Феномен «игры в царя» в политической культуре России раннего Нового времени: психосоциальные корни | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 339.

Феномен «игры в царя» в политической культуре России раннего Нового времени: психосоциальные корни

Рассматриваются проявления так называемой «игры в царя» (ситуаций, характеризующихся временным присвоением царского титула «рядовому» лицу), бытовавшей в политической культуре России во второй половине XVI - первой четверти XVIII в., и делается попытка объяснения ее психосоциального смысла

The phenomenon of czar game in the political culture of Early Modern Russia: psychosocial roots.pdf Эпоха Петра I изобиловала явлениями, восприни-царь в юные годы проявлял спутанность своих культур-мавшимися современниками как отклонения от приня-ных ориентаций.тых культурных норм. Одним из таких явлений была такВ это же время в письмах к членам своей «компа-называемая «игра в царя», формы которой можно про-нии», а также к любимой сестре Наталье Алексеевне,следить на протяжении всей жизни этого монарха. Оли-поддерживавшей на протяжении всей жизни модерни-цетворением этой игры являлся знаменитый окольничийзаторские устремления Петра, царь подписывался простокнязь Федор Юрьевич Ромодановский, носивший при-«Piter» (см. например, письмо к Наталье: [3. С. 77]; кчудливый титул князя-кесаря, сопровождавшийся впол-Ф.М. Апраксину: [3. С. 17-20 и др.]; к А.А. Виниусу: [3.не реальными полномочиями главы ПреображенскогоС. 22, 23 и др.]; как и к А.Ю. Кревету, и П.А. Гордону иприказа, органа политического сыска. Петр, известныйдр.). Были и более сложные, часто полностью латинизи-своим стремлением проходить ступени службы наравнерованные - Schiper Fon ship santus profetities («шкиперсо своими подданными, демонстрировал свое иерархи-корабля Святое пророчество» в письме к Виниусу: [3.чески подчиненное положение рядового служащего поС. 23, 24]) или «Bombardir Piter» (к нему же: [3. С. 30, 31]).отношению к этому псевдомонарху, именуя себя либоТо есть нигде нет и намека на царскую титулатуру (при-Петром Алексеевым, либо Петром Михайловым, и по-чем Петр категорически настаивал на ее отсутствии и встоянно отчитывался перед ним в своих действиях, по-ответных обращениях к нему).лучая из его рук повышения в чинах и поощрения. Сим-Но именно игровые отношения с Ромодановскимволическим выражением статуса Ромодановского явля-дают простор самопринижающей фантазии Петра. Вотлось его исключительное право (или обязанность) но-лишь несколько вариантов подписей: «Всегдашний рабсить традиционную одежду, причем на праздниках он,пресветлейшего вашего величества бомбардир Piter»его жена, а позднее и сын обряжались в старомосковские[3. С. 29-30], «Холоп ваш Kaptein Piter» [3. С. 57] илицарские наряды. На свадьбе шута Шанского в 1702 г.латинизированные версии этих же выражений: «AldachФедор Юрьевич Ромодановский был в одеянии русскогоir Kneh Piter» [3. С. 74-75], или «Iv Aldah Kneh Piter»царя XVII в. [1. С. 157]. На одном из маскарадов в сен-[3. С. 145], «Iv daheleix Knech Piter Kamondor» [3.тябре 1721 г. его сын Иван Федорович РомодановскийС. 78].явился в костюме «древних царей», т.е. в бархатнойСоответственно, Петр вовлекает в эту игру и своихмантии, подбитой горностаем, в золотой короне и сосподвижников, также вынужденных именовать Федораскипетром в руке, окруженный толпой слуг в стариннойЮрьевича своим государем. При этом даже в создан-русской одежде [2. С. 210].ном им самим игровом мире Петр не ставит себя наПервое документально засвидетельствованное обра-первое место. В одном из писем к Ромодановскому со-щение Петра к Ф.Ю. Ромодановскому как подданногодержится целый список компании царских приятелей,содержится в письме от 19 мая 1695 г. [3. C. 29, 30]. Од-где имя царя стоит на предпоследнем месте: «Нижай-нако уничижительное самоименование юного самодерж-шии услужники пресветлого вашего величества: Иваш-ца, восходящее к русской традиции подписи челобитныхка меньшой Бутурлин, Яшка Брюс, Фетка Троекуров,царю, можно встретить ранее, в его письме к матери, ца-Петрушка Алексеев (курсив мой. - О.М.), Ивашка Гу-рице Наталье Кирилловне от 1689 г. [3. С. 11]. Причем,мерт чолом бьют» [3. С. 32]. Любопытно и то, что та-что интересно, уже здесь мы видим явно шутливое соче-кое игровое приниженное положение по отношению ктание русской и латинизированной форм (отражавшейкнязю-кесарю Петр поддерживает не только при обра-уже тогда формировавшиеся умонастроения Петра, ха-щении к самому Ромодановскому, но и в письмах крактеризовавшиеся вольным и часто ироничным, прямодругим лицам. Так, письмо к А.Ю. Кревету, посланноетаки постмодернистским смешением разных традиций) -в мае 1695 г. подписано «его пресветлейшества генера-«Недостойны Petrvs». Иначе в письмах к матери он под-лиссимуса князь Федора Юрьевича бомбардир Piter»писывался «Недостойный Петрушка» [3. С. 15, 16], Petrv[3. С. 31]. Последнее такого рода письмо, по свидетель-[3. С. 16], Petros [3. С. 17]. Для сравнения: письма к братуству Н.И. Павленко, Петр написал за три месяца доИвану Алексеевичу Петр подписывал либо «Petrvs» [3.своей смерти [4. С. 510]. (Напомню, что после смертиС. 21, 24, 25], либо «брат твой Петр» [3. С. 38, 39]. То естьФедора Юрьевича в 1717 г. его сын Иван Федоровичв переписке с «консервативным» членами своей семьипринял отцовскую должность главы Преображенского62приказа вместе с титулом князя-кесаря и почтительно-стью «преданного подданного».) В 1722 г. Петр, от-правляясь в Каспийский поход, написал ему отчет за подписью «вашего величества нижайший слуга Петр» [4. С. 510]. Все это свидетельствует о жизненной важ-ности этой игры для Петра.Игра была взаимной. Ромодановский периодически, вживаясь в роль, упрекал царя в тех или иных проступ-ках в терминах господства-подчинения. Так, по расска-зу царского токаря А.К. Нартова, однажды князь-кесарь отчитал Петра за то, что тот не снял перед ним головного убора в следующих выражениях: «Что за спесь, что за гордость! Уже Петр Михайлов не снимает ныне цесарю и шляпы» [4. С. 37]. В ответных письмах князю-кесарю Петр часто оправдывается: «В послед-нем письме изволишь писать про вину мою, что я ваши государския лица вместе написал с'ыными, и втом прошу прощения, потому что карабельщики, наша бра-тья, в чинах не искусны» [3. С. 62]. Или: «Хотя через сии две почты вашими государскими грамотами и не взыскан есмь, что причитаю в некоторый гнев, что не слышу про ваше государское здоровье; однако, по должности своей рабской, доношу…» [3. С. 74].Однако легко заметить, что оправдания эти явно пронизаны иронией. О том, что Петр, при всей привя-занности к этому стилю отношений никогда не забывал об условности ситуации, свидетельствуют те случаи, когда царь, отбросив видимость покорности, употреб-ляет свой монарший авторитет, дабы поставить князя-кесаря на место. Например, часто цитируется следую-щее послание Петра Ромодановскому из Голландии в связи с инцидентом, в котором от усердия главы Пре-ображенского приказа пострадал Яков Вилимович Брюс, явившийся к царю из Москвы с изуродованным в застенках лицом. Петр с гневом писал: «Зверь, долго ль тебе людей жечь? И сюды раненые от вас приехали. Перестань знаться с Ывашкою (Ивашка Хмельницкий, шутовской аналог Бахуса. - О.М.). Быть от него роже драной!» [4. С. 73]. То есть для всех участников игры оставалось совершенно ясным, кто на самом деле ис-тинный повелитель.Все это демонстрирует сложность феномена «игры в царя», объяснить который невозможно без обращения к психологическим особенностям личности Петра и вместе с тем к социокультурному контексту бытования этой иг-ры. Оговорюсь, что понятие игры в данном случае будет соотноситься не столько с его культурологической трак-товкой Й. Хейзинги, сколько с психоаналитической кон-цепцией Э. Берна, который понимает под игрой вид дея-тельности или поведения человека, имеющей, помимо очевидной, также и некую скрытую мотивацию. Роль такой игры в жизни человека - облегчение бессознатель-ных психологических проблем (см. об этом подробнее: [5, 6]). Прежде чем попытаться прояснить привязанность Петра к этой игре, проследим истоки ее появления в Рос-сии. Как и во многих других случаях, Петр не был здесь первооткрывателем, но лишь творческим интерпретато-ром уже существовавшей традиции.Явление «игры в царя» встречается на протяжении XVII в., причем оно имело довольно широкую соци-альную базу. И.И. Полосин, введший в оборот это по-нятие, приводит следующие свидетельства: в 1620 г.имело место дело князей Шаховских, а в 1666 г. - дело тверских крестьян. И в том и в другом случае основой для обвинения являлось обряжение одного из участни-ков пьяных увеселений в царя, остальные же присутст-вующие выступали в роли служилых людей или бояр. И.И. Полосин справедливо связывает это явление с обилием самозванцев в годы Смуты, приведшим к па-дению авторитета царской власти [7].Случаи, отчасти напоминающие описанные И.И. Полосиным, когда царский титул «всуе» присваи-вался простолюдинами, чаще всего «спроста» либо в подпитии, неоднократно встречаются и в петровское время. Приведу лишь один пример. В 1720 г. колодник Михаил Костянтинов в Нижнем Новгороде объявил «государево слово о бунте» на колодника же Максима Зуева. Когда Костянтинов, Зуев и другие колодники сидели в остроге за обедом, колодник Семен Понома-рев поднес квасу колоднику Денису Иванову. Зуев же сказал: «...для чего он подносит мимо его Зуева он де Зуев царь еще де есть двое таких же на Городце и в Пурихе, а хто имяны такие двое, и каких чинов люди и где на Городце и в Пурихе живут, того не выговорил». Иванов за то его матерно ругал и говорил, что «у нас де един царь Петр Алексеевич», на что Зуев ничего не сказал [9. Л. 2]. В расспросе Зуев показал, что тогда напился пьян и потому не помнит, говорил ли те не-пристойные слова, а когда проспался, то колодники ему про то говорили [8. Л. 2-3]. На очной ставке Кос-тянтинов слова повторил, а что говорил их Зуев в пьян-стве, того не признал. Свидетели, допрошенные по-рознь, другие колодники, подтвердили, что за обедом Зуев говорил, «я де деньги делаю и сам я царь», а слов про двух человек на Городце и в Пурихе не слыхали, а Зуев в те времена был пьян [8. Л. 3]. Остальных колод-ников отослали к «камисарству», а Костянтинова и Зуева оставили до присылки еще одного указанного изветчиком свидетеля колодника Мурашкина [8. Л. 4]. Решения по делу в выписке не значится.Конечно, в данном случае речь идет лишь об отго-лосках того простроенного игрового поведения, кото-рое демонстрировали князья Шаховские или тверские крестьяне в XVII в. Примечательно, что окружающие теперь не поддерживали этих «претензий» простона-родных «царей», что связано, видимо, с большей проч-ностью позиций самодержавия в этот период, а также с возросшей опасностью произнесения таких речей в петровское время, «славное» атмосферой доноситель-ства. Но сходная природа такового поведения, берущая начало в кризисе должностной царской харизмы, вы-званного Смутой и обострением социальных проблем в XVII столетии, очевидна (тем более что петровское царствование давало массу дополнительных поводов для подпитки негативного образа царской власти).Однако игровое поведение Петра больше напоминает, хотя и со значительными расхождениями в результатах, не эти развлечения рядовых россиян, но некоторые эпи-зоды из жизни Ивана IV. В 1567 г. Грозный велел одеть конюшего, боярина Ивана Петровича Федорова, заподоз-ренного в заговоре, в царское платье, дать ему скипетр и другие знаки царского достоинства, посадил на трон, по-клонился в ноги и воздал все почести, полагаемые царю, а затем собственноручно убил его [1. С. 154]. В 1575 г.63Иван поставил на царский трон касимовского царевича Симеона Бекбулатовича, сам же назвался князем Москов-ским и выехал из Кремля. Ездил царь как простой боярин и писал великому князю Симеону верноподданнические челобитные: «Государю великому князю Симеону Бекбу-латовичу всея Руси, Иванец Васильев с своими детишка-ми, с Иванцом да с Федорцом, челом бьет» [9. С. 48]. По прошествии года эта игра прекратилась.И.И. Полосин отмечал, что «психологические корни «игры в царя» мало доступны изучению», и добавлял, что легче понять, когда в такой игре принимают участие му-жики и бояре, нежели сами цари [7. С. 63]. Вполне в со-гласии в такими высказываниями одни исследователи даже не пытаются объяснить смысл этого явления (как, например, один из виднейших специалистов по истории петровского времени Н.И. Павленко), ограничиваясь про-стой констатацией его наличия или ссылкой на «грубые нравы» и «дурной вкус» времени; другие дают чисто ра-циональные токования. Так, по мнению Б.А. Успенского, «игра в царя - разновидность самозванчества, полностью освобожденного от каких бы то ни было политических притязаний - «самозванчество в чистом виде». Поэтому, обвиняя боярина Федорова в незаконном притязании на царский престол, Иван делает его царем, но царем само-званным [1. С. 155]. Далее, поставив Симеона Бекбулато-вича, татарского хана, чей отец, царевич Бекбулат, прихо-дился внуком Ахмату, последнему хану Золотой Орды, на русский престол, Иван делал ряженым самозваным царем того, кто имел ранее право называться царем и править русским государством, т.е. прежние татарские ханы вы-ставлялись ложными царями. А это, в свою очередь, под-черкивало истинность и исключительность царского ста-туса самого Ивана IV. То есть, заключает Б.А. Успен-ский, в обоих случаях «игра в царя» имеет у Ивана Грозного символический характер и служит целям поли-тического разоблачения (в первом случае конкретного лица, в другом - государственного принципа) [1. С. 156]. Эти построения объясняют некоторые черты «игры в царя», однако, как представляется, не раскрывают всех ее мотивов, носивших во многом характер бессозна-тельных процессов.Попробуем разобраться с «психологическими кор-нями» этого явления. В первую очередь, очевидно, что «игра в царя» маркировала собой кризисные, переход-ные периоды, которые требовали выработки новых парадигм царской власти, или, пользуясь терминологи-ей Р.С. Уортмана, властных сценариев [10]. Таковым периодом являлось время Ивана Грозного, когда царь и народ делали выбор между (если сформулировать в упрощенном виде) сословно-представительной монар-хией и самодержавием. Утверждение новой династии после многолетней Смуты, становление российского варианта абсолютизма в течение «бунташного» XVII столетия, церковный раскол также отражали за-тянувшееся кризисное состояние общества. И тем бо-лее очевидным историческим перекрестком была эпоха Петра I. Отсюда напрашивается предположение о ком-пенсаторной функции «игры в царя», что вполне согла-суется с данным выше определением игры как деятель-ности со скрытыми смыслами. Специфика становления идентичности Петра дает наглядный материал для по-нимания работы этого психологического механизма.64Если, как отмечалось, Петр в письмах обращается к Ф.Ю. Ромодановскому как подданный к повелителю по крайней мере с 1695 г., то другие свидетельства пока-зывают, что складывание таких перевернутых верти-кальных отношений началось раньше. В 1691 г. со-стоялось первое зафиксированное очевидцами широ-комасштабное потешное сражение, организованное Петром в селе Семеновском. Ромодановский в ходе этого «побоища» числился «генералиссимусом Фрид-рихом», в войсках которого «служил» ротмистр Петр Алексеев [11. С. 112]. Похожая «забава», только в еще больших масштабах, произошла под Кожуховым в 1694 г., где Ромодановский опять значился генералис-симусом. Характерно, что когда началось первое серь-езное дело Петра - Азовские походы, то и на этот раз царь, принимавший самое деятельное участие в руко-водстве боевыми действиями, формальными руководи-телями ставил других людей, сам занимая весьма скромные посты. Здесь и берет начало практика реаль-ного прохождения Петром всех ступеней выслуги, сво-его рода «игра в службу», тесно связанная с «игрой в царя».Хорошо известно, что Петр не любил официального церемониала, причем связано это было не только с не-навистью к московской старине, как это часто объясня-ется в литературе. Ведь Петр не соблюдал и европеи-зированных форм этикета и ритуала, как это ярко де-монстрирует его поведение во время двух поездок за границу (1697-1698 и 1716-1717 гг.). У этого непри-ятия, достигавшего едва ли не стадии фобии3, было две основных причины: стресс, пережитый Петром в деся-тилетнем возрасте, когда во время стрелецкого бунта он стал свидетелем жестокой расправы со своими род-ственниками и приближенными, и последующее пре-бывание в загородных резиденциях, где юный царь имел возможность выбирать себе занятия по душе, пе-ремежая ими официальные статусные обязанности. Голштинский придворный Ф.-В. Берхгольц в 1723 г. присутствовал на приеме персидского посла и так опи-сывает поведение императора: «Его величество вовсе не любит таких церемоний, и когда около 12 часов ему доложили, что посол уже близко, лицо его покрылось краскою, которая заставила его даже смутиться перед императрицею». И далее, когда посол удалился: «Им-ператор был рад, что аудиенция кончилась и что нако-нец можно было сойти с трона, на котором он сильно потел и часто для бодрости нюхал табак» [12. С. 133, 134]. (И это триумфатор, многократный победитель шведов и персов на суше и на море!) Таким образом, идентичность старомосковского царя стала для Петра ассоциироваться со страшной опасностью (тем более, что последующий стрелецкий бунт 1698 г. закрепил эти страхи), и одновременно он получил доступ к тем сфе-рам деятельности, которые были далеки от царских, давая ему возможность творческого созидания иден-тичности новой, так сказать, «авторской».Важно, что в результате переживаний детства ос-новным свойством психики Петра стало базовое недо-верие (по терминологии Э. Эриксона [13. С. 238]), на-правленное как на внешний мир, так и на самого себя, в борьбе с которым пройдет вся его жизнь (кстати, то же самое можно сказать и об Иване IV, также пережив-шим ряд тяжких стрессов в детском возрасте). Одним из бессознательных средств борьбы и стала его фено-менальная работоспособность и стремление достичь командных степеней благодаря собственным заслугам (ничего подобного в случае Ивана не наблюдается). Так Петр стремился доказать окружающим и самому себе собственную состоятельность как правителя ог-ромной державы, умеющего и знающего буквально все, к чему он призывал своих подданных.В связи с «игрой в службу» вырисовывается одно из возможных объяснений присвоения Ф.Ю. Ромоданов-скому игрового правящего статуса. Во время Азовских походов и Великого посольства князь-кесарь оставался фактическим руководителем боярского правительства. Такая практика существовала и до Петра в случае отъ-езда царя из столицы. Петру был нужен человек, пра-вивший бы в его отсутствие и на которого можно было положиться (и выбор Ромодановского был верен -князь-кесарь отличался крайней преданностью своему монарху). Кроме того, для придуманной Петром «игры в службу» необходим был формальный «начальник», который поощрял бы карьерный рост царственного «подданного». Но при этом Петр не желал признавать над собой реальной власти, т.к. главная цель его жиз-ни - максимальное усиление собственного могущества как преодоление базового недоверия. Отсюда пародий-ное снижение образа Ромодановского. Уже упомина-лось, что на маскарадах тот должен был являться в тра-диционных царских одеждах, а это, как отмечает Б.А. Успенский, подчеркивало несерьезность его вла-стных полномочий, т.к. в это время русское платье ста-ло маскарадным, каковым раньше, напротив, было «не-мецкое» [14. С. 525].О таком противоречивом отношении Петра к власти и подчинению говорит факт, на который исследовате-ли, как правило, не обращают внимания. На самом де-ле, Петр далеко не всегда проходил все ступени служ-бы согласно выслуге. Н.И. Павленко, ссылаясь на до-кументы, показывает: в первом Азовском походе Петр был бомбардиром, второй закончил уже капитаном, а 6 августа 1706 г. вне очереди получил чин полковника. Он сам писал Ромодановскому, что чин присвоен «не по долгу службы нашей, но единых ради щедрот ва-ших» [15. С. 44]. После Полтавы он уже сам, не дожи-даясь «высшего соизволения», хлопотал, чтобы ему присвоили чин шаутбейнахта (контр-адмирала. - О.М.) и ранг генерал-лейтенанта, каковые и получил, причем в письме Ф.М. Апраксину сам же писал, что генерала заслужил Полтавской победой, а контр-адмирала полу-чил авансом и намерен отработать эту милость в даль-нейшем. В 1713 г. Петр получил чин полного адмирала за успехи в сухопутных сражениях, чему удивлялся в письме к Екатерине, сравнивая этот случай со странно-стью получения чина шаутбейнахата за Полтаву, види-мо, как замечает Н.И. Павленко, забыв, что сам его в тот раз и выпросил [15. С. 45]. Следует вспомнить, что и рядовым матросом Петр никогда не был, начав мор-скую службу сразу в ранге шкипера.Не менее характерный пример дает нам и другой род царской службы. Несколько лет по возвращении из Великого посольства Петр служил корабельным масте-ром на верфи. Сохранились его расписки о получениижалованья, из которых явствует, что он получал самый высокий оклад для русского специалиста - 366 рублей; следующий за ним Федосей Скляев получал 200 руб-лей, а А.Д. Меншиков - 180 [15. С. 46]. Если мы вспомним, что во время Великого посольства Петр Михайлов являлся десятником среди «волонтеров», то выходит, что кроме бомбардирского звания (хотя и здесь, как упоминалось выше, уже в 1691 г. Петр зна-чился ротмистром, а не рядовым), царь никогда не пы-тался занять положение, где бы от него ничего не зави-село. Да и его «непосредственное начальство», видимо, всегда помнило, с кем имеет дело, забывая в данном случае о требуемой самим царем беспристрастности. Однако важным остается тот факт, что Петр не отказы-вался от таких «поблажек» (т.е. результат - достижение командных постов - был для Петра все-таки важнее, нежели соблюдение формальностей иерархии, что лишний раз подтверждает игровой характер царской службы).Это позволяет заключить, что одна из основ «игры в службу» как составной части «игры в царя» - отраже-ние садомозахистских, в понимании Э. Фромма, черт характера Петра. По мнению Э. Фромма, мазохистские тенденции определяются наличием у человека чувств собственной неполноценности, беспомощности, ни-чтожности, от которого он хочет избавиться, но в под-сознании чувства эти сохраняются, проявляясь в ощу-щении зависимости от внешнего контроля (других людей, организаций, природы, высших сил) [16. С. 125]. В более тяжелых случаях может появиться стремление нанести себе вред, причинить страдания. На рациональном уровне мазохизм обычно скрывается под маской любви, верности, а страдания оправдыва-ются их неизбежностью. Садистские тенденции прояв-ляются в стремлении поставить других людей в зави-симость от себя, приобрести полную власть над ними, причинять им страдания. Садизм рационализируется сверхзаботой и сверхдобротой или уверенностью в собственной необыкновенности (я лучше знаю, я уни-кальная личность, другие меня обидели, теперь я за-конно мщу и т.п.) [16. С. 126, 127]. Важно, что эти две черты характера, как правило, сочетаются.Петр - замечательная иллюстрация теории Э. Фром-ма. Он сам всецело отдавался высшей идее - идее слу-жения Отечеству, оправдывая этим любые свои дейст-вия. Чего стоит только жертвоприношение ему цареви-ча Алексея! В своем письме к сыну Петр так объясняет свои к нему претензии: «…известен будь, что я весьма тебя наследства лишу, и ни мни себе, что один ты у меня сын, и что я сие только в устрастку пишу: воисти-ну (Богу извольшу) исполню, ибо за мое отечество и люди живота своего не жалел и не жалею, то како могу тебя, непотребнаго, пожалеть? (выделено мной. - О.М.) Лучше будь чужой добрый, нежели свой непотребный» [17. С. 555].Одновременно Петр в жесточайшей форме требует того же от подданных. При этом идея служения Отече-ству есть не что иное, как рационализация собственно-го непомерного, болезненного властолюбия. Точно такую же роль для Ивана Грозного играло Божествен-ное проведение. И Иван, и Петр испытывали подсозна-тельный страх перед подданными, порожденный их65собственной авторитарностью и нарушением традиций, и потому нуждались в некоей абстрактной высшей идее, которая оправдывала бы их действия. Это на-глядно иллюстрирует и хорошо известная склонность Петра подчеркивать собственную исключительную роль в судьбе России, которую он вывел из «небытия», создал заново как «Учитель» или «Пигмалион».Отсюда вытекает возможность следующего объяс-нения «игры в царя»: Петр специально позволял Ромо-дановскому сохранять приверженность старине, сделав его своим главным «заплечных дел мастером» и, соот-ветственно, как бы перекладывал самые черные черты своего правления на представителя старой идентично-сти. Здесь можно проследить своего рода архаические реминисценции. Дело в том, что психические процес-сы, идущие на подсознательном уровне, если можно так выразиться, более «консервативны», нежели созна-тельные, подвергающиеся социальным «деформаци-ям». Поэтому в сходных ситуациях в самые различные эпохи человек может демонстрировать, повинуясь бес-сознательным инстинктам, сходные модели поведения. Отличаются же такие ситуация конкретными формами проявления, в частности различной степенью рациона-лизации этих моделей. Фактически князь-кесарь Ромо-дановский, помимо прямых функций заместителя царя во время его частых продолжительных отлучек, испол-нял роль своего рода «жертвенного царя» архаики. Ис-пытывая в глубине души подсознательные страхи пе-ред отправлением властных функций, Петр с юного возраста вместо себя выставляет подставную фигуру, как бы стремясь тем самым отвести от себя беду. Так поступали цари архаических обществ, когда подходил к концу срок их правления, заканчивавшийся их умер-щвлением. Ромодановский - своего рода «громоотвод» судьбы. Сравните роль «шутовского короля» на сред-невековых праздниках. Связь этих явлений с архаиче-скими верованиями замечательно показал Дж. Фрэзер [18].Если вспомнить о проявлениях «игры в царя» времен Ивана Грозного, то в эпизоде с Симеоном Бекбулатови-чем такое объяснение проявляется буквально. Есть вер-сия, что Иван Грозный, постоянно окруженный прори-цателями и астрологами, получил предсказание о смерти царя Московского в 1575 г., и Симеон Бекбулатович должен был принять на себя этот удар. Действительно, по истечении года Иван вновь расположился на троне [19. С. 315-316]. Правда, Р.Г. Скрынников объясняет эту историю исходя из более «материальных» факторов, однако и его версия вполне вписывается в высказанное предположение. По мнению исследователя, подставная фигура нужна была Ивану IV для санкционирования нового витка опричного террора. Причем выбор татар-ского царевича был также не случаен: воскрешая воспо-минания об ордынском иге, Иван устранял возможность привлекательности нового «царя» в глазах подданных (как бы «снижая» его образ) [20. С. 200 и т.д.]. То есть и в данном случае «царь Московский» Симеон - «громо-отвод», на который перекладывается ответственность за неприглядные черты правления грозного царя (явная параллель с Ф.Ю. Ромодановским).Это объяснение выводит нас на предположение, что данное явление могло иметь помимо бессознательных66и вполне осознанные мотивы. Юст Юль в качестве та-кого «громоотвода» определяет князя А.Д. Меншикова. По словам датского посланника, светлейший должен был отвлекать на себя ненависть пострадавших от мо-наршей несправедливости. «А про царя говорят, что сам он добр, на князя же падает вина во многих вопро-сах, в которых он нередко невинен, хотя вообще он и не отличается справедливостью, а во всем, что отно-сится до почестей и до наживы, является ненасытней-шим из существ, когда-либо рожденных женщиною» [21. С. 256]. По словам Юля, если царь не хотел оказы-вать каких-либо услуг или выплачивать деньги, он от-сылал просителя к Меншикову, отговариваясь при этом тем, что сам он являлся всего лишь генерал-лейтенантом, тогда как князь - фельдмаршал. При этом Меншиков действовал так, как предупреждал его зара-нее Петр.Иначе расценивает историю с Симеоном Бекбула-товичем митрополит Иоанн, склонный идеализировать личность и деятельность Ивана Грозного. Начинает он с максимально рационального объяснения, кстати, про-водя параллель и с Петром: «В 1575 году, как бы под-черкивая, что он является царем «верных», а осталь-ным земским еще надлежит стать таковыми, пройдя через опричное служение, Иоанн IV поставил во главе земской части России крещеного татарина - касимов-ского царя Семена Бекбулатовича. Каких только пред-положений не высказывали историки, пытаясь разга-дать это «загадочное» поставление! Каких только мо-тивов не приписывали царю! Перебрали все: политиче-ское коварство, придворную интригу, наконец, просто прихоть тирана... Не додумались лишь до самого простого - до того, что Семен Бекбулатович действи-тельно управлял земщиной (как, скажем, делал это князь-кесарь Ромодановский в отсутствие Петра I), пока царь доводил до ума устройство опричных об-ластей» [22. С. 639].Однако далее Иоанн подмечает одну важную черту, которая снова возвращает нас к бессознательной моти-вации поведения царя: «Был в этом разделении пол-номочий и особый мистический смысл. Даруя Семену титул великого князя всея Руси, а себя именуя мос-ковским князем Иваном Васильевым, царь обличал ничтожество земных титулов и регалий власти перед небесным избранничеством на царское служение, запе-чатленным в Таинстве Миропомазания. Он утверждал ответственность русского царя перед Богом, отрицая значение человеческих названий. Приучая Русь, что она живет под управлением Божиим, а не человече-ским, Иван как бы говорил всем: Как кого ни назови -великим ли князем всея Руси или Иванцом Василье-вым, а царь, помазанник Божий, отвечающий за все происходящее здесь - все же я, и никто не в силах это изменить» [22. С. 639]. Можно с изрядной долей уве-ренности утверждать, что навряд ли грозный царь вы-страивал свое поведение в данном ключе осознанно.Таким образом, в качестве одного из ведущих моти-вов «игры в царя» здесь выдвигается тяга к самоутвер-ждению монарха. Сходную идею относительно Петра высказывает Л. Хьюз. Рассуждая об известной привя-занности царя-реформатора к маленьким скромным жилым помещениям, она отмечает, что житие в домах«как у всех» дополняло его образ человека, выслужив-шегося своими стараниями из нижних чинов, мастера различных ремесел и его неприятие высоких титулов и ритуалов. Они составляли часть его игры и присвоения альтернативных идентичностей. Здесь исследователь-ница проводит параллель с пристрастием Петра ря-диться на маскарадах в костюмы фрисландских кресть-ян или голландских матросов и делает вывод, что, вхо-дя в роль или выходя из нее, иногда без предупрежде-ния, абсолютный правитель самой большой в Европе страны утверждал свое право быть тем, кем захочет [23. С. 636, 637]. Замечательно оттеняет этот вывод приво-димый Л. Хьюз эпизод с посещением Наполеоном до-мика Петра в Голландии. Франзузский император выра-зил неудовольствие абсурдным, по его мнению, поведе-нием Петра. Л. Хьюз комментирует это так: Наполеон вырос до императора из низов, в отличие от наследного правителя Петра, который, выбрав уничижение и за-ставляя других ему подыгрывать, скорее демонстриро-вал свою абсолютную власть, нежели унижал ее [23. С. 637].В другой публикации американская исследователь-ница дает дополнительные пояснения скрытого смысла «игры в службу» для Петра, также связывая ее с лично-стным самоутверждением царя-реформатора. Рассмат-ривая роль в окружении Петра I Федора Алексеевича Головина, так называемого князь-баса, она считает, что тот, наряду с князем-кесарем и князь-папой, служил для оттенения собственных петровских достоинств. Бас (или баас) - от голландского «корабельный мастер». Это звание дано было Ф.А. Головину в насмешку, т.к. по возвращении из-за границы, где он обучался мас-терству кораблестроительства, он продемонстрировал свое полное невежество в этой области. В доказатель-ство приводятся следующие высказывания современ-ников: польский аноним отмечал, что «не Головин, но сам царь является настоящим экспертом», а голштин-ский придворный Г.-Ф. Бассевич, рассказывая историю провала Головина в обучении, писал: «к счастью для морских дел, сам царь на деле представляет все обя-занности этого поста» [24. С. 49]. Л. Хьюз отмечает, что в жизни Петра стало постоянной традицией давать должности непрофессионалам, в пику принятому пред-ставлению о нем как ценителе в человеке профессио-нализма (так, например, было с Лефортом и Шеиным во время Азовских походов). Но дело здесь, конечно, не в неумении разбираться в людях. Петр таким обра-зом подчеркивал: не князь-кесарь Ромодановский, а он - настоящий правитель и император, не князь-папа Н.М. Зотов, а он - настоящий защитник православной церкви, не Головин, а он - настоящий основатель фло-та и «новый Ной». А они - его несовершенные двойни-ки, все с изъянами в своей или своих предков репута-ции (Ромодановский любитель старины, Зотов пьяница, Головин недоучка в корабельном деле) [24. С. 49].Кроме того, эти подставные лица демонстрировали, что можно изъяны исправить верной службой. Все они занимались важной работой. Как уже отмечалось, Ро-модановский руководил политическим сыском. Зотов многие годы возглавлял царскую канцелярию. Ф.А. Головин командовал морским подразделением в финляндской кампании в 1714-1715 гг., видел битвупри Гангуте, с 1720 г. руководил якорными фактория-ми в Санкт-Петербурге и был камер-советником Адми-ралтейств-коллегии. В 1721 г. он стал командующим галерным флотом, а в 1732 г. адмиралом. То есть это все абсолютно лояльные и близкие к царю люди. Так как Петр часто попадал в уязвимую позицию в отно-шениях с недовольными подданными, то, по мнению Л. Хьюз, эти «избранные» должны были демонстриро-вать полную покорность, безропотно перенося удары и неуважение. Кроме того, присутствие Головина при дворе демонстрировало, что отсутствие талантов не повод для увиливания и что промахи, даже по проше-ствии десятилетий, должны быть возмещены и, в то же время, что позиция царского фаворита дает больше защиты, чем квалификация, прежде всего верность [24. С. 51]. И хотя здесь речь больше идет о рационалисти-ческих основаниях «игры в службу», но легко заметить и ее бессознательные мотивы: речь опять-таки идет о снятии тревожности и самоутверждении Петра за счет окружающих.Еще более этот бессознательный компенсаторный пласт виден в явственных попытках Петра в ходе «игры в царя» высмеять те черты старой идентичности, кото-рые были ему ненавистны. Как уже отмечалось, сам Фе-дор Юрьевич и его супруга (а позднее и его сын) неиз-менно являлись на празднества в старой русской бояр-ской одежде, причем Ф.Ю. Ромодановский был известен своей непоколебимой приверженностью к старым обы-чаям и платью. Б.А. Успенский прямо связывает фигуру князя-кесаря с подготовкой изменения в титулатуре пра-вителя России (долговременное пребывание у власти, причем далеко не шуточной, князя-кесаря должно было приучить если не подданных, то самого Петра к новой титулатуре, ориентированной не на Восток или Визан-тию, как прежде, а на Запад). Точно так же, по мнению исследователя, поставление князь-папы предшествовало отмене патриаршества [1. С. 157, 158]. Чтобы решиться на важные перемены в традиции, ее следовало высмеять, добиться эффекта снижения.Представляется, что принятие Петром император-ского титула явилось закономерным финалом, кульми-нацией стремления Петра отрешиться от старой «цар-скомосковской» идентичности и выстроить новую, с западным глянцем, но свою собственную. Здесь снова проявилась зафиксированная на подсознательном уровне установка на достижение вершины власти, ко-торая, начиная со Средневековья и даже в XVIII столе-тии, ассоциировалась именно с титулом и статусом императора. Показательно, что в 20-е гг. XVIII в., став императором и выйдя триумфальным победителем из многолетней войны, т.е. видя реальные результаты своих трудов, Петр позволяет себе появляться на пуб-лике в парадных роскошных мундирах и соблюдать церемонии и титулатуру. Не менее важно, что в зрелые годы Петр чаще всего свои сугубо деловые письма к Ф.Ю. Ромодановскому подписывает так же, как посла-ния к другим сотрудникам - просто «Петр». И сам Фе-дор Юрьевич, по крайней мере с 1715 г., большинство писем к царю, в том числе и личного содержания (за редким исключением), подписывает просто «князь Фе-дор Ромодановский», хотя и именует царя по-прежнему согласно служебным рангам. Сравните, на-67пример, письмо Ф.Ю. Ромодановского от 1715 г.: «Господине капитан Петр Алексеевич здравие твое да сохранит господь на многа лета. Еще прошедшаго тор-жества веселием [о котором взятии города Шлотбурха] исполненно бе сердце мое, по котором вскоре последо-вала ведомость како особливым тщанием и храбростию вашею вторая знаменитая над неприятелем виктория на воде совершися взятием дву фрегатов и разгнанием досталных да сею и оная украсится, и тем побеждением вящшия неприятелем подадутся в сердцах их страхи, и гордостям их сокрушение. Тем же по должности нашей воздали мы, всеподающему Господу Богу хвалебное благодарение, а ваши сицевые к прежним на земли ны-не же на водах храбрыя подвиги без достойные похва-лы оставити не можем, яко при сем и зело похваляем желающе да и вопредь грядущиа дни такими ж вашими прилеж

Ключевые слова

monarchy, identity, power, game, монархия, идентичность, игра, власть

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Мухин Олег НиколаевичТомский государственный педагогический университеткандидат исторических наукhiman1@rambler.ru
Всего: 1

Ссылки

Мухин О.Н. Иван Грозный и Петр I: к вопросу о роли личности правителя в процессах модернизации // Вестник ТГУ. История. № 2 (6). Томск, 2009. С. 80-83
Чистов К.В. Русские народные социально-утопические легенды XVII-XIX вв. М., 1967.
РГАДА. Ф. 9. Кабинет Петра I. Отд. II. Оп. 3. Ч. 2. Кн. 24.
РГАДА. Ф. 9. Кабинет Петра I. Отд. I. Оп. 3. Ч. 2. Кн. 22.
Hughes L. I.M. Golovin and Peter the Great's Mock Court // Reflection on Russia in the Eighteenth Century. Papers from the VI. International Conference of the Study Group on Eighteenth-Century Russia / Ed. by J. Klein, S. Dixon and M. Fraanje. Leiden, 1999. P. 43-51.
Hughes L. Nothing is Too Small for a Great Man': Peter the Great's Little Houses and the Creation of Some Petrine Myths // The Slavonic and East European Review. October 2003. Vol. 81, № 4. P. 634-658.
Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. Из книги «Самодержавие духа» // Царь Иван IV Грозный. Самодержавный и самовластный. Свидетельства прижизненные. Да ведают потомки… М., 2005. С. 628-655.
Фрэзер Дж. Золотая ветвь. М., 1998.
Флоря Б.Н. Иван Грозный. М., 2003.
Скрынников Р.Г. Иван Грозный. М., 1980.
Юль Ю. Записки датского посланника в России при Петре Великом // Лавры Полтавы. М., 2001. С. 9-396.
Фромм Э. Бегство от свободы. М., 1990.
Князьков С. Очерки из истории Петра Великого и его времени. М., 1990.
Павленко Н.И. Петр I (к изучению социально-политических взглядов) // Россия в период реформ Петра I. М., 1973. С. 40-102.
Эриксон Э.Г. Детство и общество. СПб., 2000.
Успенский Б.А. Historia sub specie semioticae // Из истории русской культуры. Т. III (XVII - начало XVIII века). М.: Языки русской культуры, 2000. С. 519-527.
Берхгольц Ф.-В. Дневник камер-юнкера. 1721-1725. // Юность державы. М., 2000. Ч. 2. С. 9-324.
Богословский М.М. Петр Великий: Материалы для биографии: В 6 т. Т. I: Детство. Юность. Азовские походы. М., 2005.
Уортман Р.С. Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии от Петра I до смерти Николая I. М., 2002.
Российский государственный архив древних актов (РГАДА). Ф. 371. Преображенский и Семеновский приказы. Оп. № 2. Ч. 4. Стб. 1240.
Перевезенцев С.В. Государь Иван IV Васильевич Грозный // Царь Иван IV Грозный. Самодержавный и самовластный. Свидетельства прижизненные. Да ведают потомки… М., 2005. С. 5-58.
Полосин И. Игра в царя (отголоски Смуты в московском быту XVII в.) // Известия Тверского педагогического университета. 1926. Вып. 1. С. 59-63.
Берн Э. Игры, в которые играют люди. Люди, которые играют в игры. СПб., 1992.
Мухин О.Н. Власть в петровской России: игровые и смеховые аспекты // Медиевистика XXI века: проблемы методологии и преподавания: Материалы науч.-практ. семинара (Кемерово, 22-24 апреля 2003 г.). Кемерово: Кузбассвузиздат, 2004. Вып. I. С. 45-51.
Павленко Н.И. Петр Великий. М., 1994.
Берхгольц Ф.-В. Дневник камер-юнкера. 1721-1725 // Неистовый реформатор. М., 2000. Ч. 1. С. 105-502.
Письма и бумаги императора Петра Великого. Т. 1: 1688-1701. СПб., 1887.
Успенский Б.А. Царь и самозванец: самозванчество в России как культурно-исторический феномен // Успенский Б.А. Избранные труды: В 3 т. М., 1996. Т. 1. С. 142-183.
 Феномен «игры в царя» в политической культуре России раннего Нового времени: психосоциальные корни | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 339.

Феномен «игры в царя» в политической культуре России раннего Нового времени: психосоциальные корни | Вестн. Том. гос. ун-та. 2010. № 339.

Полнотекстовая версия