Современная российская историография колонизации Степного края во второй половине XIX - начале ХХ вв. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2020. № 452. DOI: 10.17223/15617793/452/13

Современная российская историография колонизации Степного края во второй половине XIX - начале ХХ вв.

Рассмотрен процесс становления историографической традиции изучения аграрной колонизации Степного края. Выявлены этапы развития историографии вопроса в границах постсоветского научного пространства. Охарактеризован интеллектуальный и социокультурный контекст формирования исследовательских практик и подходов к осмыслению имперской инкорпорации степных областей Азиатской России в составе империи. Раскрыты механизмы реакции российского научного сообщества, в рамках проблемы, на «вызовы» времени: рост национального самосознания в суверенных государствах и изменения в методологии исторической науки.

Modern Russian Historiography of Colonization of the Steppe Region in the Second Half of the 19th - Early 20th Centuries.pdf Становление современной российской историографии аграрной колонизации Степного края во второй половине XIX - начала XX вв. происходило в сложных социокультурных, экономических и общественно-политических условиях. Рубеж ХХ-ХХ1 столетий стал не только временем крушения «советской империи», которое сопровождалось обретением политической и национальной независимости республик, долгие годы составлявших СССР, своеобразным «парадом суверенитетов», но и глубинным кризисом исторического знания и исторической науки. Согласно логике Т. Куна, ситуация кризиса в науке определяется невозможностью объяснения явлений исторического порядка с опорой на существующие практики и методологические подходы [1]. Совершенно очевидно, что марксистско-ленинские (позитивистские) формулы, предлагавшие рефлексировать российский колонизационный процесс в системе координат «прогресс-отсталость», стремительно теряли актуальность и жизнеспособность. Более того, в условиях имперского распада и стремительного подъёма национальной идентичности в бывших советских республиках, в частности в Республике Казахстан, осмысление вопросов, связанных с практиками аграрной колонизации, медленно, но верно становилось невозможным в формате старой имперской терминологии «абсолютного» или «относительного зла». Российский историк Л.П. Репина, оценивая историографическую ситуацию конца ХХ - начала XXI в., её потенциал и перспективы, констатировала: «Не остаются незамеченными в современной историографии и те изменения, которые происходят в области общественно-исторического сознания, исторической эпистемологии и рефлексивной (науковедческой, философской, социологической и т.д.) реконцептуализации самого исторического знания; трансформации познавательных возможностей исторической науки. По сути, речь сейчас идет о формировании нового исторического сознания, способного адекватно осмыслить свершившиеся и совершающиеся в мире перемены, критически преодолеть европоцентристскую перспективу, о создании в этом свете новой исторической культуры и нового образа исторической науки» [2. C. 8]. Тем не менее влияние долгосрочной, идеологически обоснованной и устоявшейся историографической традиции, выработанной в предшествующий период, продолжало остро ощущаться в 1990-е гг. Во всяком случае, тезис о том, что вхождение в состав Российской империи национальных окраин являлось благом для их народов, активно отстаивался на конференциях, симпозиумах, круглых столах, репрезентировался на страницах ведущих изданий [3. C. 9]. По утверждению одного из участников «круглого стола», проведённого в 1992 г. журналом «Политические исследования» С.Б. Ерасова, включение в состав Российской империи новых территорий, в том числе Степного края, не сопровождалось официальной установкой на ассимиляцию, изменение системы управления, насильственную ликвидацию традиционных способов ведения хозяйства, религии и языка «инородцев» [4. C. 26]. Относительная стабильность традиционных схем в оценке причин, содержания и результатов аграрной колонизации степных областей Зауралья, в основе которых располагалась концепция о добровольном включении региона в состав Российской империи, объяснялась не только историографической инерцией, но и реакцией имперского исторического сознания на текущую политическую и идеологическую ситуацию в Республике Казахстан начала 1990-х гг. Объективно, в условиях смены идеологической парадигмы, вопросы колонизации Степного края становились частью проблемы российско-казахстанских отношений, фактором исторической политики Российской Федерации и Республики Казахстан. Стоит напомнить, что исследования различных аспектов колонизации окраин Российской империи уже в 1950-1960-х гг. были «передоверены» национальным научным кадрам, до поры до времени поддерживавшим идеологические установки «советской империи» о добровольном и прогрессивном характере присоединения к России. Однако уже в начале 1990-х гг., во многом усилиями национальной казахстанской публицистики, в оценке российской колонизации были реанимированы основные положения концепции «абсолютного зла», получившие обоснование и в официальной историографии Республики Казахстан. Академик Национальной Академии наук, профессор М.К. Козыбаев сформулировал официальный взгляд на историю Казахстана в составе Российской империи предельно ясно: «Проводя четкую грань между нацией А. Пушкина, Л. Толстого, Ф. Достоевского и царизмом, в то же время скажем, что колониализм не имеет человеческого лица, колониализм и гуманизм - антиподы, зло малое и большое, оно олицетворяет национальный гнет, грабеж природных богатств, геноцид. Колониализм, неоколониализм как зло подлежат осуждению» [5. C. 46]. Показательно, что реакция части научного сообщества российских историков на подобную позицию иногда приобретала форму гипертрофированной по-литкорректности. Так, омский историк Н.В. Греков, характеризуя взаимоотношения русских крестьян-переселенцев с коренным населением Степного края, утверждал, что с ростом миграционного контингента «обострялась и без того напряжённая ситуация во взаимоотношениях крестьян с коренным населением...», что являлось почвой для существования антирусских настроений... Мигранты. смотрели на кочевников как на низшие существа. а казахи видели в переселенцах кровных врагов» [6. C. 141]. Всё это в совокупности свидетельствовало о серьёзном методологическом кризисе историографической традиции вопроса, консервации исследований в границах концепций «абсолютного и наименьшего зла», «добровольности и прогрессивности» присоединения Степного края к России. Характерно, что многие представители российской аграрной историографии 1990-х гг., попав под «обаяние» открытой публицистической полемики, элиминировались из исследовательского пространства аграрной колонизации. Оставшиеся, предпочли сосредоточиться на разработке социально-экономических аспектов истории вопроса, детально осваивая проблемы перехода «инородцев» от кочевого способа производства к оседлому. Доминация подобной историографической практики просуществовала до середины 1990-х гг., когда наметились отчётливые признаки выхода из исследовательского тупика. Одним из важных условий преодоления историографического коллапса стали доступность и распространение в научной среде исследовательских проектов западных историков, разрабатывавших имперскую проблематику. Одним из «пионеров» направления «новая имперская история» являлся американский историк Сеймур Беккер, ещё в 1968 г. написавший работу, посвящённую российским протекторатам в Центральной Азии. По констатации С. Беккера, Россия, будучи объектом западной экспансии и лишь частично вестернизированной страной, по отношению к колонизуемым соседям позиционировала себя как Запад к своим заморским соседям, т.е. как государство, чьё технологическое и организационное превосходство не оставляло этим соседям шанса перед лицом его экспансионистского драйва. Комментируя колонизационный опыт России, С. Беккер подчёркивал, что централизованная манера управления в Российской империи, распространявшаяся и на окраины, в условиях огромных расстояний могла корректироваться и сопровождаться такой долей терпимости к разнообразию местных обычаев, которая позволяла осуществлять поддержание правопорядка, сбор налогов и набор рекрутов. При этом экспансия в восточном и южном направлении за счёт неевропейских народов (Сибирь и Степной край) сопровождалась русской крестьянской колонизацией малонаселённых земель и ускоренным распространением российских политических институтов и практик во вновь приобретённых землях [7. C. 76-77]. Знаковую роль в переформатировании российской историографической традиции аграрной колонизации сыграли труды австрийского историка Андреаса Кеп-пелера. Имперский нарратив в работах А. Каппелера занял центральное место в научных публикациях начала 1990-х гг. Ещё в 1992 г. Кеппелер предпринял оригинальную попытку общего обзора истории полиэтнической Российской империи, преследуя цель поместить проблемы отдельных национальностей и сам процесс распада Советского Союза в широкий исторический контекст. Для более глубокого понимания советской полиэтнической империи, ее наций и этнических групп, их стремления к эмансипации от центральной власти, автор полагал важным обращение к предыстории этих процессов. А. Кеппелер пришёл к заключению, что структуры полиэтнической империи, образцы взаимоотношений центра и периферии и межэтнических контактов складывались в ходе столетий. Подобным же образом национальная идентичность и национальное самосознание являлись продуктами длительного развития и находили свое основание преимущественно в истории [8]. Автор на широком источниковом материале выявил и обосновал специфику российского колониализма, определив движение России в казахские степи как «шаг за шагом в казахские степи», «step by step», утверждая, что Россия изначально и поступательно осуществляла свой восточный проект. Андреас Каппелер в своей фундаментальной монографии, по сути, предложил перспективную модель наднациональной, полиэтнической, традиционалистской (до-модерной) Российской империи, что позволяет компенсировать русоцен-тричный, национально-государственный взгляд, с одной стороны, и зауженную перспективу национальных историографий - с другой [8. C. 54-57]. Идеи и подходы А. Каппелера, исключавшие шовинистические и националистические конструкты в исторических исследованиях азиатских территорий, быстро прививались в региональной сибирской и национальной казахстанской историографии, чему немало способствовала политическая ситуация экономического, политического и культурного сотрудничества РФ и Казахстана, в котором важная роль отводилась коммуникации российской периферии с сопредельными государствами. Одним из таких примеров стал опыт организации совместных научных конференций, имевших в новых условиях статус международных [9], продуктивность которых обеспечивалась сохранением в сибирском регионе научных центров, ранее осваивавших аграрно-колониза-ционную проблематику (СО РАН, ОГУ им. Достоевского, ОмГПУ). Как позитивный момент, следует отметить то обстоятельство, сообразно с которым внедрение исследовательских практик «новой имперской истории» в контекст научной рефлексии колонизационных процессов соотносилось по времени с антропологизацией исторической науки, становлением междисциплинарного подхода и активного использования историками теоретических принципов и концепций сопредельных наук: социальной психологии, географии, демографии, политологии, социологии. Смещение локуса интереса учёных от описательно-повествова-тельной, событийной модели интерпретации исторического процесса к вскрытию состояний и особенностей поведения индивида в истории, привело к расширению тематической палитры исследования вопросов, которые казались хорошо освоенными и исчерпанными. Так, на рубеже 1990-2000-х гг., фактом историографии становится пристальное внимание историков Сибири и Степного края к проблемам взаимоотношений коренного и пришлого населения регионов в контексте аграрной колонизации, что переместило исследовательские акценты от изучения традиционных структур хозяйственной и политической жизни к осмыслению моделей и стереотипов поведения отдельных людей, социальных и этноконфессиональных групп [10, 11]. В кандидатской диссертации М.К. Чуркина проблема взаимоотношений и взаимодействия коренного населения и мигрантов рассматривалась в контексте теорий культурной конфигурации и культурных типов. Расшифровывая причины конфликтов и прямой конфронтации между мигрантами и «инородцами» степных областей, автор пришёл к выводу, в соответствии с которым, во-первых, культуртрегерские притязания русских крестьян в регионе были существенно преувеличены в исследовательской литературе второй половины XIX-XX вв.; во-вторых, принадлежность переселенцев и автохтонов к традиционному (патриархальному) типу культуры лишь в начальный период водворения и обустройства мигрантов в областях кочевого скотоводства провоцировала конфликты, которые в дальнейшем часто трансформировались в продуктивные производственные контакты, культурное взаимодействие, сопровождаемое влиянием «инородцев», выработавших набор приёмов, методов и способов выживания в экстремальных условиях [12]. Об экономическом сотрудничестве и смене типа хозяйственной деятельности при сохранении этнич-ности казахов в Степном крае доказательно писала в своих работах Е.В. Карих. По мнению автора, с русскими крестьянами после первоначального отчуждения и неприязни казахи образовывали экономический симбиоз, основанный на оседлом скотоводстве и земледелии [13. C. 24]. В конце 1990-х - начале 2000-х гг., с ростом влияния и популярности имперского нарратива в региональных исторических исследованиях, начинает активно разрабатываться тема административно-правовой политики Российской империи на восточных окраинах. Обращение к имперской проблематике в этот период являлось не только следствием формирующихся новых теоретических подходов, но, главным образом, политической ситуации. Распад Советского Союза привел к научной дезинтеграции между республиками, спровоцировал серьёзный вакуум в изучении отдельных аспектов их истории. Данная тенденция отчётливо проявилась в отношениях Российской Федерации и Республики Казахстан. Во многом поэтому имперская проблематика, её институциональные характеристики и формы реализации на российском геополитическом пространстве становятся важнейшими исследовательскими сюжетами в сибирской исторической регионалистике. Работы А.В. Ремнёва, В.С. Дякина, И.Л. Дамешек, М.В. Ши-ловского, С.И. Каспэ, Д.В. Кузнецова, А.П. Толочко, Е.В. Безвиконной, О.Е. Сухих, А.А. Кузьмина и других ученых дают реальную возможность составить представление об имперском контексте аграрной колонизации Степного края, принципах и практиках национальной и окраинной политики Российского государства во второй половине XIX - начале ХХ в., организации регионального управления в империи. При этом для означенной группы авторов характерным является стремление к уточнению и расширению понятия «империя» как особого типа политической организации [14]. В рассматриваемый период происходит окончательное утверждение имперского подхода к оценке колонизационных процессов в Российской империи, что материализовалось в тотальной аккомодации исследовательских практик «новой имперской истории» к изучению сложных явлений инкорпорации Степного края в социокультурное пространство России. Своеобразной «лабораторией», специализирующейся на многоаспектной имперской истории и географии, в начале 2000-х гг. становится научная школа ОГУ им. Достоевского, возглавляемая А.В. Ремнёвым. Решающим фактором формирования историографической школы, в системе координат которой плодотворно осваивались актуальные вопросы колонизации степных областей Зауралья, стало отчётливое стремление к преодолению региональной замкнутости научного сообщества Сибири, что наглядно проявилось в сотрудничестве А.В. Ремнёва с коллективом и авторами издания Ab Imperio, предложивших на рубеже XX-XXI вв. иную, отличную от позитивистской, модель рефлексии «имперскости». В 2007 г. А.В. Ремнёв включился в разработку исследовательского проекта «Окраины Российской империи», став членом редколлегии издания и одним из авторов первого обобщающего научного труда по истории Зауралья, написанного в масштабах имперского нарратива и в риторике имперского дискурса [15]. Приверженность качественно новому подходу к исследованию имперских и национальных составляющих российской колонизации оказалась зафиксирована уже во вводной части коллективной монографии: «Имперский нарратив, который в значительной мере унаследован современной русской историографией... неизменно фокусировался на центре, на государстве, на власти. Национальные же историографии тех народов, которые когда-то входили в империю, в свою очередь концентрируются на собственной нации и государстве, проецируя их в прошлое. Для них империя - лишь тягостный контекст, в котором "просыпалась", зрела, боролась за независимость та или иная нация. В национальных историографиях вопрос о мотивации политики центральных властей почти никогда не ставится просто потому, что на веру принимается стремление власти сделать жизнь своих нерусских подданных как можно более несносной. Проблемы взаимодействия с другими этническими группами в таких нарративах неизбежно отодвигаются на второй план [15. C. 5]. В этой связи центральное место в монографии занимает вопрос о национальных аспектах колонизационной политики Российской империи на восточных окраинах. Подчёркивая особый статус окраинных территорий, авторы (А.В. Ремнёв, И.Л. Дамешек, Л.М. Дамешек, В.П. Зиновьев Н.Г. Суворова, B.П. Шахеров, М.В. Шиловский) пришли к ряду концептуальных выводов, определивших динамику и содержание исследования аграрной колонизации Степного края в исторической литературе 2000-х гг. Во-первых, империя, включая в свой состав ту или иную территорию на Востоке, начинала её властное освоение и интеграцию в имперское политико-административное пространство, используя окраины как военно-экономический плацдарм для дальнейшего имперского расширения (Западную Сибирь и Оренбургский край - для Казахской степи и Средней Азии) [15. C. 20]. Во-вторых, одним из важнейших компонентов реализации имперских проектов на окраинах являлась «политика населения», сообразно с принципами которой государство активно вмешивалось в этнодемо-графические процессы, манипулировало этноконфес-сиональным составом населения для решения военно-мобилизационных задач. С этой целью империя направляет на свои восточные окраины русских переселенцев, которые осознают себя форпостом России, субъектами колонизации и проводниками идеи о том, что зауральские земли не просто освоены экономически, но и заселены однородным и единоверным с Россией населением [15. C. 63-64]. В-третьих, коренное население Зауралья регулярно находилось в эпицентре имперских административно-управленческих практик, которые эволюционировали от косвенной системы управления к управлению по крестьянскому образцу, что в конечном итоге привело к слиянию и взаимодополнению в имперской политике стратегических задач экономической, политической и социокультурной интеграции народов Сибири и сопредельных регионов в состав национального Российского государства [15. C. 243]. Погружение в тему колонизации сориентировало исследовательский опыт А.В. Ремнёва в направлении проблем «внутреннего империализма» как дискурса и идеологии, при этом были активно задействованы материалы по аграрному освоению Степного края. В своих соображениях А.В. Ремнёв отталкивался от положения, сформулированного им ещё в 2002 г., сообразно с которым «расширение империи на восток не ограничивалось только военно-политической экспансией и административным закреплением новых территорий и народов в империи - это ещё и сложный процесс превращения Сибири в Россию...» [16. C. 102]. Учёный сформулировал важную идею о том, что забота о крестьянах-переселенцах, распространение передовой культуры на окраины, просвещение «инородцев» могли выполнить серьёзную идеологическую задачу: в известной степени примирить народнически настроенную интеллигенцию с имперской политикой, которую она подвергала критике уже в рамках социального дискурса, упрекая власти в недостаточной помощи и неорганизованности землепользования. Но сами русские переселенцы, при такой высокой миссии, возлагаемой на них, мало подходили на роль культуртрегеров [17. C. 5-6]. Выбранный А.В. Ремнёвым исследовательский вектор, предполагавший обращение к дискурсам -властному, общественно-политическому, «инородческому», крестьянскому, казачьему, в известной мере способствовал обоснованию бесплодности и научной бесперспективности историографической традиции, в рамках которой имперские практики на окраинах оценивались в форматах «абсолютного зла» или блага. Дело не только в том, что им были поставлены и отчасти разрешены вопросы, ранее не актуальные или закрытые в российской историографии, о способах и принципах структурирования властью пространства империи, национальной политике на окраинах, использовании и перенесении управленческого опыта с одних окраин на другие и т.д. Важным стало хорошо аргументированное утверждение, позволяющее понять, что практики доминирования и принуждения, имманентно присущие моделям имперской организации пространства, превращали всё население этих территорий в объект государственной колонизации, субалтернов империи. В этой связи в эпицентре исследовательских штудий А.В. Ремнёва, в период с 2007 по 2010 г., оказался широкий круг сложных вопросов, ранее не входивших или «стыдливо» замалчиваемых в историографии: колонизация и «обрусение» азиатских окраин, роль крестьянского переселения в их «слиянии» с Россией, седентеризация кочевников и русский крестьянин как земледельческий «инструктор» и образец оседлого и «цивилизованного» образа жизни, имперские и национальные сценарии крестьянской колонизации второй половины XIX -начала XX в., имперская идеология «внутреннего» империализма и проект «большой русской нации», «культурное бессилие» русского крестьянина-переселенца, низкие социокультурные и хозяйственные адаптивные способности переселенцев, забота об имидже русского крестьянина в глазах инородцев, «объинородничанье» русских в Азиатской России и т.д. Все эти вопросы получили фрагментарную оценку в авторских и совместных (с Н.Г. Суворовой) проектах исследователя, завершившихся уже после смерти историка [18]. Одной из значимых заслуг А.В. Ремнёва, с точки зрения «перезагрузки» историографического прочтения сюжетов аграрной колонизации окраин, в том числе и Степного края, стало внедрение в научный оборот сибиреведения новых методологических понятий: в контексте содержательных аспектов управления регионом - «внутренний империализм», о котором уже упоминалось выше, и «постколониальность», запечатлевшая дискурсивные аспекты рефлексии колонизированных в прошлом народов. В определении А.В. Ремнёва «постколониальность - это не просто после колониализма, это еще и особый способ интерпретации современности, в которой бывший (если даже и проблемный с точки зрения признания его существования) колониализм выполняет важную мобилизующую функцию. "После" не всегда означает "вследствие", а может быть воспринято как "следующее" за чем-то. Префикс пост - не только указание на временную последовательность; он, главным образом, служит обозначением желания переосмыслить и преодолеть ограниченность "великих нарративов" либерализма, марксизма, колониализма и модернизации, способом уйти от универсалистского европоцентризма с его жесткими оппозициями типа "Запад - Восток", "цивилизованный - нецивилизованный" и найти свой язык самоописания и альтернативные "деколонизированные" методологии» [19. C. 171-172]. Очевидно, что использование маркировки «постколониальные исследования», определяемые как совокупность методологически и дисциплинарно гетерогенных, но тематически взаимосвязанных концептуальных дискурсов, осознающих себя в едином контенте критических проектов и программ, направленных на преодоление последствий экономической, политической, но прежде всего культурной и интеллектуальной зависимости «незападного мира» от «западных» образцов и прототипов, создавало перспективы для компромисса российского и казахстанского сегментов историографии аграрной колонизации Степного края, ставило русский и казахский народы в равные условия «покорённых» империей. Особенностью формирующейся историографической ситуации стала общая тенденция к преодолению исследовательского схематизма в оценке аграрной колонизации степных областей во второй половине XIX - начале XX в. Для данного процесса являлось характерным сочетание традиционных и инновационных подходов к осмыслению широкого спектра вопросов причинно-следственного свойства, раскрывающих содержание, логику и реализацию имперских колонизационных сценариев. Так, предметом исследовательского интереса становятся темы изменения политического статуса номадного общества в контексте его интеграции в пространство модернизирующейся империи, формирования и эволюции нормативно-правовой базы переселенческой политики в связи с аграрными мероприятиями в Степном крае [20], разработки принципов административной политики в сфере начального образования «инородцев» [21], реализации практик административного и судебного реформирования в степных областях [22], установления факторов конфликтности старожилов, новосёлов и «инородцев» Азиатской России в условиях принимающего общества [23], осуществления конфессиональной политики в казахской степи [24], оценки роли правительственных и общественных экспертов в аграрной колонизации Степного края [25, 26]. В последнее десятилетие в оценке российского имперского опыта окончательно утвердился концепт «внутренняя колонизация», обсуждаемый за пределами традиционных схем отечественного колонизационного процесса, сложившихся в историографическом дискурсе второй половины XIX - начала XX в., в центре которого располагались практики хозяйственного освоения и административного управления подведомственными государству территориями. В работах А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Кукулина и других исследователей, оформилось определение внутренней колонизации как регулярных практик колониального управления и знания внутри политических границ государства. В основе концепта лежит идея об особом типе отношений между государством и подданными, в границах которого государство воспринимает их как покоренных в ходе завоевания, а к собственной территории - как к захваченной и загадочной, требующей заселения и «окультуривания», направляемых из одного центра [27. C. 13; 28]. Всё это позволяет утверждать, что в условиях российской колонизации реализовывался вариант сложного доминирования, составляющими которого являлись культурная экспансия, гегемония власти, а также ассимиляция в пределах государственных границ [28. C. 18-19]. Симптоматично, что задачи колониального принуждения в такой системе осуществлялись в интересах безопасности империи, а также поиска ресурсов обеспечения её устойчивости. О влиянии постколониальной теории и постколониальных исследований на российскую историографическую традицию аграрной колонизации Степного края во второй половине XIX - начала XX в. красноречиво свидетельствует содержание научно-исследовательских работ и заявленных в них подходов в последние годы. Отличительным признаком исследовательских подходов современных авторов, разрабатывающих тематику аграрной колонизации Степного края, является перемещение акцентов с сюжетных линий колонизационного процесса к дискурсивным его составляющим, что открывает видимые перспективы в поисках ответа на вопрос о механизмах имперского управления в России и на окраинах, экспертах и акторах колонизации. Так, по констатации М.К. Чуркина, в условиях аграрного освоения степных пространств Западной Сибири во второй половине XIX - начале XX в. рельефно отразилось соперничество дискурсов, интеллектуальное поле которых по большому счёту структурировалось как противоборство проектов инкорпорации региона в общеимперский конструкт, где дискурсы - властный и общественный - репрезентировали диаметрально противоположные варианты «присвоения» пространства, ставшего объектом реализации имперских интересов [29. C. 62-64]. По мнению исследователя, стартовый период включения территорий Степного края в значительной мере усилил противостояние в российском обществе областнического варианта инкорпорации новых территорий в имперский контекст (Н.М. Ядринцев, П.М. Головачёв и др.) и проекта «большой русской нации» М.Н. Каткова. В процессе конфронтации дискурсов, в которые неизменно включалась центральная и региональная бюрократия, вырабатывался имперский проект аграрной колонизации степных областей региона, определяя нормативно-правовую систему координат, направленную на вовлечение территорий в канву империи, а также государственную политику, реализуемую в практических мероприятиях властей [29. C. 63]. Автором было установлено, что влияние властной (имперской) составляющей аграрной колонизации окраин, в частности Степного края, во второй половине XIX - начале XX в., существенно амортизировалось и корректировалось общественным мнением, составленным на основании научной экспертизы степных пространств, в результате чего на рубеже XIX-XX вв. окончательно оформились два подхода к оценке возможных вариантов аграрной колонизации региона: прогрессивное и сдержанное, в системе координат которых центральные и региональные власти пытались обнаружить оптимальные пути инкорпорации региона в общеимперский конструкт [30. C. 207]. В парадигме «новой имперской истории» оцениваются содержательные аспекты аграрной колонизации Степного края в работах Б.С. Токмурзаева [31], предметом исследовательских усилий которого стало освоение содержания либерального, консервативного и властного дискурсов по вопросу формирования имперских проектов и практик аграрной колонизации степных областей. В результате автором были реконструированы представления власти и общества о потенциальных возможностях, долгосрочных перспективах и способах включения региона в общеимперское пространство, сделан важный вывод, о том, что в конце 1870-х гг. происходит переопределение имперскими властями главного субъекта колонизации, в качестве которого позиционировалось крестьянство. По справедливому замечанию автора, данный факт не только способствовал активизации переселенческого движения и аграрному освоению региона, но и росту социальной конфликтности в областях, отличавшихся заметной этнической и конфессиональной гетерогенностью. Б.С. Токмурзаев приходит к заключению, сообразно с которым имперские проекты аграрной колонизации Степного края во второй половине XIX -начале ХХ в. стали продуктом совместной деятельности власти и общества. В реальных обстоятельствах колонизационного процесса и в практической деятельности центральной, региональной и местной власти, проекты земледельческого освоения степных областей приобрёли отчётливые признаки концепции «внутреннего империализма», что выразилось в формировании форсированной модели включения территорий Степного края в общеимперское пространство. Таким образом, можно констатировать, что процесс становления современной российской историографической традиции аграрной колонизации Степного края вмещается в несколько этапов, хронология и содержание которых определяются влиянием условий политического, социокультурного и интеллектуального контекстов. Для стартового периода новейшей отечественной историографии, охватившего первую половину 1990-х гг., было характерно сохранение исследовательской инерции и подходов в оценке аграрно-колониза-ционных мероприятий Российской империи в Степном крае. Однако в новых политико-идеологических обстоятельствах, связанных с распадом СССР, обретением бывшими советскими республиками суверенитета, ростом и укреплением национальных иден-тичностей, сложившаяся в советской историографии концепция о добровольном характере присоединения степных областей к России не только потеряла свою актуальность и стала объектом жёсткой критики, но и являлась поводом для эскалации национальных и межгосударственных конфликтов. В собственно научном плане, в начале 1990-х гг., сама возможность проведение масштабных изысканий в сфере аграрного освоения степных территорий оказалась купирована, что в известной степени было предопределено форматом организации исторической науки в СССР, особенно в той её части, которая выполняла идеологические задачи в сфере национального вопроса. Очевидно, что история окраин и национальных меньшинств империи в дореволюционный и советский периоды являлась «подчинённым знанием», которое формировалось и внедрялось российскими учеными, создававшими легитимные интерпретации исторического процесса, и которое становилось фундаментом национальных историй. В условиях государственной независимости тема аграрной колонизации в национальных республиках, в частности Республике Казахстан, стала предметом напряжённой и довольно одиозной публицистической полемики, в которой колонизационные сюжеты репрезентировались в качестве национальной травмы. Реакцией российской историографии вопроса, в сложившихся обстоятельствах, сопровождаемых ситуацией методологического кризиса, стали политкор-ректность и молчание. Второй этап институционализации российской историографии аграрной колонизации Степного края во второй половине XIX - начала XX в. (середина 1990-х гг. - 2016 г.) ознаменован внедрением западных исследовательских концепций в методологический контекст российской исторической науки. Данный процесс проходил в условиях благоприятного политического, социокультурного и научного фона, признаками которого являлись деидеологизации научного знания, использование принципов междис-циплинарности в рефлексии аграрно-колони-зационных процессов в России. Обращение к теориям и практика «новой имперской истории» создали позитивные предпосылки для расширения горизонтов научного познания и выхода за пределы узких границ регионального подхода в исследовании аграрной колонизации окраин, что подтверждается формированием тенденции, в рамках которой происходят переосмысление традиционных, идеологически навязанных советских концепций, примирение и конструктивное взаимодействие российского и казахстанского сегментов историографии.

Ключевые слова

empire, agrarian colonization, discourse, historiographic tradition, империя, аграрная колонизация, дискурс, историографическая традиция

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Абселемов Серикхан АхметовичОмский государственный педагогический университетсоискатель кафедры отечественной историиabselemovserikhan@yandex.ru
Всего: 1

Ссылки

Токмурзаев Б.С. Аграрная колонизация Степного края в имперском проекте и практиках второй половины XIX - начала XX в. : дис.. канд. ист. наук. Омск, 2016. 252 с.
Чуркин М.К., Токмурзаев Б.С. Перспективы аграрного освоения территорий Степного края в колонизационных планах российской власти во второй половине XIX - начале XX вв. // Вестник Томского государственного университета. 2015. № 401. С. 196-207.
Чуркин М.К. Исследовательские практики «новой истории империи» в научной рефлексии аграрной колонизации Степного края Западной Сибири во второй половине XIX - начале XX вв. // Актуальные вопросы истории Сибири. Десятые научные чтения памяти профессора А.П. Бородавкина : материалы Всерос. науч. конф. / под ред. В.А. Скубневского, К.А. Пожарской. Барнаул : Изд-во Алт. ун-та, 2015. С. 62-64.
Эткинд А. Внутренняя колонизация. Имперский опыт России. М. : Новое литературное обозрение, 2016. 448 с.
Там, внутри. Практики внутренней колонизации в культурной истории России : сб. ст. / под ред. А. Эткинда, Д. Уффельманна, И. Куку-лина. М. : Новое литературное обозрение, 2012. 960 с.
Суворова Н.Г. Православные эксперты о степном колонизаторе // Азиатская Россия: люди и структуры империи : сб. науч. тр. Омск : Полиграфический центр «КАН», 2016. С. 427-433.
Скопа В.А. Выдающиеся статистики Степного края последней трети XIX - начала XX в.: роль личностного фактора в проведении статистических обследований и социокультурном изучении региона // Вопросы истории Сибири : сб. науч. ст. / отв. ред. М.К. Чуркин, Т.А. Сабурова, И.И. Кротт. Омск : Изд-во ОмГПУ, 2015. С. 164-170.
Любичанковский С.В. Политика оренбургской администрации по исламизации казахской степи и причины ее изменения в 1860-х гг. // Вопросы истории Сибири : сб. науч. ст. / отв. ред. М.К. Чуркин, Т.А. Сабурова, И.И. Кротт. Омск : Изд-во ОмГПУ, 2015. Вып. 12. С. 112-121.
Васин К.Л. Административные и судебные реформы 60-90-х гг. XIX в. в степных областях Западной Сибири (Акмолинской, Семипалатинской и Семиреченской) : автореф. дис. канд. ист. наук. Омск, 2008. 26 с.
Алишина Г.Н. Старожилы, «инородцы» и новосёлы Азиатской России в конце XIX - начале XX века: факторы конфликтности // Исторические исследования в Сибири: проблемы и перспективы. Новосибирск : Ин-т истории СО РАН, 2010. С. 86-91.
Плахотник Т.Ю. Деятельность администрации Степного края в сфере начального образования казахского населения в конце XIX -начале XX вв. : автореф. дис. канд. ист. наук. Омск, 2007. 25 с.
Сорока Н.Н. Крестьянские переселения и их влияние на экономику казахского кочевого аула Степного края второй половины XIX -начала XX вв. : автореф. дис. канд. ист. наук. Омск, 2009. 26 с.
Ремнёв А.В. Колониальность, постколониальность и «историческая политика» в современном Казахстане // Ab Imperio. 2011. № 1. С. 169-205.
Ремнёв А.В. Сибирь в имперской географии власти XIX - начала XX веков / под общ. ред. Н.Г. Суворовой. Омск : Изд-во Ом. гос. ун-та, 2015. 580 с.
Ремнёв А.В., Суворова Н.Г. Колонизация Азиатской России: имперские и национальные сценарии второй половины XIX - начала XX века. Омск : Издательский дом «Наука», 2013. 248 с.
Ремнёв А.В. Ещё раз о месте Сибири в составе Российской империи // Сибирь на этапе становления индустриального общества в России (XIX - начало ХХ в.). Новосибирск, 2002. С. 96-115.
Сибирь в составе Российской империи / отв. ред. Л.М. Дамешек, А.В. Ремнёв. М. : НЛО, 2007. 368 с.
Ремнёв А.В. Генерал-губернаторская власть в XIX столетии. К проблеме организации регионального управления Российской империи // Вестник Омского отделения Академии гуманитарных наук. 1997. № 2. С. 79-85.
Карих Е.В. Межэтнические отношения казахов и русских на линии южно-сибирской границы // Европейские исследования в Сибири: материалы Всерос. науч. конф. «Американский и сибирский фронтир» 6-8 февраля 2001 г. Томск : Изд-во Том. ун-та, 2001. Вып. 3. С. 21-25.
Чуркин М.К. Взаимоотношения переселенцев и старожилов Западной Сибири в конце XIX - начале XX вв. в природно-географическом, социально-психологическом, этнопсихологическом аспектах : дис.. канд. ист. наук. Омск, 2000. 239 с.
Томилов Н.А. Процессы этнокультурного взаимодействия казахов и русских юга Западной Сибири во второй половине XVIII - начале XX вв. // Степной край: зона взаимодействия русского и казахского народов (XVIII-XX вв.) : междунар. науч. конф., посвящ. 175-летию образования Ом. обл. : тез. докл. и сообщ. / [редкол.: Н.Н. Бревнова, А.И. Казанник, А.В. Ремнев (отв. ред.) и др.]. Омск : [б. и.], 1998. С. 18-20.
Шиловский М.В. Некоторые вопросы взаимоотношений русских и казахов в Степном крае (XVIII - начало XX вв.) // Степной край: зона взаимодействия русского и казахского народов (XVIII-XX вв.) : междунар. науч. конф., посвящ. 175 -летию образования Ом. обл. : тез. докл. и сообщ. / [редкол.: Н.Н. Бревнова, А.И. Казанник, А.В. Ремнев (отв. ред.) и др.]. Омск : [б. и.], 1998. С. 14-17.
Степной край: зона взаимодействия русского и казахского народов (XVIII-XX вв.) : междунар. науч. конф., посвящ. 175-летию образова ния Ом. обл. : тез. докл. и сообщ. / редкол.: Н.Н. Бревнова, А.И. Казанник, А.В. Ремнев (отв. ред.) и др.]. Омск, 1998. 223 с. и др. годы (2001, 2003, 2005, 2007).
Каппелер А. Россия - многонациональная империя. Возникновение. История. Распад. М. : Традиция; Прогресс-традиция, 2000. 344 с.
Беккер С. Россия и концепт империи // Новая имперская история постсоветского пространства : сб. ст. / под ред. И.В. Герасимова, А.П. Каплуновского, М.Б. Могильнер, А.М. Семёнова. Казань : Центр исследования национализма и империи, 2004. С. 67-81.
Козыбаев М.К. Казахстан на рубеже веков: размышления и поиски : в 2 кн. Алматы, 2000. Кн. 1.
Греков Н.В. К вопросу о характере взаимоотношений переселенцев и кочевников-казахов на территории Степного края в начале XX в. // Народонаселенческие процессы в региональной структуре России XVIII-XX вв. : материалы междунар. науч. конф., 19-21 марта 1996 г. / [редкол.: Л.М. Горюшкин (отв. ред.) и др.]. Новосибирск : Б. и., 1996. С. 136-147.
Ерасов Б.С. Социальная культурология : в 2 ч. М. : Аспект-Пресс, 1994. 238 с.
Национальное государство: теория, история, политическая практика // Политические исследования. 1992. № 5-6.
Репина Л.П. Ситуация в современной историографии: общественный запрос и научный ответ // Историческая наука сегодня. Теории, методы, перспективы / под ред. Л.П. Репиной. 2-е изд. М. : Изд-во ЛКИ, 2012.
Кун Т. Структура научных революций. М. : Прогресс, 1977. 300 с.
 Современная российская историография колонизации Степного края во второй половине XIX - начале ХХ вв. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2020. № 452. DOI: 10.17223/15617793/452/13

Современная российская историография колонизации Степного края во второй половине XIX - начале ХХ вв. | Вестн. Том. гос. ун-та. 2020. № 452. DOI: 10.17223/15617793/452/13