Скетч-программа исследований социорациональности эпохи демаркационных войн и дисциплинарных споров XIX-XX вв | Вестн. Том. гос. ун-та. 2013. № 373.

Скетч-программа исследований социорациональности эпохи демаркационных войн и дисциплинарных споров XIX-XX вв

Содержащаяся в статье скетч-программа исследований социорациональности нацелена на изучение аналитических возможностей и границ социологического объяснения оригинального интеллектуального творчества. Это предполагает решение целого комплекса теоретических и методологических вопросов, связанного с прояснением природы и характера отношений между «социальным» и «рациональным» и связанного с такими областями исследования, как теория и история идей, интеллектуальная история, социология научного знания и социальная эпистемология.

Sketch-program of social rationality research of the epoch of demarcation wars and disciplinary disputes in 19th-20th centuries.pdf Исследовательская дилемма: «радикалы» против «ортодоксии» Современное состояние теории и истории идей, интеллектуальной истории, социологии знания и социальной эпистемологии характеризуется кризисом оснований и острым дефицитом теоретизирования1. Исследования, предпринимаемые в пределах данных областей, могут быть достаточно строго демаркированы решением вопроса о статусе и возможностях социологического объяснения на две различающиеся концептуальной схематикой традиции: «ортодоксальную», которая либо отрицает значимость социологического объяснения (социоэпифеноменализм2), либо рассматривает «рациональное» в качестве простого деривата «социального» (социоредукционизм3), и «радикальную» социоориентированную традицию, которая, с одной стороны, достаточно консолидированно критикует «ортодоксальные» каноны, используемые для объяснения механизмов и характера отношений между «социальным» и «рациональным», а с другой - распадается на множество зачастую конкурирующих между собой и использующих различный методологический инструментарий исследовательских программ. Дилеммическое состояние «ортодоксальной» традиции, выражающееся в наличии полярной исследовательской оппозиции эпифеноменализм / редукционизм, и нарастающая критика со стороны «радикальных» социоориентированных концепций явным образом свидетельствуют о рекуррентном и тормозящем воздействии такого положения дел на всю без исключения область строительства социологических объяснений; а значит, теоретические и методологические выгоды от такого рода дилеммического состояния для теории и истории идей, интеллектуальной истории, социологии знания и социальной эпистемологии являются крайне скудными. Это обеспечивает высокую актуальность исследованиям, направленным на поиск и построение так называемых «сильных» (т.е. в терминологии «радикальных» социоориентированных концепций «хорошо объясняющих») социологических моделей, позволяющих преодолеть устоявшееся дилеммическое состояние и его кризисные последствия в таких областях, как теория и история идей, интеллектуальная история, социология знания и социальная эпистемология. Экспозиция современных социоориентированных исследовательских программ в области теории и истории идей Объемы и масштабы исследований в области теории и истории идей, интеллектуальной истории, социологии знания и социальной эпистемологии, выполненные как в «ортодоксальной», так и в «радикальной» социоориентированной традициях, на современный момент довольно внушительны. Среди наиболее заметных работ, имеющих целью исследование и обоснование границ и возможностей социологических объяснений процессов роста знания и творчества интеллектуалов, особо следует выделить две своего рода /гада-программы, образующие рамки полемического поля социологии знания: «слабую» М. Шелера [1] и К. Мангейма [2-5], опирающуюся на идею о «со-обуславливании» как отношении, складывающемся между рациональными и социальными структурами, и «сильную» Д. Блура [6-7], которая, настаивая на принципах «каузальности», «беспристрастности», «симметрии» и «рефлексивности», берется рассматривать всякое без исключения научное знание как «образ» соответствующего ему общества, тем самым полагая, что социальные факторы при построении модели науки имеют преимущественное значение, поскольку и наука, и философия должны рассматриваться, прежде всего, как формы свободного дискурса, лишенные необходимости заботиться об истинности. Сложившаяся между этими /тате-программами контроверза может рассматриваться в качестве точки роста для теоретизирования в современной социологии знания и социальной эпистемологии. Кроме того, современная социоориентированная традиция активно использует в своих исследованиях идеи, высказанные в работах по антропологии и теории ритуала, а также основанные на них концепции социального порядка и солидарности: Э. Дюркгейма [8], М. Мосса [9-11], А. ван Геннепа [12], В. Тэрнера [13], М. Дуглас [14], И. Гофмана [15-16], Д. Маршалла [17]. Так, например, вполне респектабельные исследования Ф. Рингера [18], М. Куша [19-20], Дж. Бен-Дэвида [21] и Р. Коллинза [22], как, впрочем, и более экстравагантные по своему замыслу работы - «раннего» Б. Латура [23-24] или Т. Шеффа [25], отлично иллюстрируют дюркгеймианский тезис о том, что идея эффективна тогда и только тогда, когда она социальна4. Хотя вместе с тем все эти исследования имеют один общий недостаток: концентрируя внимание на социальных практиках интеллектуалов (в частности, рассматривая эти практики в качестве своеобразной ритуальной собственности идей, разделяемых группами интеллектуалов), они одновременно демонстрируют слабую чувствительность к возможным культурным детерминантам оригинального интеллектуального творчества. Недооценка культурных детерминант феномена оригинального интеллектуального творчества создает существенные препятствия для развития «сильной» и «хорошо объясняющей» социоориентированной теории и истории идей5. Отчасти компенсируя указанный недостаток, современная социология стала как никогда чувствительна к проблемам культуры, что, в частности, связано с появлением культурсоциологических исследований Дж. Александера и Ф. Смита [26-29]. Исследования социорациональности: территории и траектории. Наиболее лакомой территорией для изучения отношений между «социальным» и «рациональным», безусловно, является история западноевропейского академического сообщества XIX-XX вв.; именно в этот период бурные демаркационные процессы и беспощадные дисциплинарные войны, развернувшиеся между различными ассоциациями ученых, потребовали решения множества вопросов, связанных как с непосредственными изменениями в самих исследовательских практиках, так и с поисками новых форм социальной солидарности в среде исследователей. Разумеется, что такого рода ломка и связанные с ней интенсивные метаморфозы прежних традиционных для академического сообщества норм и практик деблокируют возможности для пусть и удаленного, но вместе с тем открытого доступа к анализу элементарных форм рациональности, лежащих в основаниях оригинального интеллектуального творчества. Это позволяет наметить две приоритетные траектории для исследований феномена социорациональности. Метатеоретическая траектория, связанная непосредственно с исследованием вопроса о границах применимости и объяснительных возможностях социологических моделей для области теории и истории идей. Эта траектория предполагает создание достаточно обширной концептуальной схемы социорациональности, включающей в себя отдельные принципы и положения таких различающихся между собой социологических и антропологических программ, как теория ритуала Э. Дюркгейма, М. Мосса, А. ван Геннепа, В. Тэрнера, М. Дуглас, И. Гофмана, Д. Маршалла, культурсоциоло-гия Дж. Александера, символический интеракционизм Г. Блумера и И. Гофмана, этнометодология Г. Гар-финкеля и Р. Гилберта, теория обмена и рационального выбора Дж. Хоманса и П. Блау, рефлексивная социология П. Бурдье, аномальная социофилософия М. Куша. Впрочем, именно такое, на первый взгляд, эклектичное, но в достаточной мере «гибридизированное» основание должно придать предполагаемому «наброску» объяснения - концептуальной схеме - необходимую прочность и устойчивость к «внешним» воздействиям и нагрузкам: как критике, так и ревизии. Историко-прагматическая траектория, которая связана с эмпирическим материалом исследования -западноевропейским академическим сообществом XIX-XX вв.; в частности, с примерами рефлексии над основаниями науки и демаркационными спорами, инициированными такими интеллектуальными течениями и направлениями, как неокантианство, философия жизни, эмпирическая психология, психология ментальных актов, феноменология, логический позитивизм, критический рационализм, научный реализм, социальный конструктивизм. При этом данная траектория строится как осознанная оппозиция широко распространенному и отстаиваемому «ортодоксальной» теорией и историей идей убеждению о том, что наблюдаемым изменениям в основаниях науки принадлежит приоритет над любыми формами их рефлексии. Например, именно это убеждение поддерживает тезис о том, что известный спор о демаркации между естественными науками (Naturwissenschaften) и социально-гуманитарными науками (Geisteswissenschafien / Kul-turwissenschaften) есть лишь отражение процессов размежевания этих двух областей знания, опирающееся прежде всего на имеющиеся различия в повседневной исследовательской практике. В противоположность этому социора-циональное исследование должно продемонстрировать, что именно рефлексия над основаниями науки служила как стимулом, так и отправной точкой наблюдаемых демаркационных процессов. Так, именно практикуемая рефлексия и создаваемые в ходе ее идеи о природе дисциплинарных различий оказывались тем, что способно как легитимировать повседневные дисциплинарные исследовательские практики, так и гарантировать их отличия и взаимную несводимость. Исследования социорациональности: рецепты и ингредиенты. В отличие от исследований, активно использующих в своих моделях метафорику «социального производства знания»6, социорациональный анализ, привлекая объяснительные средства, заложенные в основания «сильной программы» культурсоциологии Дж. Александера и Ф. Смита (принцип «автономии культуры и символического порядка»), а также некоторые адаптированные положения теории ритуала Э. Дюркгейма и М. Мосса (утверждение ритуальной основы элементарных форм рациональности - идей), должен быть в большей степени ориентирован на изучение особенностей исполнения и культурной укорененности всех типов социальных практик, связанных с феноменом оригинального интеллектуального творчества. Это позволит приблизиться к пониманию природы социорациональности, предлагая подход, альтернативный уже существующим в социологии знания, который более экономно объяснит многие из аспектов оригинального интеллектуального творчества в академическом сообществе (в том числе демаркационные войны и дисциплинарные споры), способствуя, помимо прочего, и преодолению сложившегося дилеммическо-го состояния в области теории и истории идей. В этих целях следует привлечь и использовать аналитические возможности и теоретические ресурсы целого ряда исследовательских программ, аффилированных прежде всего с традицией «радикального» социо-ориентированного подхода. Это предпочтение объясняется признанием за «радикальной» социоориентиро-ванной традицией большего иммунитета к кризисным проявлениям дилеммического состояния; в частности, данная традиция, в отличие от «ортодоксальной», не склонна усматривать тождество между существованием источников социальной детерминации для области «рационального», с одной стороны, и неизбежностью принятия той или иной формы редукционизма в качестве адекватной исследовательской позиции (так называемого «социологизма») - с другой. Как следствие, значительная доля внимания уделяется исследовательским императивам йельской «сильной программы» культурсоциологии Дж. Александера и Ф. Смита, базирующейся на признании принципа «автономии культуры» и утверждении самостоятельной логики культурных содержаний, согласно которой сфера символических классификаций, составляющая фундамент любой культурной системы, обладает собственной (т.е. независимой от параллельного действия социальных детерминант) причиняющей силой [30. С. 159]. Это означает, что предпринимаемый в проекте анализ социорациональ-ных феноменов и, в частности, параметров и механизмов оригинального интеллектуального творчества, не может опираться исключительно на позиции их «натуралистического» (т.е. редуцирующего только к социальному) рассмотрения, свойственного, например, исследованиям, активно использующим метафору «социального производства знания», поскольку сами эти параметры и механизмы (взятые в конкретном их исполнении) наряду с чисто социальными детерминантами опосредованы также и культурными кодами7 [29. С. 294]. Наряду с исследовательскими императивами культур-социологии, устанавливающими структуру и порядок символической детерминации оригинального интеллектуального творчества, социорациональное исследование должно привлечь ряд положений рефлексивной социологии П. Бурдье [31-37]. Рефлексивная социология, помимо утверждения всех типов рациональных сущностей (теорий, дефиниций или аргументов) в качестве сущностей социальных (в частности, это активно практикуется некоторыми коррелятивными П. Бурдье проектами, например аномальной социологией М. Куша [19. С. 120]), позволяет также существенным образом дополнить символические классификации (которые лежат, согласно культурсоцио-логии, в основаниях культуры и детерминируют социальные практики, связанные с феноменом оригинального интеллектуального творчества) необходимым для социологического объяснения функционалом, поскольку демонстрирует механизмы культуры в качестве практических функций по включению / исключению ее конкретных содержаний, намечая тем самым линии для изучения логики практического исполнения интеллектуалами своего творчества. Особое значение для исследований социорацио-нальности имеет теория ритуала Э. Дюркгейма и М. Мосса. Стоит отметить, что данная теория уже неоднократно подтверждала свою работоспособность и возможности приложения для самых разных объектов социологического исследования. Однако заложенный в ней теоретический ресурс до сих пор еще не был в полной мере использован для анализа природы отношений между «социальным» и «рациональным». Ядро теории ритуала Э. Дюркгейма и М. Мосса (а также многочисленных ее модификаций, предложенных в работах А. ван Геннепа, В. Тэрнера, М. Дуглас, И. Гофмана, Д. Маршалла) составляет утверждение о том, что ритуалы представляют собой механизмы, которые производят идеи, заряженные социальной значимостью, создавая тем самым необходимые эффекты солидарности для своих участников, удерживая их вместе и структурируя отношения между ними. Адаптация данного принципа под цели и задачи социорационального исследования позволяет рассматривать ритуал в качестве подлинно элементарной формы рациональности (т.е. ритуал есть далее неанализи-руемая и неразложимая модель всякой без исключения «рациональности»). Это налагает серьезные ограничения на любые попытки представить ритуал антропологическим или социологическим атавизмом, используемым при объяснении и редукции многочисленных социальных практик, ставших уже неактуальными для современного общества, поскольку любые сообщества интеллектуалов в равной степени востребуют основанные на ритуале модели солидарности и морали8. Наконец, при решении вопроса об отношениях микро- и макроструктур в рамках изучаемого сообщества интеллектуалов следует принять во внимание принцип аппликации для микро- и макроструктур, предложенный этнометодологией Г. Гарфинкеля [38] и Р. Гилберта [39], который позволяет легитимировать рассмотрение любых кажущихся нам латентными структур социорацио-нальности как актуально представленных в повседневных практиках интеллектуалов9. Иными словами, этно-методологический принцип определяет, что социологическое исследование структур как социального, так и символического / культурного порядка не должно их гипостазировать от повседневных практик и конкретных условий исполнения, поскольку они всегда актуально даны и закодированы в повседневных практиках10. Ante praecessi: чего стоит ожидать от исследований социорациональности? Указанные выше подходы, их сочетание и гибридизация в рамках единого исследования их отдельных теоретико-методологических положений позволяют сформулировать рабочую гипотезу для социорационального исследования: детерминирующей в отношении оригинального интеллектуального творчества силой является символическая оппозиция «сакральное / профанное» (фиксирующая культурную укорененность социальных практик, связанных с феноменом оригинального интеллектуального творчества), которая каузирует отличительные особенности письменных и повседневных исследовательских практик интеллектуалов. При этом таксономическая способность символической оппозиции «сакральное» / «профанное», обеспечивая нас более детальными классификациями при объяснении феномена оригинального интеллектуального творчества, дополняется функционалом еще одной символической оппозиции «чистое» / «скверное», которые вместе взятые образуют квадритомию для любых символических объектов (идей), составляя элементарную культурформу социорациональности. Таким образом, идея, рассматриваемая как основной элемент оригинального интеллектуального творчества и понимаемая как социорациональная конструкция, в основе своей, независимо от ситуативных и релевантно сопутствующих обстоятельств, несет изначальную таксономию «сакральное» / «профанное», которая выполняет строго цензурную роль в отношении любых ее «поверхностей»: текстуальных, дискурсивных, логических, эстетических, этических, - путем включения или исключения всех возможных подмножеств своего исполнения. При этом механизмом, поддерживающим и фундирующим эту изначальную таксономию, а также удостоверяющим и сертифицирующим ее конкретное исполнение и статус в качестве таковой, является ритуал, т.е. область социальных практик самого разного характера: от языковых до администрирующих (властных) практик. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Об этом, в частности, косвенно свидетельствует недавний (2009-2010 гг.) яростный «спор о социологизме» в среде отечественных социологов: В. Вахштайн [40-42], А. Корбут [43], В. Кузьминов [44], И. Вендило, О. Журавлев, Д. Кондов, Н. Савельева [45]. 2 Исследовательская формула приверженца социоэпифеноменализма гласит, что «рациональное» столь специфично в отношении «социального», что его можно объяснять только при помощи «рационального» же. Иными словами, социоэпифеноменализм полагает, что, изучая историю идей и нашей «рациональности», мы вполне можем уподобить носителя «рациональности» этаким «мозгам в бочке» (пользуясь метафорой Х. Патнэма [46]), «стерилизованным» от любого рода признаков «социального». Все продуцируемые этими «мозгами в бочке» идеи были бы теми же самыми идеями, если бы даже мы и принимали во внимание, что эти «мозги в бочке» участвуют в социальных итеракциях: ходят в магазин и на работу, голосуют на выборах, воспитывают своих детей, ссорятся и мирятся с окружающими и т.д. 3 Приверженец социоредукционизма, в отличие от нечувствительного к «социальному» приверженца социоэпифеноменализма, пользуется в своих построениях исследовательской формулой, которая гласит, что «число типов социальных сущностей (аргументов, теорий) идентично числу типов социальных институтов. Социорациональные законы как раз и представляют собой установление такого рода типовых идентично-стей [type-type identities].» [19. С. 125]. Это стремление взаимно-однозначно увязать между собой социальные сущности и социальные институты и является наиболее уязвимым местом для критики социоредукционизма. 4 Стоит отметить, что российские исследователи также не остались в стороне от влияния социоориентированного тренда на современную теорию и историю идей; в частности, интерес представляет ряд оригинальных работ, в которых развиваются элементы «церемониальной» концепции научных статусов и воспроизводства локальных академических сообществ (активно разрабатываемой группой петербургских социологов М. Соколовым, Ф. Погореловым, К. Губой, М. Сафоновой, Д. Димке, А. Семеновым, Т. Бочаровым, К. Титаевым [47-68]), «институционально-обрядовой» природы научных практик [69] и этнометодологического анализа науки [70]. 5 Утверждение культурной укорененности социальных практик интеллектуалов (в особенности их повседневных исследовательских практик) позволяет по-иному взглянуть на отношения, которые складываются между областями «социального» и «рационального», в частности, позволяет избежать соблазнов социоредукцинизма, резервируя в духе «позднего» Э. Дюркгейма за нашими идеями некоторую степень автономии по отношению к социальным практикам. 6 Например, исследования Дж. Бен-Дэвида и Р. Коллинза [21] или К. Шарля [71]. 7 Стоит отметить, что состоявшаяся в современной социологии научного знания ревизия некоторых исследовательских принципов, оперирующих исследовательской метафорой «социального производства знания» (в частности, позиций радикального социального конструктивизма Б. Латура [72]), намечает вполне определенные аналитические линии для дрейфа современной социологии знания от тотальных моделей «социального производства знания» в сторону более толерантных и чувствительных к символическому порядку (т.е. порядку, детерминированному со стороны обладающей автономией культуры) социологических моделей. Успешная, а значит, «хорошо объясняющая» модель социораци-ональности, принимая во внимание принцип «автономии культуры» / «символического порядка», отстаиваемый культурсоциологией, должна признавать символические / культурные паттерны равнозначными источниками каузации для оригинального интеллектуального творчества наряду с традиционными социальными силами. 8 Ироничный и обстоятельный анализ такого рода зависимости интеллектуалов от ритуалов представлен в работах М. Соколова [49, 53, 63]. 9 Так, «радикальный тезис» этнометодологии, принадлежащий Р. Гилберту, гласит: «Эмпирические явления, наблюдаемые [этнометодоло-гом. - А.Н.] однако, вероятно, вовсе не известные членам группы, и структурные явления, на которые ориентируются члены группы, не считая их требующими доказательств, но которые, тем не менее, не являются эмпирическими и доступными для изучения социальными науками, оказываются теми же самыми явлениями» [39. С. 801; пер. цит. по: 73. С. 315]. 10 Кроме того, выбор этнометодологии в качестве теоретического ресурса и подхода для проведения исследований в рамках данного проекта также связан и с тем, что этнометодология обладает дифференцированным набором релевантного инструментария для изучения повседневных практик разного рода, в том числе и практик, связанных с интеллектуальным творчеством. Так, например, накопленный этнометодологией потенциал в концептуализации повседневных практик, например в области анализа разговоров, может стать важным средством для анализа текстов и связанных с ними письменных практик, содержащих образцы философской рефлексии над основаниями науки.

Ключевые слова

rites, social practice, disciplinary war, demarcation processes in science, rationality, intellectuals, ритуал, социальная практика, дисциплинарные войны, демаркация наук, интеллектуалы, рациональность

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Нехаев Андрей ВикторовичОмский государственный технический университетд-р филос. наук, профессор кафедры философии и социальных коммуникацийA_V_Nehaev@rambler.ru
Всего: 1

Ссылки

Latour B. Reassembling the Social: An Introduction to Actor-Network Theory. N.Y. : Oxford University Press, 2005. 328 p.
Ритцер Дж. Современные социологические теории. СПб. : Питер, 2002. 688 с.
Корбут А.М. Этнометодологические исследования науки: истоки // Эпистемология и философия науки. 2013. Т. 35, № 1. С. 151-166.
Шарль К. Интеллектуалы во Франции: Вторая половина XIX в. М. : Новое издательство, 2005. 328 с.
Губа К.С. Западная теория в петербургской социологии: между Максом Вебером и Эрвином Гоффманом // Социологические исследования. 2012. № 6. С. 83-96.
Демина Н.В. Институционализация в сообществе ученых: защита кандидатской диссертации как обряд перехода // Журнал социологии и социальной антропологии. 2005. Т. VIII, № 1. С. 97-112.
Сафонова МА. Сетевая структура идентичности в локальном сообществе социологов // Социологические исследования. 2012. № 6. С. 107-120.
Губа К.С., Семенов А.В. В центре внимания или центрах внимания? Анализ системы авторитетов локального академического сообщества // Журнал социологии и социальной антропологии. 2010. Т. XIII, № 3. С. 133-154.
Соколов М.М., Сафонова М.А., Губа К.С., Димке Д.В. Интеллектуальный ландшафт и социальная структура локального академического сообщества (случай петербургской социологии): препринт WP6/2012/01 (ч. 1). М. : ИД ВШЭ, 2012. 48 с.
Губа К. Академические журналы: воспроизводство локальных репутаций // Вестник Томского государственного университета. Философия. Социология. Политология. 2011. № 1. С. 152-163.
Соколов М., Титаев К. Провинциальная и туземная наука // Антропологический форум. 2013. № 19. [в печати].
Сафонова М.А. Сетевая история петербургской социологии // Журнал социологии и социальной антропологии. 2010. Т. XIII, № 3. С. 83-110.
Соколов М.М., Сафонова М.А., Губа К.С., Димке Д.В. Интеллектуальный ландшафт и социальная структура локального академического сообщества (случай петербургской социологии): препринт WP6/2012/01 (ч. 2). М. : ИД ВШЭ, 2012. 48 с.
Соколов М.М. О процессе академической (де)цивилизации // Социологические исследования. 2012. №. 8. С. 21-30.
Соколов М.М. Рынки труда, стратификация и карьеры в советской социологии // Экономическая социология. 2011. Т. 12, № 4. С. 37-72.
Соколов М.М. Изучаем локальные академические сообщества // Социологические исследования. 2012. № 6. С. 76-82.
Соколов М.М., Бочаров Т.Ю., Губа К.С., Сафонова МА. Проект «Институциональная динамика, экономическая адаптация и точки интеллектуального роста в локальном академическом сообществе: Петербургская социология после 1985 года» // Журнал социологии и социальн
Соколов М.М. Там и здесь: могут ли институциональные факторы объяснить состояние теоретической социологии в России // Социологический журнал. 2010. № 1. С. 126-132.
Соколов М.М. Индивидуальные траектории и происхождение «естественных зон» в петербургской социологии // Журнал социологии и социальной антропологии. 2010. Т. XIII, № 3. С. 111-132.
Соколов М.М. Несколько замечаний о девальвации ученых степеней: экономико-социологический анализ динамики символов академического статуса // Экономическая социология. 2009. Т. 10, № 4. С. 14-30.
Соколов М.М. Интернациональный провал постсоветской социологии: сравнение институциональных объяснений // Экономическая социология. 2009. Т. 10, № 3. С. 105-110.
Соколов М. Гоффман, Мэри Дуглас и смысл (академической) жизни: церемониальные аспекты критических дискуссий в теоретической социологии // Антропологический форум. 2009. № 10. С. 130-143.
КузьминовВ. Социологизм и социология знания. URL: http://www.polit.ru/article/2010/07/29/sociologisme/
Вендило И., Журавлев О., Кондов Д., Савельева Н. Спор о «социологизме». URL: http://magazines.russ.ru/nz/2010/69/ve19.html
Патнэм Х. Мозги в бочке // Разум, истина и история. М. : Праксис, 2002. С. 14-37.
Погорелов Ф., Соколов М. Интеллектуальный ландшафт санкт-петербургской социологии: попытка картографии // Телескоп: журнал социологических и маркетинговых исследований. 2004. № 1. С. 59-64.
Погорелов Ф.А, Соколов М.М. Академические рынки, сегменты профессии и интеллектуальные поколения: фрагментаризация петербургской социологии // Журнал социологии и социальной антропологии. 2005. Т. VIII, № 2. С. 75-92.
Соколов М. Проблема консолидации академического авторитета в постсоветской науке: случай социологии // Антропологический форум. 2008. № 9. С. 8-31.
Соколов М. Российские социологи на международном и национальном рынке идей (Наукометрический анализ) // Социологические исследования. 2009. № 1. С. 144-152.
Hilbert R. Ethnomethodology and the Micro-Macro Order // American Sociological Review. 1990. Vol. 55, № 6. P. 794-808.
Вахштайн В. Конец социологизма: перспективы социологии науки. URL: http://www.polit.ru/article/2009/08/06/videon_vahshtain/
Вахштайн В. Еще раз про когнитивный стиль и «спор о социологизме». URL: http://www.polit.ru/article/2010/10/08/socio/
Вахштайн В. Ответ этнометодологу или Мартышка и очки. URL: http://www.polit.ru/article/2009/09/18/socdisc/
Корбут А. Новый эпистемолог, или Игла познания. URL: http://www.polit.ru/article/2009/09/18/socdisc/
Соколов М. Российская социология после 1991 года: интеллектуальная и институциональная динамика «бедной науки» // Laboratorium. 2009. № 1. С. 20-57.
Бурдье П. Политическая онтология Мартина Хайдеггера. М. : Праксис, 2003. 272 с.
Гарфинкель Г. Что такое этнометодология? // Социологическое обозрение. 2012. Т. 11, № 3. С. 144-154.
Бурдье П. Поле интеллектуальной деятельности как особый мир // Начала. Choses. М. : Socio-Logos, 1994. С. 208-221.
Бурдье П. О символической власти // Социология социального пространства. М. : Ин-т общегуманит. исслед. ; СПб. : Алетейя, 2007. С. 87-96.
Бурдье П. Практический смысл. М. : Ин-т общегуманит. исслед. ; СПб. : Алетейя, 2001. 562 с.
Бурдье П. Поле литературы // Социальное пространство: Поля и практики. М. : Ин-т общегуманит. исслед. ; СПб. : Алетейя, 2007. С. 365-472.
Бурдье П. Дело науки. Как социальная история социальных наук может служить их прогрессу // Социальное пространство: Поля и практи ки. М. : Ин-т общегум. исслед. ; СПб. : Алетейя, 2007. С. 518-538.
Бурдье П. Поле науки // Социальное пространство: Поля и практики. М. : Ин-т общегуманит. исслед. ; СПб. : Алетейя, 2007. С. 473-517.
Alexander J. The Promise of a Cultural Sociology: Technological Discourse and the Sacred and Profane Information Machine // Theory of Culture. Berkeley^ University of California Press, 1992. P. 293-323.
Куракин Д. «Сильная программа» в культурсоциологии: историко-социологические, теоретические и методологические комментарии // Социологическое обозрение. 2010. Т. 9, № 2. С. 155-178.
Александер Дж. Аналитические дебаты: Понимание относительной автономии культуры // Социологическое обозрение. 2007. Т. 6, № 1. С. 17-37.
Latour B. The Pasteurization of France. Cambridge : Harvard University Press, 1988. 288 p.
Scheff T.J. Academic gangs // Crime, Law and Social Change. 1995. Vol. 23, № 2. P. 157-162.
Александер Дж., Смит Ф. Сильная программа в культурсоциологии // Социологическое обозрение. 2010. Т. 9, № 2. С. 11-30.
Латур Б. Дайте мне лабораторию, и я переверну мир // Логос. 2002. № 5-6 (35). С. 211-242.
Александер Дж. Об интеллектуальных истоках «сильной программы» // Социологическое обозрение. 2010. Т. 9, № 2. С. 5-10.
Куш М. Социология философского знания: конкретное исследование и защита // Логос. 2002. № 5-6 (35). С. 104-134.
Куш М. Победителю достается все: Философия жизни и триумф феноменологии // Логос. 2004. № 3-4 (43). С. 171-204.
Бен-Дэвид Дж, Коллинз Р. Социальные факторы при возникновении новой науки: случай психологии // Логос. 2002. № 5-6 (35). С. 79-103.
Коллинз Р. Социология философий. Глобальная теория интеллектуального изменения. Новосибирск : Сибирский хронограф, 2002. 1282 с.
Гофман Э. Ритуал взаимодействия: Очерки поведения лицом к лицу. М. : Смысл, 2009. 319 с.
Гофман И. Анализ фреймов: Эссе об организации повседневного опыта. М. : ИС РАН, 2003. 752 с.
Marshall D. Behavior, Belonging and Belief: A Theory of Ritual Practice // Sociological Theory. 2002. Vol. 20, № 3. P. 360-380.
Рингер Ф. Закат немецких мандаринов: Академическое сообщество в Германии, 1890-1933. М. : Новое литературное обозрение, 2008. 648 с.
Геннеп А. ван. Обряды перехода. Систематическое изучение обрядов. М. : Восточная литература, 1999. 198 с.
Тэрнер В. Символ и ритуал. М. : Наука, 1983. 277 с.
Дуглас М. Чистота и опасность. Анализ представлений об осквернении и табу. М. : Канон-Пресс-Ц ; Кучково поле, 2000. 288 с.
Блур Д. Сильная программа в социологии знания // Логос. 2002. № 5, 6 (35). С. 162-186.
Bloor D. Remember the strong program? // Science, Technology a Human Values. 1997. Vol. 22, № 3. P. 373-385.
Durkheim E. The Elementary Forms of Religious Life. N.Y. : Free Press, 1995. 464 p.
Мосс М. Очерк о природе и функции жертвоприношения // Социальные функции священного. СПб. : Евразия, 2000. С. 9-104.
Мосс М. Молитва // Социальные функции священного. СПб. : Евразия, 2000. С. 234-330.
Мосс М. Опыт о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах // Общества. Обмен. Личность. М. : КДУ, 2011. С. 134-285.
Mannheim K. The Problem of a Sociology of Knowledge // Essays on the Sociology of Knowledge. L. : Routledge & Kegan Paul, 1952. P. 134-190.
Манхейм К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. М. : Юрист, 1994. С. 7-276.
Манхейм К. О специфике культурно-социологического познания // Избранное: Диагноз нашего времени. М. : Говорящая книга, 2010. С. 265-376.
Манхейм К. Социологическая теория культуры в ее познаваемости: Конъюнктивное и коммуникативное мышление // Избранное: Диагноз нашего времени. М. : Говорящая книга, 2010. С. 379-536.
Шелер М. Проблемы социологии знания. М. : Ин-т общегуманит. исслед., 2011. 320 с.
 Скетч-программа исследований социорациональности эпохи демаркационных войн и дисциплинарных споров XIX-XX вв | Вестн. Том. гос. ун-та. 2013. № 373.

Скетч-программа исследований социорациональности эпохи демаркационных войн и дисциплинарных споров XIX-XX вв | Вестн. Том. гос. ун-та. 2013. № 373.

Полнотекстовая версия