Вариативность текста как проявление речевой культуры диалектной языковой личности | Вестн. Том. гос. ун-та. 2013. № 376. DOI: 10.17223/15617793/376/2

Вариативность текста как проявление речевой культуры диалектной языковой личности

Рассматривается вариативность порождения текста как одно из проявлений высокого уровня народно-речевой культуры. Вариативность проявляется в реализации общего замысла повествования, его структурировании, изменении деталей и объема текста, мене коммуникативных регистров и способов представления субъекта речи, характере поясняющих комментариев, использовании разнообразных по форме и семантике языковых средств. Выявляются субъективные и объективные факторы создания вариативного текста в спонтанной речи диалектоносителя.

Text variability as a dialect language personality speech culture manifestation.pdf Проблемы речевой культуры, отражающей духовную культуру народа, всегда находились и находятся в центре внимания исследователей и пользователей языка. Особенно возрастает интерес к этим проблемам в наши дни, когда много говорится о падении уровня речевой культуры в современном социуме. Заинтересованность общества в сохранении и развитии культурных традиций породила закономерный интерес языковедов и к реальному многообразию проявлений означенного феномена, и к его эталонным проявлениям как образцам для подражания. Хотя мысль о существовании в рамках национальной культуры различных типов речевой культуры была выдвинута Н.И. Толстым [1] более 20 лет назад, в данном аспекте лингвистами рассматривается, как правило, только речь носителей литературного языка. B.Е. Гольдиным и О.Б. Сиротининой [2] предложена классификация типов речевой культуры в среде образованных горожан. Активно исследуются элитарный тип литературной речевой культуры и его представители - элитарные языковые личности. Эти достаточно редкие феномены интересуют ученых в качестве эталона овладения языком как важнейшей частью национальной культуры (см. работы Н.И. Белуновой, C.М. Дрокина, И.А. Иванчук, Г.Г. Инфантовой, И. С. Кондратьевой-Фишер, Т.В. Кочетковой, А.П. Ро-маненко и др.). Вместе с тем понятие речевой культуры в современной лингвистике пересматривается. Отходя от узко нормативного понимания данной категории, ученые начинают рассматривать речевую культуру как систему качеств речи, свидетельствующих о ее совершенстве (О.И. Блинова, А.Н. Ксенофонтова и др.). С этой точки зрения нелитературные формы существования языка почти не изучены. Особого внимания в обозначенном аспекте заслуживает народно-речевая культура - основа всех типов национальной культуры. Слабая степень исследованности речевой культуры местных говоров порождает ее неоднозначные оценки. Наряду с признанием высокой степени образности, выразительности народной речи, более пристального, чем в городской среде, внимания к этической стороне общения встречаются также утверждения о низком уровне текстовой организации диалектного дискурса. Отмечается, что диалектоносители могут лишь воспроизводить фольклорные тексты, что для них «характерна неспособность отвлечься от конкретной ситуации, как-то обобщить ее, поэтому вместо организованного текстового построения (с началом, развертыванием темы и ее завершением) речь формируется на основе возникающих в сознании ассоциаций, отсюда бесконечные повторы, вопросы к непосредственному слушателю, если это устный рассказ, постоянные уточнения, фактически ничего не поясняющие» [3. С. 3-4]. Таким образом, умение создавать текст связывается только с достаточно узким кругом элитарных языковых личностей, хорошо усвоивших нормы литературного языка [Там же]. Приведенная точка зрения обусловлена, с одной стороны, взглядом на текст в целом с позиций кодифицированной разновидности общенародного языка, с другой -отсутствием достаточного материала, отражающего реальную дискурсивную практику различных по типологическим характеристикам индивидов. В рамках многоаспектного исследования феномена диалектной языковой личности, осуществляемого лингвистами Томской диалектологической школы, изучаются в том числе и особенности текстов представителя русских старожильческих говоров Сибири. Наши наблюдения свидетельствуют, что носители данного типа культуры, вопреки высказанной точке зрения, не только способны к текстовой организации повествования, но и демонстрируют ее высокий уровень. Проявления развитой речевой способности многообразны; статья посвящена одной из форм этого проявления - способности к созданию вариативного текста. Объектом анализа послужила речь сибирской крестьянки В.П. Вершининой, жительницы с. Вершинино Томской обл., 1909 г., русской, малограмотной. Наблюдение над информантом осуществлялось методом включения в языковое существование говорящего в течение четверти века (57 экспедиционных выездов за 1981-2004 гг.). Источником материала является текстовый архив автора - около 10 000 страниц дешифрованной с магнитной ленты звучащей речи, записанной в условиях непринужденного общения. Включение в языковое существование носителя диалекта позволило пронаблюдать ряд ситуаций, когда одно и то же событие несколько раз служило предметом обсуждения с различными партнерами по коммуникации. Сравнение таких фрагментов дискурса показало, что диалектоноситель обладает способностью к созданию высоковариативного текста в спонтанной речи1. Под вариативностью в данном случае понимаются ситуативные видоизменения как формальной, так и содержательной сторон текста на фоне инвариантного ядра. Как отмечает Л.И. Скворцов, вариативность речи (наряду с ее целесообразностью) являются сердцевиной речевой культуры [5]. Неоднократно зафиксирован, например, рассказ о большом пожаре в Вершинино, когда в результате неосторожного обращения односельчанки с огнем сгорел и дом информанта, и значительная часть родного села. Повторяемость этой темы в дискурсе диалектоносителя не случайна: дом - одно из ключевых понятий русской национальной культуры, особо значимое в культуре крестьянской. Утрата дома поистине трагична и воспринимается как одно из судьбоносных событий в жизни диалектной языковой личности. Три текста на эту тему записаны с интервалами 23 года (1988, 1991 и 1993 гг.) и различаются по объему (238, 325, 832 слова). Рассматриваемые фрагменты дискурса выдержаны в монологической форме, с единичными вкраплениями вопросов слушателей. Все рассказы прозвучали в доме информанта в присутствии автора статьи, воспринимаемого говорящим в качестве человека близкого, не постороннего. Приведем зафиксированные тексты2: 1 А тут в тридцать девятом году тридцать первого мая сгорели. Тоже Степан [муж] на полях был где-то, в Луча'нове, а я тоже на полях там, до'ма была. Пришли - вся деревня сгорела. Не вся деревня сгорела, а знашь, откэ'дова? Где вот Физа живёт, подальше Фи-зы ешо один дом, вот этот дом загорелся. Двадцать четыре дома сгорело. Вот эта Татьяна Лексе'вна, - я тебе говорила, однако? - она пришла домой, только вза'муж вышла, молода', ну лет 18 ей было, 19, может, было. Постирала, а раньше угли замачивали, таки' чугу'нки были больши', в чугу'нку угреба'ют из русской печки - ка'жный день печку топили (у меня голосу нет, перехва'тыват, мне грудь стеснило), - угли угреба'ют, ну сковородой ли чем складу'т туды', самовар грели угля'ми, и закроют сковородой ли чем-нибудь так, они там потухнут. А Татьяна-то пришла домой да и сду'мала постира'ться. А там корьзина стояла, большу'ча така' корзина, называ'тся «двухру'шна», -она у ей стояла в къладо'вке, они угли ссыпа'ли туды', как вот у меня же кладовка, там окошечко, и половик тут висе'лся. Она вы'сыпала чугу'нку-то, а ветерок-то подул, раздул их. Они вроде бы чёрны изде'лались-то, а горя'чи были. Ну, она пока попарила, постирала, пошла полоска'ться, пришла домой, а уж дом-то догора'т у ей. Там снутра' загорелось всё. Все сгорели. И вот мы тоже тода' сгорели. Там - ой! Сколько хлеба было. Степан трактористом работал, сколь хлеба у нас было - дак, наверно, до сех пор всё это... Рожь-то как сгорела, пашени'ца, зёрнышки-то как сгорели, они долго-долго всё были там. 2 Ой!.. Я горела. Всё гыт: два раз сгореть, чем раз обгореть. А... мы тоже там жили подальше. Тут от... ну, сколько там? Ну, не так далёко тут жили. Домик хоро-ошенькый был у нас. Такой... ну, только крытый так на' два ската. Как у Лексе'й Николаича, такой от был дом. Ага. Наличники были, всё, окна хо-ро'ши были... А потом это... Мы только пять лет прожи'ли. Кухня больша-а была! Комнатка-то поменьше. Хороший дом был. Новый, прямо карниз был, и всё хорошо было сделано. И там одна женшына - Татьяна Лексе'вна - пришла домой, с работы - на горке, там, де Пана Кузина-то жили, - пришла домой она, да и сду'мала постира'ться. А раньше ить всяко жили, тоже... А у их така' чугу'нка больша' была, чугун такой большу'чий, угли туды' накладу'т, потом их это, зальют там, да и закроют, сковородой либо чем-нибудь, какой крышкой. А она пришла домой-то, да и сду'мала постира'ться, взяла да эти угли-то вывалила, там в корзинку вываливали. Корзинка была больша'. А над корзинкой гыт половики висе'лись. Она в эту корзинку-то - они чё-орны, угли-то, она молода' была... Ну, ей сколько? лет 18 было, наверно. Ли побольше, может, было. Может, 20. Вот она двадцать первого году, а это было в тридцать девятом году. Ну, она вза'мужем была, долго уж жила. И она взяла да эту корзинку-то и вывалила, в къладо'вку. А в къладо'вке-то окошечко, ветер-то стал поддувать, и всё загорелись: эти угли, и корзинка загорелась. А она ушла на' реку полоска'ться, идёт - уж там пыл, всё пыла'т. И всё сгорело. И вот 24 дома, 25 сгорело. И наш домик-то сгорел, кода мы жили со Степаном-то. И всё сгорело. И он был... в Луча'новой был, а я на Ела'ни была. Приходим - только пеньки одни. Всё сгорело. Всё сгорело. Ага. И картошки-то, и хлеб-то сгорел... Таскали нам всё. Вот Колин отец принёс: ведро картошки принёс да это... А мы жили, де Анна Григорьевна живёт. Тут моя подруга была, дак она: «Пойдём... » [жить к нам] - [село] Магада'ево знашь где? У меня там подруга, от она тут жила. 3 Дак а от я тоже так же [сгорела] Ушли на работу мы: Степан уехал в Луча'нову, по конба'йну, а я ушла тоже, на поля. А потом это, все спят, а мне пошто'-то не спится. Я говорю: «Давайте, порабо'тамте пораньше, да... побольше, да это, не будем долго итдыха'ть», -всё равно всё с меры да со шшоту было-то, хоть чё делали, -я говорю: «Да домой подёмте пораньше». Много нас там женшын было! - «Ну, чё! Ну да, чё да... Давайте, итдох-нёмте!» Ну мне не спится! Ну не я одна, много там сгорело так баб-то. А от эта са'ма Татьяна-то Лексе'вна наду'малась тоже... Вышла вза'муж -ну лет ей 18 было, кода' она уходила, может, не было ешо восемнадцать-то? Она с двадцать первого году, а пожар был в тридцать девятом, весной. Ешо, наверно, восемнадцать ей не было. Ага. А раньше это, - она вышла тут, на Горке, де Пана Ку'зина, ты бува'ла у ей раньше тут-то, а'ли нет? Как де загорело... Ну, Физа де жила, Василия Егорьича живёт-то, -мале'нько подальше туды', через... ну, через один дом, один дом только рядом с Физой. Она тут в этот дом выходила вза'муж. А раньше это, чигу'нки были таки' больши' -ну он у меня в бане есь одна чигу'нка... угли замачивали, самовары-то грели. Она взяла да это... пришла, из госсорфо'нд-то, а угли эти - корзинка стояла, гыт, тут двухру'шна така', плетёна, из прутьев, в къладо'вке. А тут спичка, гыт, така'. А на спичке полови'чка висе'лась, половик, видно... так, как раньше это всё было, я всё знаю. И она вы'сыпала в корзинку эти угли-то. Они вроде тёмны; а там окошечко -а их стало раздувать. И это, угли-то разгорелись, как бы от так от, как в печке бы разгорелись. И половичка тут-ка как-то спы'хнула, нагрелась. И корзина, корзинка-то загорелась. И всё загорелось, она пока выпарила бельё-то, да пошла полоскать, и оттэ'дова-то идут - а там уж дом-то догора'т! Тоже всё сгорело. Дак её - ой, её так срамили её, ругали так! Хотели даже - она пряталась, её хотели в огонь бросить. Угу. Ругали, ши'бко её ругали. /Не били?] Нет. Да она пряталась, кто будет бить её, она пряталась. Где?]Бегала куды'-нибудь, спрячется да и всё. А я-то... И я - с полей-то иду, а тут пеньки, только дымочек идёт! А у нас домик-то был в тридцать девятом только... В тридцать девятом сгорели, а мы перешли в тридцать пятом. Хороший домик был! От как рядом с этим от - Лексе'я Николаича, Каря'кина дом такой... Напро'ти Поли мы жили-то. Ой, Степан приехал - тоже к пеплу. Встреча'т меня бежит - он уважал меня, правда, дружно мы жили. Он бежит меня, стреча'т: «Ну ничё, не мы одни, ничё, не горюй уж, ну чё, не мы одни... » -угова'риват меня. А чё «не мы одни»? - прям нагишом остались. Картошки все сгорели, пашени'ца была, и рожь была и, мука и... -всё сгорело! Анба'р сгорел, коню'шна сгорела, курицы... -и всё погорело. А поросята... свиня' с поросятами была - кто-то куды'-то выташшыли, выгнали. [Спаслись?] Спаслись, ага. Коровы на полях были. Идут - реву-ут коровы, не знают, куды' заходить-то: дым! От мы тода' к Нюре Ко'лчиной, она: «Вера, пойдёмте к нам!» От письмо-то [от неё получила]. Мы с ей подруги были. Вместе работали. Вязали помно'го. Больше меня дак нихто' не навязывал, ей-богу, Катя! А я это она от и счас [в письме] помяну'ла: «Тысячу снопов нихто' не навя'зыват». Вот сколько тода', я не знаю, домов... Двадцать с чем-то сгорело. Ну-ка, счас я пошшытаю. Это, так: Кара'мышев -раз, Андрей Иваныча - два, Василия Его-рьича - три, Миха'л Егорьича - четыре, Прокофий Степанычев - пять, Лексе'я Ларионыча - шесь, Иван Афанасьича - семь, Иван Миха'лыча - восемь, Кири'лин - девять, Марьи Матве'внин - десять, Михаил Степа-нычев - одиннадцать, наш - двенадцать, наш последний. На нашем пожар остановился. Наш - двенадцать. [Далее считает дома по другой стороне улицы:] Трифон Афанасьичев -тринадцать, Миха'л Гаври-лычев - четырнадцать, сельсоветскый дом был - пятнадцать, тут Пётра Михалыч... Пётра Дими'трич -семнадцать... винопо'лка была.... здесь винопо'лка была - восемнадцать... Марьи Мефодьевны - девятнадцать, Василь... как его? пошто' я забыла-то? Фёдор Василь-ич, ли как ли его? - двадцать. Двадцать, двадцать, двадцать... Забыла, как?.. Ланпе'й, о'бшем, был - баба-то [его], ши'бко уж она ругалась! О'бшем, двадцать три ли чё ли дома сгорело. [Что такое винополка?] Ну, вино продавали, винопо'лка была. Там сколько вина-то было? [Там только продавали, не делали вино?] Продавали только, привозили. Ликёры вся'ки, и четвертя'ми, и буты'лкими, и литровыми, и шкалики, и каки'-то ма'леньки таки', чету'шки и вся'ки... Каки'только не было. Всё сгорело. У меня сколько половиков было, сгорело. Яшшык [сундук] от спасся, выташшыли. У нас бы... много выташшыли так бы всё... ну хлеб-то не ута'скывали. Муку-то там не'кода было. А это, на зады выташшыли. А там стоял анба'р у нас, и коню'шна. А как - они выташшыли, трюмо большо' было, это... модно было тода' всё... Всё повытаскали. ...сгорела. И Степан ушёл [из семьи]. И Мишенька - вон чё наделал. От сколько я пережила. Да говорят, «худа' да ши'бко ста'ра» - небось, соста'рисся, будешь!.. Ешо дюжила как-то, терьпела. Не дай бог. Как можно видеть, все рассматриваемые тексты имеют общую ядерную часть, посвященную собственно пожару. С незначительными различиями обозначается хронотопная рамка события (текст № 1: называется год и точная дата; № 2: только год; № 3: год и время года; место происшествия указывается как через топоним на Горке, так и через соотнесение с усадьбами односельчан), даются сведения о виновнице несчастья (во всех случаях упоминаются ее имя и возраст, подчеркиваются молодость и недавнее замужество как косвенное смягчение вины; в двух текстах назван год рождения) и причине пожара (описаны действия женщины, предметы утвари, связанные с происшествием, и ситуация появления открытого огня). Все три фрагмента дискурса содержат характерные для диалектной языковой личности особенности [6. С. 181-195]. Дискурс диалектоносителя ярко отражает типичный для всех форм разговорной речи коммуникативный антропоцентризм и эгоцентризм: тексты сосредоточены на теме «человек» и воплощаются как «я и событие», «событие в моей жизни», «событие моими глазами» [7. С. 47; 8. С. 196]. Осознание себя частью крестьянского социума проявляется через местоимение мы (мы - семья, мы - жители Вершинина), вербализованное или подразумеваемое при употреблении глагольных форм сгорели, прожили, хотели, перешли, остались и т.п. Рассказы отличаются фактичностью, большим количеством деталей. Несмотря на наличие ситуативных отвлечений от темы (в тексте № 1 - у меня голосу нет, перехва'тыват, мне грудь стеснило, в тексте № 3 - упоминание о только что полученном письме от подруги и пояснение о винополке в ответе диалектологу), повествование развивается логично, последовательно: в каждом случае можно вычленить завязку рассказа, развитие темы, кульминацию и развязку. Соблюдается общий для языковой личности принцип создания связного текста посредством служебных слов а, ну, и, и вот, и это, а это, ага, угу, вот и повторов одних и тех же лексем в смежных высказываниях: Пришли - вся деревня сгорела. Не вся деревня сгорела, а знашь, откэ'дова?; Корзинка была больша'. А над корзинкой гыт половики висе'лись; Я'шшык от спасся, выташшыли. У нас бы... много выташшыли так бы всё... и т.п. В каждом из текстов имеют место многократно повторяющиеся ключевые слова раскрываемой темы: сгореть (8, 8 и 12 раз соответственно), дом /домик (4, 5, 10), всё /все в обобщающем значении (4, 6, 4), угли (4, 3, 4). Кроме указаний на точное время и место происшествия, все варианты рассказа содержат большое количество онимических, пространственных и количественных конкретизаторов: упомянуто в общей сложности 27 поименованных персон и 4 топонима; обозначаются место нахождения рассказчицы и ее мужа в момент события, место расположения нескольких домов односельчан и сгоревшего дома повествователя, место работы виновницы происшествия и теперешнее место жительства подруги, когда-то позвавшей погорельцев пожить у неё; указываются число сгоревших домов, год постройки своего утраченного дома и прожитое там время. Тексты включают модально-вводные и служебные слова, маркирующие характерную для диалектного дискурса некатегоричность повествования: однако, может, ли, ли чё ли, наверно. В содержательном плане эти фрагменты достаточно близки; однако налицо и ряд существенных различий в объеме повествования, композиции, деталях, используемых говорящим языковых средствах. Часть особенностей, определяющих вариантность текстов, связана с их структурно-композиционными характеристиками. 1. В более кратких вариантах (тексты № 1 и 2) описание события является лишь одним из звеньев общей канвы повествования о пережитом. В первом случае воспоминания начинаются с темы «кража в начале войны» (Война началась, а девятнадцатого сентября меня обокрали. До капельки всё уташшыли, в чем была, в тем осталась), продолжаются темой пожара и завершаются темой «приобретение и достройка нового дома без ушедшего на войну мужа» (В тридцать девятом сгорели, а в сорок первом война уж началась, мало пожи'ли. А он кода' ушёл тут - я не знаю, в каки'м году, - ну он ушёл, я перестроила её [избу], всю...). Во втором случае и состав тем, и их порядок меняются: «пожар в доме из-за неисправной печи» (Я открыла дверь-то - тут ничё не видать. А у меня уж - и постель горит, подушки все сгорели, половина подушки, на'волоки - всё сгорело!) - «пожар в деревне» -«покупка нового дома» (Ну и вот, и мы сгорели. И перешли тут-ка. Дом купили, Николай Васильичев мы купили дом-то, Степан купил...) - «уход мужа на фронт» (А он ешо в сороковы'м ушёл на фи'нску. Год служил тоже в арьмии, был на войне там. А тут это, война в сорок первом-то) - «неоднократные кражи» (Ой, у меня так обворовали тут-ка - не дай бог! С берега прям захо'дют тут и всё... Да сколько раз прям... У меня эти шеися'т мешков уташшыли, капуста была в кастрюле, больши' таки' кастрюли-то, кастрюлю эту капусты уташшыли, и это, бутылки эти все уташшыли. Угу. Прямо от... А но'нче сколько раз -но'нче светы' только рвали всё в огороде. ). Попутно заметим, что частная тема кражи тоже варьируется, наполняясь описанием разных эпизодов. Наиболее развернутому описанию сельского пожара (текст № 3) предшествует рассказ о жизни соседей и их городских родственников, в квартире которых произошло короткое замыкание (Сгорели они прошлого'д. С того угла загорелось, де телеви'зер шёл...). По ассоциативной связи (Дак а от я тоже так же [сгорела] возникает повествование о пожаре в собственном доме, неразрывно связанное с трагическими событиями для всего села. Данная тема не дает толчка развитию новых, являясь завершающей в дневном дискурсе информанта (разговор ведется перед сном, общение заканчивается репликой Иди ложись давай в адрес собеседника), но в резюмирующей части намечены оставшиеся не раскрытыми в рассказе другие эпизоды нелегкой личной судьбы: ... сгорела. И Степан ушёл [из семьи]. И Мишенька -вон чё наделал. От сколько я пережила. Таким образом, степень развернутости рассказа о событии связана с его ролью в общей структуре коммуникации с собеседниками. В зависимости от общего замысла говорящего выстраивается сценарий повествования с порядком переходов от эпизода к эпизоду и «масштабирования» при описании событий в тексте (максимально крупный план в данном случае представлен в третьем варианте рассказа). 2. Сопоставляемые тексты отличаются также составом частных подтем, развивающих и дополняющих ядерную часть с собственно описанием пожара. В наиболее лаконичном варианте рассказчица завершает описание пожара упоминанием о сгоревшем семейном запасе зерна (сколь хлеба у нас было... рожь-то как сгорела, пашени'ца.). Значительное место в преамбуле второго текста занимает аксиологически выделенный образ утраченного дома (Домик хоро-ошенькый бьл у нас. Такой... ну, только крытый так на' два ската. Наличники были, всё, окна хоро'ши были... Кухня больша-а была! Комнатка-то поменьше. Хороший дом был. Новый, прямо карниз был, и всё хорошо было сделано), а в развязке намечается подтема «помощь односельчан» (Таскали нам всё. Вот Колин отец принёс: ведро картошки принёс.; тут моя подруга была, дак она: «Пойдём...» [жить к нам]). В третьем случае сюжет начинается с предыстории пожара (описание предчувствия беды, разговора крестьянки с деревенскими женщинами и их отказа закончить работу раньше положенного); намечаются подтемы «отношение погорельцев к односельчанке» (Дак её - ой, её так срамили, ругали так! Хотели даже -она пряталась, её хотели в огонь бросить...), «взаимоотношения рассказчицы с мужем» (Ой, Степан приехал - тоже к пеплу. Встреча'т меня бежит - он уважал меня, правда, дружно мы жили...), дается картина села после пожара (Коровы на полях были. Идут - ре-ву-ут коровы, не знают, куды' заходить-то: дым!). Получают детальное развитие подтемы «личный ущерб» (.прям нагишом остались. Картошки все сгорели, пашени'ца была, и рожь была. И мука и. - всё сгорело!.. ) и «ущерб для села» (с полным перечислением владельцев сгоревших домов). Таким образом, при сохранении подтем ядерной части повествования второстепенные подтемы в сжатом варианте рассказа могут опускаться, в развернутом - вербализуются. 3. Еще более низкий уровень содержательной вариативности появляется на уровне детализации повествования в границах обозначенных тем и подтем. Несовпадение текстов в данном случае проявляется посредством: а) замены обобщенных названий конкретными и наоборот. Так, местонахождение рассказчицы варьируется от наиболее неопределенной номинации (№ 3: Степан уехал в Луча'нову, по конба'йну, а я ушла тоже, на поля) до лексических маркеров, разными способами уточняющих близость повестовователя к родному селу (№ 2: И он [муж] был. в Луча'новой был, а я на Ела'ни была; № 1: Степан на полях был где-то, в Лу-ча'нове, а я тоже на полях там, до'ма была); виновница происшествия в тексте № 2 пришла домой, с работы, в тексте № 3 упоминается название склада, где хранились семена зерновых культур (пришла, из гос-сорфо'нд-то); б) обозначения деталей / пропусков деталей. В тексте № 1, например, героиня пришла домой (ср. № 2: пришла домой, с работы; № 3: пришла, из гос-сорфо'нд-то); только в одном случае упоминается такая деталь старого деревенского быта, как спичка -деревянный штырек, на котором висел загоревшийся половик; во всех трех текстах с разной степенью детализации обозначаются этапы процесса стирки (№ 1: вздумала постираться, постирала, попарила, пошла полоска'ться; № 2: сду'мала постира'ться, ушла на' реку полоска'ться, № 3: выпарила бельё-то, да пошла полоскать) и др.; в) изменения отдельных деталей. В рассматриваемых рассказах они касаются числовых данных и вызваны временной отдаленностью передаваемых событий. В одном из текстов утверждается, что Татьяна Алексеевна только вза'муж вышла, а во втором -вза'мужем была, долго уж жила; варьируется ее возраст (18-19 лет / 18-20 лет / ещё не было 18 лет) и число сгоревших при пожаре домов (25 / 23). Все названные выше проявления вариативности обусловлены, очевидно, как общими закономерностями мыслительной деятельности человека по свертыванию / развертыванию смысла в процессе создания текста [9], так и реализацией авторского замысла повествования. В то же время ряд параметров вариативного текста определяется коммуникативными условиями его порождения. 4. В рассматриваемых эпизодах прослеживается определенная зависимость между степенью близости собеседников и объемом создаваемого спонтанного текста. Самым кратким является рассказ, обращенный к трем молодым диалектологам, двое из которых встречаются с информантом впервые. Наиболее развернуто описание пожара при общении с собирателем материала, включенным в языковое существование говорящего в течение многих лет. Промежуточный случай представлен рассказом, адресованным пожилой собеседнице, родственнице собирателя. 5. Отношения языковой личности с участниками коммуникации определяют также коммуникативный регистр повествования (по Г.А. Золотовой) и связанный с ним способ представления субъекта речи. В тексте № 1 преобладает информативный регистр, характерный для дистанцированного общения. Говорящим используются нейтральные фонетические, лексические и грамматические средства. Эмоциональное начало очень незначительно (встретились лишь единичные ветерок, междометие ой! и усилительный повтор долго-долго). Повествование отстраненное, рассказчик ретуширует свое присутствие за неопределённо-личными конструкциями (тридцать первого мая сгорели; раньше угли замачивали; ка'жный день печку топили.), лишь однажды появляется и вот мы тоже тода' сгорели. Рассказ «погружен» в прошлое, однако в одном из высказываний рассказчица переносит повествование в настоящее: пришла домой, а уж дом-то догора'т у ей. В тексте № 2 ядерная часть во многом напоминает первый вариант, однако в обрамляющих его фрагментах поддерживаются регистры, только намеченные ранее. Особенно усиливается субъективная окрашенность повествования, связанная с подтемой утраченного дома: она проявляется через частотные формы положительной рациональной оценки (окна хоро'ши были; хороший дом был; всё хорошо было сделано), диминутив домик, протяжку гласных, восклицательные конструкции (домик хоро-ошенький был у нас; кухня больша-а была!). Здесь доминирующим является мы-повествовование (мы тоже там жили подальше; Мы только пять лет прожи'ли; И наш домик-то сгорел, кода мы жили со Степаном-то; А мы жили, де Анна Григорьевна живёт), в котором рассказчица, мысленно объединяя себя с мужем, передает ситуацию от имени семьи. Конец рассказа отмечен возрастанием доли глаголов настоящего исторического времени (идёт - уж там пыл, всё пыла'т; приходим - только пеньки одни), появлением высказывания с чужой речью (Тут моя подруга была, дак она: «Пойдём...»). В тексте № 3 типичное для данной языковой личности сочетание информативной доминанты со сдержанным эмоциональным началом (рассказчиком по-прежнему умеренно используются диминутивы и восклицательные конструкции) дополняется резким усилением репродуктивного регистра, при котором «говорящий из хронотопа происходящего воспроизводит средствами речи сенсорно воспринимаемые действия в их конкретной длительности или последовательной сменяемости, предметы и признаки - в их непосредственной наблюдаемости» [10]. Доверительное общение один на один вызывает передачу обстоятельств, произошедших более полувека назад, так зримо, как будто всё случилось только вчера. Возрастает доля глаголов в настоящем историческом времени, высказываний с прямой речью - имитирующих как реплики отдельных субъектов, так и диалог: «Да домой подёмте пораньше». -«Ну, чё! Ну да, чё да... Давайте, итдохнёмте!» Ну мне не спится!; С полей-то иду, а тут пеньки, только дымочек идёт!; Он бежит меня, стреча'т: «Ну ничё, не мы одни, ничё, не горюй уж, ну чё, не мы одни... »; Идут - реву-ут коровы, не знают, куды' заходить-то: дым! От мы тода' к Нюре Ко'лчиной, она: «Вера, пойдёмте к нам!». Текст открыто личностный, преобладает обозначение субъекта через местоимение 1 лица: Дак а от я тоже так же [сгорела]; Я говорю: «Давайте, пора-бо'тамте пораньше... »; Ну мне не спится!; И я - с полей-то иду, а тут пеньки...; От сколько я пережила. «Мы»-семейное здесь тоже имеет место, но встречается реже: Ушли на работу мы: Степан уехал в Луча'нову, по конба'йну, а я ушла тоже, на поля; Напро'ти Поли мы жили-то; От мы тода' к Нюре Ко'лчиной... 6. Поскольку представителем народно-речевой культуры всегда учитываются различия в фоновых знаниях участников общения, тексты отличаются также характером комментариев, выравнивающих эти знания и предотвращающих коммуникативные неудачи. Так, рассказы 1 и 3 с участием молодых горожанок порождают более развернутые пояснения относительно реалий деревенского быта (чугу'нка, двухру'шна корзина) и условий этого быта в прошлом (ка'жный день печку топили; угли замачивали, самовары-то грели) -ср. в тексте 2 краткий комментарий для пожилой собеседницы, касающийся только употребления чугунки. Поясняющий характер имеет также предваряющее антропоним словосочетание одна женшына во втором тексте (И там одна женшына - Татьяна Лексе'вна -пришла домой, с работы). 7. Вариативность текста проявляется также в использовании средств различных языковых ярусов, имеющих формальные различия при смысловом тождестве или близости. Отмечено интонационное (№ 1: Они [угли] вроде бы чёрны изде'лались-то; № 2: они чё-орны, угли-то), морфологическое (№ 1: Степан на полях был где-то, в Луча'нове; № 2: И он был... в Лу-ча'новой был) и синтаксическое варьирование (№ 1: Она вы'сыпала чугу'нку-то, а ветерок-то подул, раздул их [угли!; № 2: ветер-то стал поддувать, и всё загорелись: эти угли; № 3: Они [угли] вроде тёмны; а там окошечко - а их стало раздувать). На лексическом уровне наиболее широко представлены формальные лексические варианты (№ 1: чугу'нка; № 2: чугу'нка / чугун, № 3: чигу'нка; № 1, 2: половик, № 3: половичка, половик; № 1: корзина, № 2: корзинка, № 3: корзина, корзинка; № 1, 2: полоскаться, № 3: полоскать; № 1 постирать / постираться, № 2: постираться), встречаются отдельные синонимические пары (№ 1: Они [угли] вроде бы чёрны изде'лались-то; № 2: они чё-орны, угли-то; № 3: Они [угли] вроде тёмны). В каждом из текстов тема пожара, наряду с ключевыми словами, также поддерживается менее частотными лексемами с семантикой горения (№ 1: загореться, догорать; № 2: обгореть, загореться, пыл, пылать; № 3: пожар, спы'хнуть, нагреться, догорать, огонь, дым / дымочек, погореть). Итак, имеющиеся в нашем распоряжении материалы свидетельствуют, с одной стороны, о наличии константных признаков диалектного дискурса, типичных для представителя народно-речевой культуры, с другой - о высоком уровне вариативности текстов, порождаемых диалектоносителем в условиях спонтанной речевой деятельности. Вариативность текста проявляется в реализации способности говорящего к выстраиванию повествования в соответствии с замыслом представления события в ряду других, регулированию степени развернутости рассказа, структурированию текста на частные подтемы (с возможностью выбора порядка их подачи и эл-липтизации второстепенных тематических линий); изменению деталей и объема текста, мене коммуникативных регистров и способов представления субъекта речи, наличии / отсутствии поясняющих комментариев, использовании разнообразных по форме и семантике языковых средств. Вариативность текста обусловлена многими факторами. В числе объективных причин, которые дают говорящему возможность создавать вариативные фрагменты дискурса, - устройство языковой системы, допускающей передачу смысла множеством различных способов, и общие закономерности мышления человека при порождении речи. К субъективным факторам относится степень развития речевой способности homo loquens, позволяющая автору текста реализовывать замысел повествования с учетом коммуникативно-прагматической ситуации (в первую очередь - умение чутко реагировать на фактор адресата) и опорой на разнообразие ресурсов, усвоенных из общенародного языка. Поскольку реализация этой способности обусловлена коммуникативной целесообразностью и базируется на богатстве языковых ресурсов диалектной языковой личности, вариативность порождения текста можно считать одним из проявлений высокого уровня народно-речевой культуры. ПРИМЕЧАНИЯ 1Текст рассматривается как «целостное речевое произведение, коммуникативно обусловленная речевая реализация авторского замысла», единство которой определяется категориями темы (предмета речи), композиции, субъекта (автора), локации, тональности и др. [4. С. 352-353]. 2Тексты даны в упрощенной орфографической записи с отражением некоторых произносительных особенностей. Полужирным шрифтом отмечается эмфатическое ударение. Пояснения диалектолога или его реплики в диалогическом общении с информантом приведены в квадратных скобках.

Ключевые слова

variability, text, dialect language personality, traditional speech culture, вариативность, текст, диалектная языковая личность, народно-речевая культура

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Иванцова Екатерина ВадимовнаТомский государственный университетд-р филол. наук, профессор кафедры русского языкаekivancova@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Золотова Г.А. Композиция и грамматика // Язык как творчество : сб. науч. тр. к 70-летию В.П. Григорьева. М., 1996. С. 284-296. URL: http://www.philology.ru/linguistics2/zolotova-96.htm (дата обращения 2.07.2013).
Новиков А.И. Алгоритмическая модель смыслового преобразования текстов : автореф. дис.. канд. психол. наук. М., 1973. URL: http://www.childpsy.ru/dissertations/id/19272.php (дата обращения 17.07.2013).
Юнаковская А.А. Детерминанты частной языковой картины мира (на примере общерусского просторечия) // Человек - коммуникация текст. Барнаул, 1998. Вып. 2, ч. 2. С. 195-196.
Матвеева Т.В. Тематическое развертывание разговорного текста // Языковой облик уральского города. Свердловск, 1990. С. 46-54.
Скворцов Л.И. Язык, общение и культура // Русский язык в школе. 1994. № 1. С. 10-15.
Иванцова Е.В. Феномен диалектной языковой личности. Томск : Изд-во Том. ун-та, 2002. 312 с.
Матвеева Т.В. Учебный словарь: русский язык, культура речи, стилистика, риторика. М. : Флинта ; Наука, 2003. 432 с.
Сиротинина О.Б., Беляева А.Ю., Нагорнова Е.В. и др. Зависимость текста от его автора // Вопросы стилистики. Вып. 27. Саратов, 1998. С. 3-9.
Гольдин В.Е., Сиротинина О.Б. Внутринациональные речевые культуры и их взаимодействие // Вопросы стилистики. Саратов, 1993. Вып. 25. С. 9-19.
Толстой Н.И. Язык и культура (некоторые проблемы славянской этнолингвистики) // Русский язык и современность. Проблемы и перспек тивы развития русистики. М., 1991. Ч. 1. С. 5-22.
 Вариативность текста как проявление речевой культуры диалектной языковой личности | Вестн. Том. гос. ун-та. 2013. № 376. DOI: 10.17223/15617793/376/2

Вариативность текста как проявление речевой культуры диалектной языковой личности | Вестн. Том. гос. ун-та. 2013. № 376. DOI: 10.17223/15617793/376/2