Русинско-восточнославянская идиоматика в свете теории дискурса | Русин. 2015. № 3 (41).

Русинско-восточнославянская идиоматика в свете теории дискурса

На фоне специфики развития русинской лингвокультуры рассматриваются дискурсивно-когнитив-ные факторы формирования универсальных и уникальных свойств русинско-восточнославянской идиоматики. Проводится мысль: несмотря на то, что русинская идиоматика представляет специфическое этнокультурное пространство, возникшее в процессе длительного взаимодействия русинского языка со словацкой, польской и паннонской диалектными стихиями, она своими ценностно-смысловыми архетипами - образами, которые повторяются в ходе исторического развития лингвокультуры, связана с восточнославянской фраземикой. Становление фразеологических универсалий и уникалий в русинском и других восточнославянских языках связано с механизмами ассоциативно-образного отражения в языковом сознании потомков русичей окружающего мира и самобытного «оязыковления» возникших таким способом дискурсивно-модусных концептов. Именно эти когнитивные структуры в силу сосредоточенности в них многопланового смыслового содержания диктумного и модусного характера обусловливают общее и специфическое в идиоматике русинского и современных восточнославянских языков.

Rusin-Eastern Slavic Idioms in the View of the Discourse Theory.pdf Актуальность поднимаемой в работе проблемы предопределяется несколькими факторами: а) местом русинского языка и его идиоматики в восточнославянском и шире - общеславянском языковом пространстве; б) генезисом идиоматики, обусловливающим ее этнокультурные универсалии (общие для всех славян и, прежде всего, русичей) и этнокультурные уникалии, сосредоточившие в себе специфические для идиоматики каждого из родственных языков ценностно-смысловые акценты; в) непознанными еще речемыслительными механизмами, отвечающими за формирование на базе общеславянской народной лингвофилосо-фии самобытных для каждой этнокультуры фразеологических образов (Мельник 2001), благодаря которым общеславянская картина мира (КМ) подвергается не только явным, но и имплицитным этноязыковым интерпретациям (Алефиренко 2010: 8). В качестве главного камертона, задающего поиск путей решения данной проблемы, служит русинский язык (сами русины1 называют его «руски язик»). Это славянский микроязык (Дуличенко 1981), представляющий собой в плане генезиса, как метафорически выразился В.М. Мокиенко, весьма многослойный пирог, «замешанный, вне сомнений, на добротном славянском тесте» (см. предисловие: Вархол, !вченко 1990: 6). Этим, собственно, и объясняется, на первый взгляд, непривычное сочетание в названии статьи: русинско-восточнославянская идиоматика. В плане лингвогенеза русинская фраземика многочисленными нитями связана с общеславянским фразеологическим тезаурусом. Ср.: русин. мати материнске молоко на бородi (попуд носом)2 - слишком молодой и неопытный для серьезного дела; укр. (ще) губи в молоц у кого, (ще) молоко на губах не обсохло кому, (ще) молоко на губах не висохло кого; блр. малако на губах не абсохла; болг. мляко по устните не е обезводне-но; словацк. mlieko na pery nie je vyschla; польск. mleka w ustach nie jest wysuszona; хорв. mlijeko na usnama ne susi; русин. не рыба, не мнясо -разг. неодобр. неизм. 'ничем не выделяющийся, безвольный, заурядный человек'; укр. н'1 риба н'1 мЯсо; блр. н'1 рыба н'1 мяса; болг. ниториба, нито птица; хорв. ni ribe ni ptice и др. По общеславянской модели в каждом славянском языке возникли весьма оригинальные образы (словацк. ani ryba ani rak; польск. ani pies, ni wydra); рус. ни рыба ни мясо - его полный вариант ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса и его аналоги: ни богу свечка ни черту кочерга, ни пава ни ворона, ни в городе Богдан ни в селе Селифан, середка на половине, ни то ни се. Причем в украинском языке данная фразема является полисемичной. Ср.: первый фразеосемантический вариант: «безвольный, заурядный человек»: «Казна що!» - про нього кажуть. Вiн як сонна муха «лазить». За що в'зьметься - псуе, Бо чуже, а не свое. Лихо з таким справу мати. То ж не варто довiрятu! Про такого кажуть часом: «Вн нериба iне м'ясо!» (А. Полосин). В этом же значении в украинской речи употребляются одномодельные синонимические фраземы н'1 риба н'1 м'ясо н'1 гал'!фе н'1 ряса; н'1 рак н'1 риба; н'1 пава н'1 гава; н'1 жарене н'1 парене, н'1 два н'1 п'втора, н'1 швець н'1 жнець ( на мякiне не падманiш, (не злоеiш)•; синоним с более удаленными ассоциативно-образными связями глагольной словоформы не злое'ш > не падманш: iу рэшаце не злое'ш, а также фразема иного дискурсивно-когнитивного происхождения: старога л'ка не ашукаеш. Последняя фразема построена на сочетании символического значения слова лис - «ицемерие, коварство, вероломство, хитрость», переносного значения прилагательного старый -«опытный, бывалый» и прямого значения глагола ашукаць - «обмануть». В результате таких дискурсивно-когнитивных преобразований общей для всех русичей этнокультурной константы в современных восточнославянских языках посредством разных вариаций совмещенной (парадигматической и синтагматической) асимметрии развиваются специфические несоответствия означаемого означающему. Так, в более архаичной русинской идиоматике используется охотничий код (iти з бубном на зац - «преждевременно раскрывать тайные намерения», а в белорусском, русском, украинском - игровой код: раскрываць свае карты / раскрывать карты / розкривати карти - разг., экспрес. «переставать скрывать свои намерения, замыслы, планы». Парадигматическая асимметрия фраземы приводит к несоответствию ее смыслового содержания означающему (в его прямо-номинативном восприятии). Например: махати руками як бог над Чабинами, махнути руков як бог на Татры, махнути руков як Icyc на Стропковы, махати руков як Христос на Карпаты, махнути руков як чорт на Восенов, махнути руками як Донатко на Собеску ровень - «перестать обращать внимание; отказаться». Ср.: блр. махнуць рукой на каго-што; укр. махнути рукою на кого-що. Такого рода знаки рассматриваются нами как некие лингвокультуремы с парадоксальным, на первый взгляд, устройством. Асимметрия лингвокультурем русинского происхождения обнаруживается при их сопоставлении с разными восточнославянскими лингво-культурами, когда синтагматические и парадигматические несоответствия проявляются между знаками и обозначаемыми реалиями. Ср.: русин. не стоятиза галер (за грайцарь) «незначительный человек»; рус. мелкая сошка - «незначительный человек, с которым никто не считается»; «никудышный человек»; блр. абсевакуполi - '«ничего не стоящий человек, хуже других, заслуживающий презрения»; укр. не вартий (ломаного) гроша (шага, шеляга, фунта, клоччя) - «никчемный, хуже всех» (рус. фразема ломаного гроша не стоит не допускает вариаций компонентного состава). В иной коммуникативно-прагматической ситуации, когда требуется выразить иронически-презрительное отношение к человеку, который сам о себе много мнит, переоценивает свое общественное положение, в русинской лингвокультуре используется идиома анйякба'ов, не стояти анеза баг'ов (ба'ов - 'табак) - «никчемный человек»; а в русской шишка на ровном месте (прыщ на ровном месте, на голом месте плешь, пустое место, ноль без палочки, мыльный пузырь); в украинской - чи й не пуп землi или не велике цабе (чи й не цабе), где цабе - погонный окрик для быков, запряженных в телегу. Как показывает анализ, когнитивные факторы становления русинско-восточнославянской фраземики связаны с механизмами ассоциативно-образного отражения в языковом сознании русичей окружающего мира и «оязыковления» возникших таким способом образных структур фраземами. Отталкиваясь от такого рода обобщений, появилась тенденция говорить о различиях русинско-восточнославянских ЯКМ. Как показали наши исследования, фраземодеривация - многоканальный дискурсивно-когнитивный процесс, благодаря которому, собственно, и создается своеобразная субъективно-объективная аура ЯКМ потомков русичей в современных восточнославянских языках. Русинско-восточ-но-славянская КМ - это самое общее представление о том, как устроен наш мир, что от него можно ждать, что в нем происходит и как в нем можно действовать. Языковые же КМ русинов, белорусов, русских и украинцев - это 1) продукт вторичного отражения в языке действительности, являющегося результатом этнокультурного преломления в человеческом сознании реалий окружающего мира (Folder 2005); 2) исторически сложившиеся в обыденном сознании данного этноязыкового сообщества и вторично вербализованные представления о его среде обитания; 3) определенный способ концептуализации интерпретируемых объектов внешнего и внутреннего мира человека, воспринимаемых сквозь интеллектуально-эмоциональную призму ранее сформировавшегося этнокультурного фильтра. Отфильтрованные в процессе такого отражения мыслительные копии внеязыковых реалий форматируются в виде дискурсивно-модус-ных концептов (см.: Алефиренко 2015: 217), структура которых определяется ассоциативным взаимодействием нескольких смысловых слоев. Сущность дискурсивно-модусного концепта во многом определяется его смысловым содержанием диктумного и модусного характера, си-нергетически фокусирующем в себе когнитивную, культурологическую и дискурсную информацию, которая даже в родственных восточнославянских языках подвергается разной интерпретации. Кодирование фраземообразующими компонентами субъективного опыта осуществляется на двух взаимосвязанных уровнях познания: поверхностном и глубинном. На поверхностном уровне структурируется чувственно оформленное представление о мире, а на глубинном - его рационально-эмоциональное осмысление. Начальный этап возникновения образа является переходом от одной чувственной данности к другой, от поверхностных структур к более глубинным. Например, русин. злату зв'1'зду на чалiхот'ти (зв'вда - «зоря, з1рка»), злИтый кочхот'ти (коч -вид фаэтона) - «мечтать о чем-либо неосуществимом»; рус. [строить] воздушные замки - «мечтать, строить иллюзии, смотреть на мир сквозь розовые очки, преувеличивать позитивное в реальной действительности, что в дальнейшем может привести к разочарованию». Начальным этапом возникновения образа русинской фраземы служила поверхностная и чувственно-размытая картинка обретения золотой звезды или золотого фаэтона, а русской фраземы - представление о нереальном замке. Ср.: блр. паветраныя замю. В украинском языке, кроме фраземы пов'1трян'1 замки, появились на этноязыковом материале синонимы химери ганя-ти, у хмарах ттати, надхмарн замки (будувати). Эти представления проецируются семантикой свободно синтаксических прототипов фра-зем. Они стимулируют ассоциативный поиск стоящего за ней концепта, содержащего послойную смысловую интерпретацию воображаемого. В итоге появляется представление о чем-то фантазийном, невыполнимом, несбыточном. Итак, фразеологические номинации общего восточнославянского генезиса сохраняют (в явном или скрытом виде) синергетику генетического родства этноязыкового сознания русин, белорусов, русских и украинцев с дискурсивным контекстом, породившим ту или иную фразему. Их когнитивную сущность предопределяет способность: 1) кодировать знания; 2) трансформировать, интерпретировать и обогащать исходную информацию; 3) «оязыковлять» продукты концептуализации и категоризации дискурсивной деятельности. Дискурсивные различия, которые обусловили формирование вариативного своеобразия в русинско-восточнославянской ЯКМ, возникали уже в начале XIII в. в связи с образованием на восточнославянских землях национальных языков (белорусского, русинского, русского и украинского). Как свидетельствуют письменные памятники того времени, процесс возникновения фразеологического своеобразия восточнославянских языков был длительным. Некоторые их особенности, составляющие фразеологическую специфику каждого из формирующихся языков, связаны с модификацией истоков общеславянской идиоматики, другие появились на столетие раньше XIII в. или на столетие позже. Более определенные хронологические границы не только в рамках идиоматики, но и вообще между «руською мовою» и новыми восточнорусскими языками провести крайне сложно. Тому имеется два объяснения. Первое связано с тем, что до конца IX в. все изменения в языке русичей (за неимением письменности на автохтонной основе) происходили в сфере устного дискурса. Второе относится к раннеписьменному этапу. Дело в том, что, хотя к XIII ст. на общем для русичей пространстве и развиваются дискурсивно-разго-ворные различия на разных языковых уровнях, в письменной речи даже в XIV-XV вв. сохранялось господствующее влияние древнерусского языка. Особенно значимыми локальные варианты оказались в области возникновения фразем для репрезентации дискурсивно-модусного фрагмента каждой из этноязыковых КМ, развивающихся из недр самобытной речеповеденческой стихии. Становление самобытной идиоматики, с точки зрения дискурсивно-прагматического подхода, объясняется специфическими для каждого из формирующихся этносов проявлениями внутренней речи, обусловливаемыми разными конфигурациями ее вербальных и невербальных компонентов. Поскольку последние служат словесными и несловесными знаками дискурсивного мышления, внутреннюю речь следует, как нам представляется, считать протодискур-сивной для современных фраземосистем категорией. Как доказал Н.И. Жинкин (Жинкин 1982), во внутренней речи, наряду с предметными образами, есть и отголоски речевой интонации, и даже отдельные слова, все то, что когда-то было запечатлено в виде универсально-предметного кода (УПК) - нейрофизиологического субстрата мышления. Поскольку УПК внутренней речи является не чисто предметно-схемным, а «смешанным», он приводит в действие механизмы лингвокреативного мышления, которые в процессе идиоматизации производят субъективный отбор как предметных образов, так и вербальных прототипов будущей фраземы. В итоге предметно-схемный код, превращаясь в предметно-изобразительный «язык» внутренней речи, способствовал возникновению вариативных различий в сфере общевосточнославянской фраземики. Смыслообразующим звеном преобразования УПК в означаемое фраземы служит введенное ПП Шпетом понятие «предметный остов» знака (Шпет 2003). С одной стороны, он несколько отличается от УПК, а с другой - от внутренней формы фраземознака. Если УПК - посредник между познаваемым объектом и фраземознаком, то предметный остов - элемент смысловой структуры фраземы. Это образ,но образ амодальный, образ уже осуществившегося или будущего предметного действия. Такой образ в даже генетически близких лингвокультурах может выражаться если не разными, то вариативными фраземами. Так, намерение пригрозить кому-либо обычно обретает предметный остов-образ, в пределах которого кодируется амодальное содержание: «адресат может быть (или будет) наказан, проучен». Это сугубо амодальная программа будущего предметного действия, где зрительный образ еще не сформирован. Он формируется в дискурсивной деятельности вместе с выбором того или иного свободно синтаксического прототипа. В разных русинских говорах, например, семантические структуры фразем могут содержать общий интенсионал «побить» с разными, однако, импликационалами. Русин.: натягнути скору кому - «избить» (Остр.); збити як снiп жьЧта - «сильно побить» (Св.); дати поза уха кому -«избить» (Сп.); вь"!терти попуд хвуст кому - «избить» (Остр.); духа дати кому - «побить» (Д.); наклепати зубьi кому - «побить» (Остр.); полiчiтu зубы кому - «побить» (Остр.); наклепати косу кому - «обить» (Остр.); нарунати кустя кому - «побить» (Остр.); вь"!бити порох з кого - «побить» (Т.); пораховати ребра кому - «побить»; моталиц iматu - «оказаться сильно побитым» (Остр.); збити як пса кого -«жестоко избить» (Гр.); збити як зелене жь!то кого - «немилосердно избить» (Ор.); збuтi на болото кого - «избить, не оставив живого места» (Вав.); збити як снiп жь^та кого; змолотити як жь!то кого - «очень сильно избить» (Гр.; Кл.); розбити на ц'мпер-цампер -«полностью уничтожить» (Ор.; П.). Ср.: рус. давать духу кому - «побить кого-л.», давать прикурить кому - «избить кого-л.», дать березовой каши -«побить», намылить шею (голову) кому - «проучить (кого-либо), наказать, побить кого-либо», задать (устроить) взбучку, задать (устроить) баню -'сильно отругать; задать жару, устроить взбучку, дать нагоняй, задать чесу - 'побить, отделать спустить шкуру (десять шкур спустить, спустить три шкуры), всыпать по первое, задать трепку. Часть таких фразем чаще используются в качестве угрозы типа рус. показать, где раки зимуют кому, костей не собрать; спустить (содрать) шкуру с кого, стереть в порошок кого, разделать под орех кого. Особую роль при формировании этноязыковых различий в корпусе восточнославянской идиоматики играет преобладание во внутренней речи смысла фраземообразующих слов над их значениями. Поскольку смыслы слов более динамичные и широкие, чем их значения, при возникновении этноязыковой специфики фразем обнаруживаются иные законы их объединения и слияния друг с другом, чем сочетание словесных значений. Они позволяют реализовать весьма широкие ассоциативно-метафорические связи, которые на уровне языкового сознания закрепляются асимметрической конфигурацией означаемого и означающего фраземознака. Без предметно-схемного кода внутренней речи фраземосемиозис немыслим. Более того, естественный язык служит средством выработки того субъективного кода, который затем порождает различия в идиоматике. В процессе формирования разных русинско-восточнославянских фраземосистем такое порождение осуществляется путем разного дискур-сивно обусловленного переосмысления значений фраземообразующих лексем. Именно интенциональность дискурса перестраивает известные речевые структуры для использования их в целях непрямой (вторичной и косвенной) номинации. Такого рода обновление языка происходит в непрерывном режиме, так как содержание дискурсивного мышления значительно больше, чем стандартные, узуальные возможности языка. Этим, собственно, и объясняется, почему зарождение мыслительных структур, обусловливающих самобытную фразеологическую номинацию, осуществляется в предметно-изобразительном коде. Заключение. Когнитивный механизм специфического русинско-вос-точнославянского фраземообразования состоит из двух блоков - предметно-изобразительного и речедвигательного кода. На первом этапе мысль задается, во втором она передается и снова задается для первого звена. Бесконечность отражаемого мышлением мира обеспечивает неисчерпаемые возможности постоянного порождения во внутренней речи идиоматических образований. Их необходимость стимулируется объективными факторами человеческого мышления. В процессе речевого общения, кроме логического, вырабатываются еще два особых языка ассоциативно-образного мышления. Как известно, образные представления и чувствования сами по себе не передаваемы. Для этого нужен такой язык, при помощи которого можно управлять появлением у адресата тех представлений и чувствований, которые испытывает адресант. Это достигается путем введения в язык новых механизмов. Один из них управляет надсинтаксическими структурами (например, парадоксальными сочетаниями фразем типа семь пятниц на неделе - «кто-либо часто меняет свои решения, намерения, настроения и т.п.»). Коммуниканты могут не знать, что в старину пятница была базарным днем, когда исполнялись долговые обязательства. И все же они, как правило, улавливают общий парадоксальный смысл фраземы. Второй механизм стимулирует косвенные формы изобразительной вербализации денотативных ситуаций типа выносить сор из избы - «разглашать ссоры, дрязги, происходящие между близкими людьми». Вторая фразема имеет свободносинтаксический прототип. Поэтому конструктивными составляющими механизма самобытного русинско-восточнославянского фраземообразования служат синтаксическая позиция знака в высказывании (фразема употребляется в функции сказуемого) и мифические представления древних славян о том, что сор (мусор), вынесенный из избы, навлекал на дом неприятности. Так создается двухэтапный механизм образного мышления, который задает новые, более «свободные» правила языковой игры. Ее своеобразие состоит в том, что логический фактор ограничивается, уступая авансцену языкового сознания речемыслительной экзотике: нестандартной денотативной ситуации и «кинетическим мелодиям» и «моторным представлениям». Протознаковые средства, к которым относится и внутренняя форма русинско-восточнославянских фразем, обусловливаются деятельностным характером речемышления. Это объясняется тем, что действие содержит в себе также элементы памяти и предвидения. Без предвидения, без мотива оно не может начаться, без памяти оно не может закончиться, без оценки и контроля оно лишь случайно может быть эффективным. Действие не только связывает между собой настоящее, прошлое и будущее, но и создает для идиоматики собственное время. Для знаков косвенной номинации это чрезвычайно важный фактор, поскольку помимо когнитивных, созидательных, продуктивных (и разрушительных) свойств действие обладает и аффективными свойствами. Действие же в сфере фраземики не может быть беспристрастным. В свое время В. фон Гумбольдт перефразировал декартово понимание действия и страсти: деятельность страдательна, и наоборот. Во фраземике действие и страсть взаимообратимы. Страсть может рассматриваться как внешняя форма фразем, а действие - как внутренняя. Справедливо и обратное: действие - внешняя форма, а страсть - внутренняя. Все дело в точке зрения или в точке отсчета. ПРИМЕЧАНИЯ 1. Этнонимом русин - производным от слова Русь - именовало себя население Древней Руси; второе самоназвание - руснаки (руснаци); известны также как лемко-русины, руськие, угрорусины, угрорусы, карпа-тороссы, рутены, русские (Резанова, Шиляев 2015). Уже много веков они проживают в Закарпатье, Восточной Словакии, Сербской Воеводине, хорватской Далмации, Юго-Восточной Польше (Холм - бывшая столица Галицко-Волынского княжества, Перемышль - первая столица Галицкого княжества), Венгрии, севере Румынии (Марамуреше и Сучавском уезде). В статье сохраняется написание русинских фразем по словарю (Вархол, !вченко 1990).

Ключевые слова

русинский язык, восточнославянские языки, идиоматика, дискурсивно-модусный концепт, лингвокультурема, языковые картины мира, Rusin, Eastern Slavic languages, idioms, discourse-modus concepts, lingua-culture, language world views

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Алефиренко Николай ФедоровичБелгородский государственный университетдоктор филологических наук, профессор кафедры филологииalefirenko@bsu.edu.ru
Всего: 1

Ссылки

Алефиренко Н.Ф. Идиоматика в языковой картине мира // Językowy obraz świata słowian a kultura / Pod red. prof. Olega Tiszszenki. Lublin-Równe, 2010. T. 1. S. 8-14.
Алефиренко Н.Ф. Фраземообразующий потенциал дискурсивно-модусного концепта // Устойчивые фразы в парадигмах науки. Тула, 2015. С. 217-225.
Вархол Н., Івченко А. Фразеологічний словник лемківських говірок східної Словаччини. Видало Словацьке педагогічне видавництво в Братіславі, відділ української літератури в Пряшеві, 1990. 160 с.
Венжинович Н.Ф. Культурно-познавательное пространство украинской и русской фразеологии // Национально-культурный и когнитивный аспекты изучения единиц языковой номинации. Кострома, 2012. С. 59-61.
Ганудель З. До структурної та семантичної класифікації фразеологізмів села Пихонь // Народний календар. СПВ ВУЛ Пряшів, 1985. С. 106-108.
Ганудель З. Генетична класифікація фразеологізмів говірок сіл Пихонь і Видрані // Народний календар. СПВ ВУЛ Пряшів, 1986. С. 33-36.
Демешкина Т.А. Базовые концепты в традиционной культуре и дискурсивных практиках (на материале русских и итальянских пословиц) // Europa orientalis. 2011. № 14/2. С. 165-176.
Дуличенко А.В. Славянские литературные микроязыки: вопросы формирования и развития. Таллин: Валгус, 1981. 323 с.
Жинкин Н.И. Речь как проводник информации. М.: Наука, 1982.
Мельник Л.В. Культурно-національна конотація українських фразеологізмів: дис. … канд. філол. наук. Луганськ, 2001. 206 с.
Мокиенко В.М. Славянская фразеология. М.: Высш. шк., 1989. 287 с.
Панькевич І. До питання генези українських лемківських говорів // Славянская филология. 1958. Вып. 3. С. 164-199.
Пилипчук С.М. Галицько-руські народні приповідки: пареміологічно-пареміографічна концепція Івана Франка. Львів, 2008. 219 c.
Резанова З.И., Шиляев К.С. Этнонимы «русин», «русинский» в русской речи: корпусное исследование // Русин. 2015. № 1 (39). С. 239-255.
Толстой Н.И. К реконструкции праславянской фразеологии // Славянское языкознание. VII Международный сьезд славистов (Варшава, 1973). М., 1973. С. 272-293.
Галицько-руські приповідки: У 3 т. / Зібрав, упорядкував і пояснив др. Іван Франко: 2-е вид. Львів, 2006. Т. 1. 832 с.; Т. 2. 818 с.; Т. 3. 699 с.
Шпет Г.Г. Внутренняя форма слова: Этюды и вариации на темы Гумбольта. 2-е изд., стереотип. М., 2003.
Földes C. Kulturgeschichte, Kulturwissenschaft und Phraseologie: Deutschungarische Beziehungen // Deutsche Wortforschung als Kulturgeschichte. Beiträge des Internationalen Symposiums aus Anlass des 90-jährigen Bestandes der Wörterbuchkanzlei der Österreichischen Akademie der Wissenschaften. Wien: Verlag der Österreichischen Akademie der Wissenschaften, 2005. S. 323-345.
Fejsa M. The Ruthenian journey from the Carpathian mountains to the Panonian Plain // Русин. 2014. № 2 (36). С. 182-191.
 Русинско-восточнославянская идиоматика в свете теории дискурса | Русин. 2015. № 3 (41).

Русинско-восточнославянская идиоматика в свете теории дискурса | Русин. 2015. № 3 (41).