Экзистенциальность дискурса и основания систематического умозрения в контексте фундаментальной онтологии и постмодернистской традиции | Вестн. Том. гос. ун-та. 2014. № 389. DOI: 10.17223/15617793/389/8

Экзистенциальность дискурса и основания систематического умозрения в контексте фундаментальной онтологии и постмодернистской традиции

Сформулирована аргументация: аналитическая деятельность познающего субъекта возможна в случае актуализации конкретных форм действительности, условием чего является субъектная сопричастность этой действительности. Дискурс, формирующийся в результате процесса познания, представляет синкретическую модель, архитектоника которой предопределяется онтологией этого дискурса. Синонимизация проблемы предельного обоснования и проблемы логических предпосылок демонстрирует лишь невозможность дальнейшего следования.

Existentiality of discourse and foundation of systematic speculation in the context of fundamental ontology and the post.pdf Проблема рационального и эмпирического в истории философии актуализировалась неоднократно, определение приоритетности данных факторов всегда зависело от исторически актуальной в данный момент парадигмы. Поэтому не было ничего необычного и в однозначности выбора позитивистской философии второй половины XIX в., который, в свою очередь, и предопределил первый кризис позитивизма. Приведём в этой связи следующее рассуждение Вл. Соловьёва: «В противоположность этому (имеются в виду частные науки. - М.Г.) всеобщая наука должна иметь в виду то, что обязательно содержится во всяком опыте, или то, что лежит в основании всего существующего; предмет её необходим и всеобщ безусловно, все её истины представляют внутреннюю необходимость, обязательную для всякого факта и ни от какого факта не зависящую Такая всеобщая наука есть рациональная философия, то есть систематическое умозрение содержащее в себе истины, безусловно всеобщие и необходимые, истины, предполагаемые всяким частным опытом и всякой частной наукой» [1. С. 778, 779]. Итак, необходимость и всеобщность «систематического умозрения» указывает, во-первых, на принципиальную невозможность приоритетности вышеприведённых факторов, во-вторых, на иррациональную природу рациональной философии, так как основания всеобщности рационализма могут быть определены не иначе как посредством религиозного начала: «Оба эти фактора (явления опыта и понятия. - М.Г.) нашего познания сами по себе, в своей отвлечённости получают своё истинное значение от третьего, религиозного начала» [Там же. С. 796]. Другими словами, аналитическая деятельность познающего субъекта возможна в случае актуализации конкретных форм действительно -сти, обязательным условием чего является субъектная сопричастность этой действительности. Таким образом, систематическое умозрение, сопричастное всеобщим истинам, как рациональная философия, обладает единственным основанием: религиозным началом, опровержение которого, с точки зрения концепции фальсификационизма, не может являться фактором, опровергающим как возможность иррационального основания рациональной философии в частности, так и правомерность концепции целостного знания всеединства в целом. Для подтверждения приведённого вывода воспользуемся историческим примером, внимание на который обратил известный физик В.Л. Гинзбург: «Система Птолемея была, по сути дела, канонизирована церковью и пронизывала всё мировоззрение эпохи; в качестве примера можно указать на то, что “Божественная комедия” Данте (1265-1321) и в особенности её третья часть “Рай” построены по схеме Птолемеевой системы» [2. С. 306]. Следовательно, геоцентрическая система Птолемея как пример научной картины мира и описание Рая Данте как пример художественно-поэтической картины мира имеют общую схему, основанием которой является систематическое умозрение, не обладающее рациональностью, но обусловливающее ее. Парадоксальность данной схемы столь же очевидна, сколь и безвыходна для нас с точки зрения финитности нашего бытия (бытия познающего субъекта). Таким образом, парадоксальность данной проблемы (иррациональность рациональности) пребывает в одном ряду с парадоксальностью антиреализма реализма Платона и парадоксальностью феномена времени, описанного Бл. Августином так: «Как же так выходит, что это я знаю (“что есть время”. - М.Г.), а что такое само время - не знаю?» [3. С. 208]. Формирование научных представлений (конец XIX - начало XX в.) на основании изъятия границ между объектом и субъектом познания является попыткой преодоления позитивистского «тупика» парадоксальности, и точкой отсчёта этого преодоления, безусловно, являются в том числе концепция феноменологии восприятия и концепция всеединства как варианты моделей систематического умозрения. В очередной раз столкнувшись с проблемой «объективного» знания, научная традиция прибегла к попытке обоснования определённого положения вещей посредством утверждения следующего: «Из структуры теории нельзя узнать, в какой мере она отображает природу; для этого нужна другая теория, непосредственно описывающая природу» [4. С. 79]. При этом дурная бесконечность рассматривается как атрибут прогресса: не имеет значения, что «теорию» и «природу» в каждом конкретном случае необходимо соотносить определённым образом, главное в том, чтобы это было возможно для познающего субъекта. Озадаченность наступает одновременно с осознанием очередной парадоксальной ситуации - невозможности утверждения посредством приведённого алгоритма той самой «объективности», которой обусловлена вся деятельность рационального субъекта познания. Таким образом, проблема онтологии дискурса -это во многом проблема систематического умозрения. Именно поэтому Вл. Соловьёв аргументирует тождество эмпирико-рационального постулирования (некоторого положения дел) и «ничто»: «То единое, которое есть вместе с тем и всё или содержит в себе всё, что оно существует для нас не как пустая форма только или способ воззрения нашего разума, а в своей собственной безусловной действительности или как истинное сущее» [1. С. 796]. Другими словами, истинное сущее актуально для познающего субъекта не исключительно в аспекте эмпирико-рационального, но последний как раз и возможен как одно из проявлений истинного сущего. Таким образом, дискурс, формирующийся в результате процесса познания, представляет собой определённую синкретическую модель, архитектоника которой предопределяется онтологией этого дискурса. Возвращаясь к вопросу об экстраполяции знания, возможной на основании феномена «экзистенциала», необходимо отметить следующее. Во-первых, дефектность субъектно-объектных отношений, аргументированная М. Хайдеггером, указывает как на определённого вида взаимодействие, одним из результатов которого является дискурсивная природа (возможного / конституируемого) знания, так и на то, что субъектнообъектное несовпадение и с миром, и с присутствием [5. C. 60] является констатацией некоторого апофати-ческого аспекта конституируемого знания в смысле невозможности получения того, что изначально надо было получить. Во-вторых, форма, с точки зрения вопроса её понимания / выявления, приобретает в интерпретации Ж. Деррида феноменологии Э. Гуссерля такие атрибуты [6. C. 198], которые могут свидетельствовать в пользу экзистенциальности дискурса как одного из необходимых оснований онтологии дискурса1. Поэтому достаточно важно определиться с аргументацией невозможности рационализации выбора целей в контексте анализа онтологии дискурса. Итак, в связи с проблемой рационализации целей обратим внимание на утверждение К.-О. Апеля [7. C. 274, 275], в котором констатируется априорная необходимость «критического рационализма» в границе идеи недогматического разума [Там же. C. 275]. Важно отметить, что К.-О. Апель указывает на отличие между ценностным аспектом и практическим аспектом деятельности (возможно, в связи с реализацией того или иного плана), но, тем не менее, при этом de facto обнаруживается некоторое общее основание, как указывалось выше, - основание невозможности рационального выбора целей как в моральном, так и в практическом измерениях. Из этого следует контек-стуальность рационализации целеполагания. Другими словами, ни один из типов известного нам дискурса не обладает внеконтекстуальной реальностью, т.е. онтология дискурса, конституирующая ретенциально-протенциальный ряд, получающий выражение в предложениях, теориях и т.д., в конечном итоге «отказывает» субъекту познания в ознакомлении как со средствами, так и с целями, структурирующими определённым образом его же собственный ретенциально-протенциальный континуальный ряд. Достаточно интересным с этой точки зрения может быть следующее рассуждение М. Хайдеггера в отношении упорядочивающего принципа: «Подлинный принцип порядка имеет своё особое предметное содержание, через упорядочивание никогда не обна-ружимое, но в нём уже предполагаемое. Так, для упорядочения образов мира потребна эксплицитная идея мира вообще» [5. C. 52]. Сказать, что, скорее всего, данный тезис М. Хайдеггера утверждает следующее: не обнаружимое конституирует обнаружимое, означает не сказать ничего, потому что это никак не помогает эксплицировать возможную взаимообусловленность не обнаружимого и обнаружимого. Дело в том, что смысл концептуального каркаса определяется как минимум каким-то конкретным аспектом мира, и если учитывать предложенное М. Хайдеггером «...“мир” сам есть конститутив присутствия» [Там же. C. 52], то следует признать, что «эксплицитная идея мира» - это «термин», определяющий фактическую возможность 2 того или иного концептуального каркаса , который собственно и конституирует обнаружимое. Если вернуться в связи с этим к ранее рассмотренному принципу априорности коммуникативного сооб-щества3, то целесообразным представляется признать не только то, что понимание осуществимо «в духе трансцендентальной рефлексии» [7. C. 307], но и то, что данное осуществление всегда фактуально, т.е. трансцендентальная рефлексия артикулирует исключительно какой-то конкретный проблемный континуум (для наглядности можно сослаться на историю, в ходе изучения которой историкам и филологам так и не удалось «повстречаться» с языком, не имеющим денотатов). В этом контексте утверждения М. Хайдеггера относительно эмпиричности факта присутствия [5. C. 56] также отсылают нас к проблеме актуальности вариативного контекстуального множества (как того или иного концептуального каркаса) в пределах единого онто-эпистемологического поля: «Понятие фактичности заключает в себе: бытие-в-мире “внутримирно-го” сущего, именно так, что это сущее может понимать себя как сопряжённое в своём “историческом пути” с бытием сущего, встречного ему внутри его собственного мира» [Там же]. И именно по этой причине попытки «синонимизации» проблемы предельного обоснования и проблемы логических предпосылок [7. C. 308] выглядят несуразно, так как смешение / наложение различных срезов / оснований элементов, конституирующих дискурс, гарантирует исключительно невозможность дальнейшего следования. Что же это означает с точки зрения возможности концептуального каркаса и с точки зрения понимания / выявления формы (в том числе и концептуального каркаса)? Принимая во внимание фактор приоритетности метафизики субъекта познания, можно констатировать следующее: эмпиричность факта присутствия, заявленная М. Хайдеггером, может указывать, прежде всего, на субъектно-объектное «взаимодействие», в результате чего структурируется некоторая фактичность (конкретика факта), которую мы и определяем как знание, процесс конституирования которого разворачивается в дискурсе. Здесь, правда, возникает ещё одна проблема, связанная с таким понятием М. Хайдеггера, как «имение окружающего мира»: «...выражение “человек имеет свой окружающий мир” до тех пор онтологически ничего не говорит, пока это “имеет” остаётся неопределённым. “Имение” по своей возможности фундировано в экзистенциальном устройстве б ы т и я - в. Сущее по сути этим способом, присутствие может эксплицитно открывать встречное сущее окружающего мира иметь “мир”. Онтиче-ски тривиальные слова “иметь окружающий мир” онтологически проблема» [5. C. 57, 58]. Таким образом, проблема сводится в общих чертах к тому, что онтическая тривиальность указанного утверждения приобретает онтологический характер в аналитическом контексте дискурсивности факта. То есть он-то-эпистемологический анализ факта как феномена, утверждающего определённое положение вещей, указывает не только на артикулированность того или иного сегмента сущего (как онтический аспект), но и на принадлежность данного сущего к ткани бытия, что и обусловливает актуальность данного сущего как «имения» для субъекта познания. Следовательно, данная онтологическая проблема («имение окружающего мира»), проявляющая себя посредством вышеописанной трансформации и имеющая отношение к онтологии дискурса, структурно может быть представлена в виде контекстуально «разворачивающейся» импликации того или иного типа дискурса (от бытового до теоретического), основания структурирования которого, естественно, исключены в рамках самого этого дискурса. Для разъяснения сформулированного выше обратимся к интерпретации различных слоёв метафоры в контексте феноменологии у Ж. Деррида: «Метафора “слоя” включает два скрытых следствия - с одной стороны, желание-сказать основано на чём-то, отличном от него самого усилие, направленное на изоляцию логического “слоя” выражения, сталкивается сначала не с трудностями своей темы, а с трудностями своего высказывания. Дискурс о логическом дискурса застревает в игре метафор» [6. C. 190]. Очевидно, невозможность тождества между основанием желания-сказать и самим высказываемым - это некий «люфт», тем не менее, позволяющий конституи-рование необходимого смысла. Поэтому анализ логических оснований дискурса (вне метафоры) в каком-то смысле напоминает именно то, что Ж. Деррида называет «высказыванием», которое, соответственно, никак не может способствовать выявлению того, что Ж. Деррида определяет как основание желания-сказать. Возможно, «разворачивающаяся» импликация дискурса как онтологическая проблема отчасти может быть «выраженной» как раз посредством метафоризации. Недоверие к метафоре, очевидно, связано с тем, что субъект познания не уверен в самой возможности «объединения» (хотя бы в какой-то форме) того, что надо сказать, и того, что будет сказано / высказано. Следовательно, учитывая недоверие к метафоре, можно констатировать необходимость в её использовании. Нельзя в этой связи без внимания оставить утверждение Ж. Деррида, касающееся соотношения дискурсивного и недискурсивного, которое упорядочивается системой конкретного текста [6. C. 191]. Дело в том, что данное утверждение, сделанное в контексте аналитики феноменологии Э. Гуссерля, по сути, отсылает нас к известному утверждению Л. Витгенштейна о не-тождестве бессмыслицы и отсутствия смысла: «Эта текстура тем более оказывается нерас-путываемой, что вся она является значащей - невыразительные нити не остаются без значения» [6. C. 191], т.е. невыразительное имеет значение, а следовательно, обладает и каким-то смыслом. Значит, помимо этого, данное утверждение может быть распространено на любой вид дискурса - любая теория в известном смысле также многослойна, именно поэтому периодически она пересматривается «в пользу» новой теории, элиминируя старые проблемы посредством формулирования новой проблемы [8. C. 27], хотя текстура или семантическое поле теории при этом и может сохранять преемственность. В виду сказанного возникает естественный вопрос по поводу возможных отношений метафоры, позволяющей высказать то, что изначально не-совсем предполагалось желанием-сказать, и смыслом элементов, конституирующих дискурс (в том числе и дискурс теоретического знания). Сам Ж. Деррида в этом случае апеллирует к понятию логоса4, фактически указывая этим на актуальность феномена интерсубъективности, значимость которого с точки зрения априори коммуникативного сообщества сложно переоценить. Но, тем не менее, по Ж. Деррида, среда логического выражения упраздняется посредством смысла, что может констатировать приоритетность понятийно-категориального аспекта для субъекта познания, т.е. значение логического конституирования не исключается вообще, а наделяется не-приоритетностью значимости в аспекте смыслообра-зования текстуры или дискурса. Таким образом, выявляемая форма предполагает смысл. Возвращаясь к проблеме экзистенциальности дискурса, нельзя игнорировать предположение Ж. Деррида, связанное с независимым постоянством поня-тий5, так как роль и значение данных «понятий», первично конституирующих текст / дискурс, безусловно, имеют отношение как к пресуппозиции, так и к экзи-стенциалу, во многом преодолевающему в дискурсе / тексте дефектность субъектно-объектных отношений, ибо, как отмечалось выше, ни субъект, ни объект не совпадают ни с миром, ни с присутствием [5. C. 60]. Возможно, именно такое положение дел имел в виду К.-О. Апель, ссылаясь на следующее: «У А. Тарского всё ещё имеется сформулированная на естественном языке гипотеза о том, что “сама возможность выражения «истинное предложение», гармонирующее с законами логики и с духом обыденного языка, представляется весьма сомнительной” » [7. C. 311]. Таким образом, пытаясь, с точки зрения возможности предельного обоснования теоретических систем, прояснить порядок следования и взаимоопределённости таких дискурсивных конституэнт, как форма (дискурса), экзистенциал (дискурса), факт / фактичность (дискурса), необходимо отметить: вопрос о «согласованности» с действительностью касается всех типов дискурсов и, соответственно, знаний, в них представленных. Учитывая «эмпиричность» факта и субъектно-объектную не- ной тематизации сущего (и эмпиричности факта, и теоуместную дихотомию, по М. Хайдеггеру6, можно пред- ретических представлений, и догматов, и т.д.), так и споположить, что экзистенциал как «бытийное присут- собом возможной трансформации сущего посредством ствие» является одновременно как принципом возмож- трансформации исключительно его смыслов. ПРИМЕЧАНИЯ 1 Причём речь идёт не только о научном дискурсе, как на это указывал в связи с феноменологией Э. Гуссерля Ж. Деррида [6. C. 201], это имеет прямое отношение ко всем типам дискурса. 2 Здесь следует ещё раз отметить, что концептуальный каркас, являясь атрибутом дискурса как такового, актуален исключительно для любого типа дискурса, так как смысл концептуального каркаса, обусловленный каким-то аспектом мира, может иметь отношение и к теоретическому, и к религиозному, и к мифологическому, и к бытовому дискурсам. Следовательно, таковы условия возможности дискурса. Может быть, именно поэтому, рассуждая о значении онтологии для позитивных наук, М. Хайдеггер сделал следующее заключение: «Она (онтология. - М.Г.) сама для себя имеет самостоятельное назначение, раз уж вопрос о бытии за рамками ознакомления с сущим остаётся стимулом всякого научного искания» [5. C. 52]. 3 Данный принцип очень хорошо иллюстрирует следующий вывод К.-О. Апеля: «.нечто принципиально не может быть обосновано в силу того, что оно служит условием возможности любого обоснования» [7. C. 307]. 4 «Это недоверие к метафоре проявляется в тот момент, когда необходимым становится новое усложнение анализа.» [6. C. 190]. 5 «Если, в частности, существует независимая история и независимое постоянство понятий - в том виде, в каком они уже вписаны в единственное желание-сказать (если только предположить, что его можно отделить от истории языка и означающих), тогда эти понятия всегда старше смысла и они в свою очередь конституируют определённый текст» [6. C. 197]. 6 «Это внимающее удержание высказывания о. само есть способ бытия-в-мире и не должно интерпретироваться как “процесс”, через который субъект добывает себе представления о чём-то, остающиеся в качестве так усвоенных на хранение “внутри”, так что относительно их потом при случае может возникнуть вопрос, как они “согласуются” с действительностью» [5. C. 62].

Ключевые слова

discourse, existential, fact, subject-object relationship, form, дискурс, экзистенциал, факт, форма, субъектно-объектные отношения

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Гончаренко Марк ВасильевичТомский политехнический университет; Томский государственный университетканд. филос. наук, доцент кафедры социологии, психологии и права; докторант кафедры истории философии и логикиmarkgon73@rambler.ru
Всего: 1

Ссылки

Августин А. Исповедь. М. : АСТ, 2003. 440 с.
Фейерабенд П. Наука в свободном обществе. М. : АСТ, 2009. 378 с.
Хайдеггер М. Бытие и время. М. : Академ. проект, 2011. 460 с.
Деррида Ж Поля философии. М. : Академ. Проект, 2012. 376 с.
Апель К.-О. Трансформация философии. М. : Логос, 2001. 344 с.
Поппер К. Знание и психофизическая проблема. В защиту взаимодействия. М. : ЛКИ, 2008. 256 с.
Соловьёв В. Критика отвлечённых начал // Философское начало цельного знания. Минск : Харвест, 1999. 912 с.
Гинзбург В.Л. Гелиоцентрическая система и общая теория относительности // Эйнштейн и философские проблемы физики ХХ в. М. : Наука, 1979.
 Экзистенциальность дискурса и основания систематического умозрения в контексте фундаментальной онтологии и постмодернистской традиции | Вестн. Том. гос. ун-та. 2014. № 389. DOI: 10.17223/15617793/389/8

Экзистенциальность дискурса и основания систематического умозрения в контексте фундаментальной онтологии и постмодернистской традиции | Вестн. Том. гос. ун-та. 2014. № 389. DOI: 10.17223/15617793/389/8