит-ся к условностям, призракам и идолам своей эпохи, что требует от ученого соответствующей позиции, и преж-де всего - ответственной позиции человека. Развенчи-вание беззаботности комедий правдоподобия - круше-ние превратных кумиров «фантастической учености» (Ф. Бэкон) - очищение разума от антропоморфной кос-ности и консерватизма родовой природы человека, ин-дивидуальной обусловленности и ограниченности опы-та, социокультурной инерции языка, догматизма и ав-торитарности мышления, требует высвобождения и совершенствования критической силы ноэзиса. Но, тем самым, любая программа «очищения и культивирова-ния» разума, так или иначе, предполагает методически рафинированную редукцию разума к исходному акту рефлексии персоны - обращения разума ученого к опыту эстезиса как условия мыслить мир, - и лишь в свете этого опыта критическое обращение к конструк-там мира, созданным «воображением и фантазией» истории. Однако теоретическая рефлексия, замкнутая и вновь обращенная к истоку сознания, не только пере-водит предельное состояние эстезиса в интенциональ-но-критическое состояние ноэзиса, обращающего взор судии на «вольные фантасмагории» измышленных ми-ров, но неминуемо апеллирует и к творческому началу человека. Здесь творческое суждение - конструктивное соображение ученого - и сталкивается с опытом ком-позиционного воображения поэта. Или иначе - крити-ческий пафос «образов» поэзиса становится «предмет-ной» сферой критической работы ноэзиса: «Порой, наука с поэзией встречаются в 5-м углу, куда загоняет их тоталитарная идеология» [4. С. 87].На первый взгляд, критический настрой теоретиче-ского познания, неустранимый дух «тотального сомне-ния», скучен и невыразителен и даже обезоруживающе циничен, поскольку необходимо работает «на пониже-ние» - анатомирует театр представлений «живых обра-зов», размыкая сотканный мир тождества «как» и «что» поэзиса. Стремление вывести на чистую воду, разо-брать, развенчать и прояснить сюжетно-содержа-тельный слой смысловых изваяний художника, шаг за шагом вычищает и перекраивает наряды воображения в однотонную, упорядоченную и согласованную мате-рию понятийного фрака отвлеченного разума. В дан-ном случае метафорически-декоративный момент вы-ражения - образ одежды - осознанно выстроен как ти-пичный пример «театрализации» осмысленной формы логоса. Сравните у Г.Шпета: «Поэтика - наука об фа-сонах словесных одеяний мысли. Она так же мало, как и логика, предписывает правила и моды, она их учиты-вает. Логика - история логического, поэтика - поэтиче-ского костюма мысли» [7. С. 447].Но за этим скрывается не менторский тон, но увле-кательный мир личности ученого, влекущий к высво-бождению творческой силы эстезиса и открытию в то-посе со-знания схваченного рефлексией «знания» (см.: [5. С. 32-35; 6. С. 180-198]). В композиционном строе блуждающих «истин» ноэзис высвобождает и открыва-ет логос тотального, встроенный поэзисом в антропо-мерный миф реального - не отрицает, но подтверждает то, «что» так своеобразно и выразительно хранило во-ображение человека: логос тотального ноэзис критиче-ски перестраивает и творчески конституирует в отвле-ченно-теоретический логос реального. На пределе реф-лексии, в горизонте «я» и «мира», усилия и ученого, и художника не только критически сталкиваются, встре-чаются, но сущностно совпадают. Стоит заметить, что это одна из традиционных тем отечественной фило-софской мысли и литературной критики, сравните: «Здесь явное недоразумение: видят, что искусство и наука не одно и то же, а не видят, что их различие во-все не в содержании, а только в способе обрабатывать данное содержание. Философ говорит силлогизмами, поэт - образами и картинами, а говорят оба они одно и то же. …Один доказывает, другой показывает, и оба убеждают, только один логическими доводами, дру-гой - картинами. Но первого слушают и понимают не-многие, другого - все. Высочайший и священнейший интерес общества есть его собственное благосостояние, равно простертое на каждого из его членов. Путь к этому благосостоянию - сознание, а сознанию искусст-во может способствовать не меньше науки. Тут и наука и искусство равно необходимы, и ни наука не может заменить искусства, ни искусство науки» [10. С. 357]; «Культура, непосредственно связанная с «Я» (с субъек-том, а не объектом), там зрела, где наука и искусство начинают призывать друг друга» [11. С. 308-309]. В рамках проблемы означивания и осмысления бытия человека психологические аспекты такого конструк-тивного «сродства» науки и поэзии раскрывает В.П. Зинченко [4. С. 52 и далее].Поэтический образ, творчески встроенный в тео-рию, становится теоретическим образом - концепту-альной основой утвержденного разумом мира. В ин-тенционально обращенном наложении, или критиче-ски-аналитическом проецировании опыта эстезиса на габитус - образно-телесный мир опыта поэзиса, и творческом преобразовании его в предметно-содержа-тельные формы мышления проявляется конструктив-ная сила теории, а значит, достигает цели и метод по-следовательного крушения «призраков театра». Важно лишь не забывать, что речь идет именно о преображе-нии - о творческом взаимоотношении, а не о псевдо-романтическом пафосе взаимоустранения. В отечест-венной традиции поэтико-теоретическую полярность динамического единства творческой составляющей47сознания человека выделил в отдельную тему и начал детально отслеживать Г. Шпет. В «Эстетических фраг-ментах» он особо оговаривает: «Очень существенно расширить понятие образа настолько, чтобы пони-мать под ним не только отдельное слово (семасиоло-гически часто несамостоятельную часть предложения), но и любое синтаксически законченное сочетание их. Памятник, Пророк, Медный Всадник, Евгений Онегин -образы; строфы, главы, предложения, «отдельные сло-ва» - также образы. Композиция в целом есть как бы образ развитой explicite. И обратно, образ, например метафоричность «отдельного слова», есть композиция implicite. …Со стороны внутренней противопоставле-ние терминированной и образной речи точно так же относительно. Оно не означает вытеснения одного ряда форм другим - из предыдущего мы уже знаем, что внутренние поэтические формы надстраиваются на внутренних логических, - а лишь относительное разви-тие одного и относительное обеднение другого ряда. Взаимное отношение их как необходимых членов сло-весной структуры принципиально не меняется. Следо-вательно, неправильно мнение, будто в поэтической речи концепт заменяется образом и конципирование -фантазией. Это опровергается и отношением образа к другим членам структуры слова: образ предицируется, что не есть функция фантазии, и образ понимается, что также не есть функция фантазии» [7. С. 444-445].Опережая время и предвосхитив многие проблемы современной эстетики и философии, мыслитель убеди-тельно показал, что в динамике «преображения», в ча-стности и в процессе конципирования, ноэзис культи-вирует и творит свое, особое пространство мысли -«сферу формально-мыслимого, сферу чистых онтоло-гических форм» [7. С. 395], - тем самым, не упраздняя, а продолжая работу поэзиса: «Соотносительность тер-минов форма и содержание означает не только то, что один из терминов немыслим без другого, и не только равным образом то, что форма на низшей сту-пени есть содержание для ступени высшей, а еще и то, что чем больше мы забираем в форму, тем меньше со-держания, и обратно. В идее можно даже сказать: фор-ма и содержание - одно. Это значит, что чем больше мы будем углубляться в анализ заданного, тем больше мы будем убеждаться, что оно ad infinitum идущее ско-пление, переплетение, ткань форм. И таков, собствен-но, даже закон метода: всякая задача решается через разрешение данного содержания в систему форм. То, что дано и что кажется неиспытанному исследователю содержанием, то разрешается в тем более сложную систему форм и напластований форм, чем глубже он вникает в это содержание. Таков прогресс науки, раз-решающий каждое содержание в систему форм и каж-дый «предмет» - в систему отношений, таков же про-гресс поэзии. Мера содержания, наполняющего данную форму, есть определение уровня, до которого проник наш анализ» [7. С. 424].Стихия теоретических форм - суть сфера предмет-ности, в которой ноэзис и низводит «тотальное» с вы-сот «идеального» [7. С. 394]. Посредством конципиро-вания аналитика «заданного» предполагает перевод «конститутивного единства данного» в конструктивное единство динамической полноты «формально-48логического установления», объединяя «подразумева-ние» [7. С. 393] и «разумение», или момент понимания с моментом «логического полагания»: «Предметное единство, как мы также видели, есть единство данное, не конструктивное, хотя и конститутивное. Логический акт полагания (Setzung) конструирует формы смысла. Пустое конципирование - иллюзия абстракции; конци-пирование всегда и разумение, т.е. оно не только фик-сирование логической точки, но и сознание ее текучей, динамической полноты. Каждая точка конципирующе-го и вместе разумного внимания - момент на траекто-рии движения мысли, слова и вместе ключ, из которого бьет мыслью и смыслом. Только в этой динамике и постижимо слово до своего объективного конца. Акт понимания или разумения, акт восприятия и утвержде-ния смысла в концепте выступает как бы заключенным в оболочку концепции, формально-логического уста-новления (Setzung). Кто видит только оболочку, тот конципирует, не понимая, для того мысль и как функ-ция разума есть рассудочное стеснение, тот, в самом деле, рассуждает, но не понимает. Акт Setzung пустой, без смысла внутри его, можно было бы сравнить с вы-стрелом ружья, заряженного холостым патроном» [7. С. 425-426].Стало быть, феноменологическая предметность -«ключ, из которого бьет мыслью и смыслом», - есть лишь «некоторый пункт внимания» [7. С. 393], конст-руктивно-формальная [7. С. 395] медиальная связка композиционно-поэтического единства «образа» (или, если не учитывать предложенное философом «расши-рение», попросту «слова») и содержательно-тематического утверждения «концепта»: «место» пере-плетения результирующих изваяний поэзиса и ноэзиса. И в то же время «предмет» суть грань, определенный предел тождественности «идеального» и «реального», или же вещной определенности мира [7. С. 394], скон-струированного очищенным разумом. При всем своем гуссерлианстве Г. Шпет здесь - в «логической точке» траектории движения мысли, вернее, в «месте» фикси-рованного «логоса», - блестяще размыкает извечный «крест» классической феноменологической стратегии, в который она сворачивает ноэзис посредством мисти-фицированной интуиции. Сравните размышление из аналитики феноменологической процедуры у К.Свясьяна (из раздела «Вместо заключения. Дополне-ние к §5 главы 4»): «Что значит «интуитивная» мысль? Принципиально говоря, она есть непредвзятая мысль, мысль, равная себе и протекающая не в русле привычных терминов, а сообразно собственной приро-де. …Опыт мысли есть переживание мысли, погруже-ние сознания в допредикативную, дорефлективную, допонятийную жизнь мысли, где она оказывается орга-ном восприятия, поначалу не менее реальным и внят-ным, чем глаз и ухо, а постепенно и более реальным и внятным, чем глаз и ухо, т.к. сама возможность чувст-венного восприятия проистекает из возможности мыс-лительного восприятия идей. Здесь падают все претен-зии субъективного идеализма, и доступ познания к объекту выглядит уже не логическим ребусом эмпири-стов и рационалистов, а просто самоочевидностью. Но это и есть интуитивная мысль. Отождествляя ее с по-нятием, мы невольно помещаем ее в голове и тщетнобьемся над теоретико-познавательной белибердой субъект-объектного отношения. Понятие (дискурсив-ный срез мысли) может вполне находиться «в» голове; но мысль, не делящаяся на голову без остатка, пребы-вает своим остатком в самой вещи, составляя ее сущ-ность и смысл. Траектория дискурсивной мысли - из головы к вещи - не познание, а тупик (буквально: апо-рия) познания; любая вещь равна в этой линии безуко-ризненно бредовой черепахе логического фокусника-элеата. Траектория интуитивной мысли - из вещи к голове - игольное ушко, выводящее познание в много-мерные ландшафты духовной науки. Мысль здесь не понятие, а сущность самой вещи, отражающаяся в по-нятии и через понятие причащающаяся к осмысленно-сти и понятности» [12. С. 247-248].Исходная за«данность» ноэзиса - конститутивный элемент конструирования логической сферы формаль-но-мыслимого - суть сфера безразличного к вещест-венному миру логоса «чистых онтологических форм», исходная местность работы и воображения [7. С. 446]. Укорененность конститутивного элемента ноэзиса в природе эстетико-поэтического акта была темой иссле-дований и в работах Михаила Михайловича Бахтина: «Основная особенность эстетического, отличающая его от познания и поступка, - его рецептивный, положи-тельно-приемлющий характер: преднаходимая эстети-ческим актом опознанная и оцененная поступком дей-ствительность входит в произведение (точнее - в эсте-тический объект) и становится здесь необходимым конститутивным моментом. В этом смысле мы мо-жем сказать: действительность, жизнь находится не только вне искусства, но и в нем, внутри его, во всей полноте своей ценностной весомости: социальной, по-литической, познавательной и иной» (курсив мой. -В.К.) [13. С. 286]. Однако русского мыслителя интере-совал, в первую очередь, не культурно-антропологи-ческий, а «словесный» срез эстетического опыта - в перспективе направленный на выявление семиотических аспектов поэтического творчества, что мы сознательно выносим за рамки нашего анализа, поскольку это хоть и сродственная, но другая, большая и отдельная область возможных проблематизаций эстезиса, помимо М. Бахти-на также обозначенная в отечественной традиции творче-ством таких мастеров мысли, как Ю. Тынянов, Р. Якоб-сон, В. Шкловский, Ю. Лотман (из последних публикаций см.: [14. Гл. 3. С. 149-181]).Медиальное пространство и ноэзиса, и поэзиса -пространство «между» - действительно совпадает, а значит, мы находим действительное обоснование сов-падения и согласия двух органов человеческой культу-ры, а не декларируемое намерение благих «наукоуче-ний». Стоит только пустить его топику под каток фе-номенологической редукции - и мы попадем в гипоста-зированный мир «теряющего язык платонизма». Ха-рактеризуя доминантную линию австрийской филосо-фии на рубеже XIX-XX столетий - от идей Б. Больцано и Ф. Брентано к творчеству А. Мейнонга, Э. Гуссерля, Л. Витгенштейна и Ф. Кафки, - венгерский историк философии Криштоф Нири заметил: «Можно сказать, что оба [Кафка и Витгенштейн] явились представите-лями своего рода платонизма этической окраски, пла-тонизма, теряющего язык» [15. С. 93]Вспомним Аристотеля: «...через искусство возникает то, форма чего находится в душе; …формой я называю суть бытия каждой вещи и ее первую сущность» (курсив мой. - В.К.) [8. С. 198]. Таким образом, в горизонте нового - в светотени оформляющих отсветов (от выражения Федора Августовича Степуна, также посвятившего немало страниц проблеме взаимоотношения науки и искусства, но в контексте полярности философем «жизни» и «творчества»: «Кант переложил горизонт философии так, что солнце абсолютного осталось за ее горизонтом. …зашедшее солнце остается в вечернем мире, одевая все предметы светом и тенью, а тем самым и формой, так и покоющееся за горизонтом познаваемости абсолютное Канта одевает все предметы духовного космоса - научные суждения, художественные произведения, религиозные символы и жизнь -своими оформляющими отсветами, то есть их трансцендентально-предметными формами» [16. С. 89-90]), открытого поэзисом мира, - ноэзис выстраивает и дает концептуальное выражение отношений «между», на границе регионов реального и идеального, возможного и действительного, духовной и практической деятельности человека и т.д.Таким образом, проясняется и удивительное прозрение Ф. Бэкона, лишь на первый взгляд выпадающее из эмпирической логики его программы очищения разума: «Знание того, кто знает причину какой-либо природы (как, например, белизны или теплоты) только в некоторых предметах, несовершенно. Равным образом несовершенно могущество того, кто может производить действие только на некоторые материи (из числа тех, что способны воспринять его). А кто знает только действующую и материальную причины (эти причины переходящи и в некоторых случаях суть не что иное, как носители формы), тот может достигнуть новых открытий в отношении материи, до некоторой степени подобной и подготовленной, но не затронет глубже заложенных пределов вещей. Тот же, кто знает формы, - тот охватывает единство природы в несходных материях. И следовательно, он может открыть и произвести то, чего до сих пор не было, чего никогда не привели бы к осуществлению ни ход природных явлений, ни искусственные опыты, ни самый случай и что никогда не представилось бы человеческому мышлению. Поэтому за открытием форм следует истинное созерцание и свободное действие» (курсив мой. - В.К.) [3. С. 81]. Другими словами, композиционный строй по-эзиса образует формально-ладовую7 основу «охватывающего» мир мифа, набрасывающего из акта рефлексии законченную и совершенную картину «целого». В античной Греции инициированная пифагорейской школой теория мелодических «ладов» - так называемая sýstēma téleion, «совершенная (или, полная) система», -предполагала полное соответствие каждого «лада» определенному «этосу», внутренний строй и характер воздействия которого на человека противопоставлялся «пафосу» как лишь сопутствующему психо-эмоциональному, «душевному» переживанию.«Истинное созерцание» форм - comprehensio «образа» (в отличие от простейшей реакции apprehensio, реакта схватывания и положения в сознание «вещи» без какого-то бы ни было утверждения или отрицания) -49пробуждает, открывает к свободному действию созна-ние, замкнуто-скованное в медиальной точке эстезиса, и инициирует, посредством конструирования норма-тивных концептуальных формализаций, процедуры критической реконструкции логоса из покрова одежд воображения. Даже Е.М. Мелетинский, который очень настороженно относился к модернизации и расшире-нию понятия мифа, допускал возможность синхронии двух логических типов или уровней мышления: «Вме-сте с тем познавательные возможности мифологиче-ского мышления (в частности, его особая «полнота» за счет включения эмоционально-интуитивного начала) и историческое сосуществование мифологического и научного мышления не позволяют рассматривать пер-вое исключительно как несовершенного предшествен-ника второго. Диахронический подход оказывается верным, но недостаточным; в известном отвлечении от него (а следовательно, и от диффузности и синкретиз-ма) мы можем рассматривать научное и мифологиче-ское мышление синхронически как два логических «типа» или «уровня», что фактически делается в иссле-дованиях Леви-Брюля, Кассирера и Леви-Строса», и далее: «Для науки структуры первичны по отношению к событиям, а для мифа структуры порождены событиями. Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский, уподобляя миф языку собственных имен (вслед за Г. Узенером и О.М. Фрей-денберг), справедливо указывают, что метаязыку науч-ного описания соответствует в мифологическом описа-нии своего рода метатекст, в котором язык описания и описываемый миф изоморфны» [17. С. 167-168].Тем самым, введенное в образ «целое» задает пре-дельный диапазон возможных интерпретаций «карти-ны мира», получающей в ходе установлений ноэзиса -утвержденного гнозиса - легитимный статус в «дан-ной», конкретно исторической эпохе. Иначе: предель-ный диапазон как горизонт шансов «открытого разу-ма», опосредованный слогом (мы намеренно ввели да-лекий от философской традиции термин, играя семио-тико-языковыми - слог как исходная единица языка, «речи» и «письма», минимальный элемент «морфемы», и эстетическими контекстами - слог как стиль, этос выражения и организации мысли) - «языком» и «сти-лем» рефлексивно «остановленного» времени («эпоха» от греч. epoche буквально - остановка, прекращение; в сущности «эпохе» как воздержание от суждения как в Пирроновской версии, так и в гуссерлианской тради-ции - от того же истока): и как режим ограничения ло-гических практик теоретической мысли (в духе власт-ных машин дискурса М. Фуко - из беседы философа с К. Божунга и Р. Лобо в ноябре 1975: «- Вчера Вы ска-зали, что Ваше мышление в своей основе является кри-тическим. Что означает критическая работа? - Я бы сказал, что это попытка по возможности, то есть как можно более глубоко и повсеместно, раскрывать все догматические действия, связанные со знанием, и все воздействия знания, связанные с догматизмом» [18. С. 188], - и Ж. Делеза), и в то же время как поле для творчески-высвобождающих новаций. Ж. Делез гово-рил: «Великие философы являются также и великими стилистами. Стиль в философии - это движение кон-цепта. Разумеется, он не существует вне фраз, но фразы не имеют иной цели, кроме как сообщить ему жизнь, независимую жизнь. Стиль - это вклад в изменение языка, в модуляцию, а также напряжение всего языка по отношению к внешнему. В философии все как в ро-мане: здесь следует спрашивать что же будет?, что произошло?. Только персонажами являются концеп-ты, а обстановка, пейзажи - это пространство и время. Пишут всегда, чтобы дать жизнь, чтобы освободить жизнь там, где она находится в тюремном заключении, чтобы начертить схему побега» [9. С. 183].Следовательно, роль ноэзиса - «разрушение», вер-нее исчерпание мифа, - не может быть исполнена до конца, пока не изжит до конца и выразительно-поэтический опыт эпохи. В этом смысле ноэзис на пре-деле - это всегда лишь открытие, лишь подтвержде-ние извечной истины - акты творчества, «гармония» первична, а «алгебра», бесконечно открытое установ-ление форм «тотального», вторична: язык умирает, когда на нем перестают говорить поэты, художник умолкает, когда лишается разумения своих творений (сравните: «Если литература умрет, то это будет на-сильственная смерть и политическое убийство» [9. С. 171]). Отсюда и извечная проблема: можем ли мы оспорить, проблематизировать разум иначе как в фор-мах самого разума? - можем и именно через исчерпа-ние «форм» установлений самого разума, обнажающе-го границы гнозиса и направленного к новым открыти-ям: «Тайный образ мысли, благодаря своим движени-ям, отклонениям, мутациям, внушает необходимость всегда создавать новые концепты не в силу внешнего детерминизма, но в силу становления, которое прино-сит с собой и свои проблемы» [9. С. 195].В результате концепт - это отражение архитекто-нических сдвигов установок сознания, вызванных движением центра эстезиса, т.е. композиционной до-минанты акта «Я в со-знании Мира» как творческого позиционирующего свершения «есть»: того, что габи-тус поэта выражает в качестве возможного и как «иде-альное» и того, что гнозис конституирует и утвержда-ет в качестве меры (закона) реального. При этом ди-намика такого отражения - некая «прямая экспозиция понятий» (Ж. Делез - из беседы мыслителя с Р. Мажьори, «Вскрыть вещи, вскрыть слова»: «Я ни-когда не порывал со своего рода эмпиризмом, кото-рый берет свое начало в прямой экспозиции понятий» [9. С. 119-120]) - не есть непосредственность мисти-ческой «очевидности», но опосредованный прояв-ляющей работой критического анализа процесс твор-ческих преображений: от специфицирующего анализа композиционных законов к экземплификации свойств «образа», затем ступеням номических атрибуций и корреляций к номическому прояснению «логоса» и утверждению окказиональных, параллельных, эпифе-номенальных, эмерджентных и каузальных связей сконструированного и оправданного «мира».50ЛИТЕРАТУРА

Ключевые слова

image, concept, "idola theatri", knowledge, poethis, noesis, концепт, образ, знание, «идолы театра», поэзис, ноэзис

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Круглов Виктор ЛеонидовичКрасноярская государственная академия музыки и театрадоцент, кандидат философских наук, профессор кафедры гуманитарных и общих дисциплин, проректор по учебной работеvictor_leoni@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. С.Ч. Офертаса. М.: Праксис, 2002.
Степун Ф.А. Сочинения. М.: РОССПЭН, 2000.
Мелетинский Е.М. Поэтика мифа. 3-е изд., репринтное. М.: Восточная литература РАН, 2000.
Нири К. Философская мысль Австро-Венгрии. М.: Мысль, 1987.
Бахтин М.М. Собрание сочинений. М., 2003. Т. 1.
Нестеров А.Ю. Семиотическая схема познания и коммуникации. Самара: Самар. гуманит. акад., 2008.
Белинский В.Г. Избранные эстетические работы: В 2 т. М.: Искусство, 1986. Т. 2.
Белый А. Символизм как миропонимание. М.: Республика, 1994.
Свасьян К.А. Феноменологическое познание. Пропедевтика и критика. Ереван: Изд-во АН Армянской ССР, 1987.
Делез Ж. Переговоры. 1972-1990 / Пер. с франц. В.Ю. Быстрова. СПб.: Наука, 2004.
Шпет Г.Г. Сочинения. М.: Правда, 1989.
Аристотель. Собр. соч.: В 4 т. / Ред. В.Ф. Асмус. М.: Мысль, 1976. Т. 1.
Круглов В.Л. Человек эпохи «модерн»: антропология культуры как критика децентрированного разума. Красноярск: КГАМиТ, 2009.
Круглов В.Л. «Эстезис» и эстетическое: истоки и клише традиции // Вестник ТГУ. 2008. № 316. С. 32-35.
Бэкон Ф. Сочинения: В 2 т. М.: Мысль, 1978. Т. 2.
Зинченко В.П. Посох Осипа Мандельштама и Трубка Мамардашвили. К началам органической психологии. М.: Новая школа, 1997.
Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. / Пер. с нем. М.: Мысль, 1990. Т. 1.
Ильин И.А. Путь к очевидности. М.: Республика, 1992.
 «Театры» ноэзиса: «истинное созерцание и свободное действие» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 338.

«Театры» ноэзиса: «истинное созерцание и свободное действие» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 338.

Полнотекстовая версия