Понятие «субъект права»: опыт феноменологического переосмысления | Вестн. Том. гос. ун-та. 2020. № 453. DOI: 10.17223/15617793/453/10

Понятие «субъект права»: опыт феноменологического переосмысления

Ставится задача переосмысления традиционной трактовки понятия «субъект права» с помощью феноменологической методологии. Для ее решения критике подвергаются принципы, используемые для определения понятий в классической юриспруденции. Затем, применяя феноменологическую редукцию, обнаруживается исходное смысловое основание субъекта права - субъективность. Метод дескрипции позволил выявить идентифицирующие характеристики (дескрипторы) субъекта права. Проверка правомерности полученных выводов производится за счет их экстраполяции на исследование понятия «права человека».

The Concept "Subject of Law": An Attempt of a Phenomenological Rethinking.pdf О выборе методологических оснований исследования понятия «субъект права» В последние десятилетия содержание понятия «субъект права» стало предметом многочисленных исследований1. Но как только возникает необходимость установления содержательных и логических реляций между понятием субъекта права с такими сопряженными понятиями, как «лицо», «правовая личность», «правосубъектность», «субъективное право» или «права человека», оно по-прежнему утрачивает определенность и требует введения дополнительных уточняющих признаков. Кроме того, распространена точка зрения, согласно которой существует вполне сформировавшаяся общая теория субъекта права, но широкое применение понятие субъекта права получило только в гражданским праве2. Выявленные противоречия позволяют поставить под сомнение как завершенность исследований понятия субъекта права, так и наличие в достаточной степени разработанной теории субъекта права. Более того, возникают вопросы, касающиеся методологических оснований разрешения данных противоречий: 1. Насколько сложившаяся ситуация с понятием субъекта права типична для правовой науки? 2. Можно ли в исследовании данного понятия ограничиться классическими методологическими средствами? Приступая к ответам на них, следует отметить, что юриспруденцию принято считать одной из немногих социально-гуманитарных наук, для которой необходимость обеспечения логической выверенности и системности используемых понятий не только связана с общенаучными принципами построения ее теории, но и обусловлена специальными требованиями юридической техники. Как подчеркивал Ж.-Л. Бержель, «первый фактор исполняемости права заключается в удобоваримости определений. Право, использующее недостаточно корректные определения, не будет исполнимым в том смысле, что в процессе его применения будут возникать сомнения и споры, порождающие юридическую необеспеченность» [3. C. 342-343]. Система универсальных и общепринятых теоретических конструкций3 (или юридическая догма) образует ядро правовых доктрин, на которые юристы ориентируются в своей практике. Одновременно с этим все большую значимость приобретают правовые теории, ставящие под сомнение содержательную и формальную «незыблемость» правовых понятий и утверждающие невозможность абсолютной регламентации правовой жизни с помощью понятий. Так, в концепции неописательного (перформативного) употребления юридического языка Г.Л.А. Харта доказывается мысль о том, что правовые понятия обладают свойством отменяемости, т.е. «подвержены аннулированию или "отмене" по ряду различных обстоятельств, но сохраняются нетронутыми, если такие обстоятельства не наступили» [5. C. 248]. Это означает, что если не выявлены необходимые и достаточные условия употребления правовых понятий, то правила формальной логики должны быть скорректированы в соответствии с прагматикой юридического языка. Теории, подобные концепции Г.Л.А. Харта4, позволяют выявить антиномии юридического языка, объяснить неустранимость многозначности правовых понятий, а также указывают на необходимость применения неклассических подходов к исследованию содержательно-генетических оснований конституирования понятий. Одним из таких подходов является феноменологическая концепция науки Э. Гуссерля, направленная на исследование сущности научной рациональности и выяснение специфики классической и неклассической наук [11. P. 14]. Созданная им феноменологическая логика была направлена на преодоление кризиса европейской классической науки и создание методологических оснований для развития неклассической науки. При этом, по замыслу Гуссерля, различия между ними не должны исключать общее требование: гарантировать «ясное и достоверное познание в любом возможном и требуемом смысле» [12. C. 26] и обеспечивать получение объективного знания. В частности, предложенный им метод прояснения понятий призван восстановить системность науки за счет строгого следования порядку вещей, а также прояснения и выбраковки расплывчатых понятий, которые смешиваются, не достигая ясности [12. C. 20-21]. На первом этапе «ревизии» научных понятий, как утверждал Э. Гуссерль, следует признать, что они являются чистыми предельными гештальтами, конструирующими объективно-истинный мир науки. Несмотря на то что ее история начинается с изобретения методов решения практических задач, постепенно была утрачена связь между научными понятиями и чувственными полнотами конкретно-созерцаемых гештальтов жизненного мира [13. C. 77]. Зато последовательное применение идеализации, конструирования новых чистых гештальтов, их логическое определение и операциональное языковое использование создали рабочее поле бесконечного и все же замкнутого в себе мира идеальных предметностей науки [13. C. 44]. В частности, как отмечал Э. Гуссерль, создатель модели европейской классической науки Галилей «был весьма далек от мысли, что геометрии как ветви универсального познания сущего (философии) когда-нибудь потребуется и даже станет в корне важно про-блематизировать геометрическую очевидность, поставить вопрос о том, «как» она возникает» [13. C. 47]. Второй этап феноменологического исследования научных понятий предполагает проблематизацию их всеобщности и логической состоятельности. Для этого необходимо восстановить в их содержании то, что было утрачено в результате применения методики объективирующего определения. Как пишет Э. Гуссерль, здесь речь должна идти не о том, что позитивно-научный метод «обманывает нас, а его достижения суть одна лишь видимость, а о том, что эта очевидность сама является проблемой; что объективно-научный метод покоится на никогда прежде не исследованном, глубоко скрытом субъективном основании, философское прояснение которого только и выявляет истинный смысл достижений позитивной науки и, коррелятивно, истинный бытийный смысл объективного мира - и именно как трансцендентально-субъективный смысл» [13. C. 141]. Это означает, что изначальные очевидности жизненного мира предшествуют теоретико-логическим конструкциям науки и образуют ее подлинный фундамент. А объективно-научные методы оказываются производными от непосредственного субъективного опыта, предполагающего многообразие, изменчивость способов данности явлений и придания им значений, а также возможность различных их интерпретаций. Субъект и конститутивная деятельность его сознания предстают в этом контексте как последние источники всех образований познания: на уровне пассивного синтеза формируются интернациональные предметности, а активный синтез отвечает за порождение понятий и категорий. На третьем этапе можно приступить собственно к «восстановлению» содержания научных понятий и сделать то, чем никто всерьез не занимался. То есть «нужно от фундаментальных научных понятий пойти назад к содержаниям "чистого опыта", радикально отложить в сторону все презумпции точной науки, все свойственные ей мыслительные выкладки - т.е. рассмотреть мир так, как если бы этих наук еще не было, именно как жизненный мир, который в жизни при всей своей относительности удерживает единство своего вот-бытия и всегда бывает заранее очерчен в ней в плане значимости» [13. C. 287]. Итак, представленные этапы феноменологического анализа происхождения научных понятий не только доказывают эвристическую значимость методологии Э. Гуссерля для феноменологического переосмысления понятия «субъект права», но и образуют пункты плана решения этой задачи. Понятие «субъект права» в классической юриспруденции: проблематизация исторических и логических оснований Критика исторических и логических оснований трактовки понятия субъекта права в классической юридической науке является, как было показано выше, необходимым этапом феноменологического исследования данного понятия. С этой целью обратимся к таким базовым научным подходам, как принцип историзма и формально-логический метод. Первый из них предполагает выяснение конкретно-исторических условий возникновения понятия субъекта права и уточнение его этимологии. Анализ научной литературы показывает наличие множества гипотез решения этих задач. Так, Н.Л. Дювернуа утверждал, что традиция использования понятия субъекта права возникла еще в римском праве [14. C. 88]. Другой точки зрения придерживался Г. Дернбург, который доказывал, что «права в субъективном смысле существовали в истории гораздо раньше, чем сложился сознательный государственный порядок. Они имели свое основание в личности человека и в том уважении, которого ему удалось добиться по отношению к своему лицу и имуществу» [15. C. 100-101]. Историческая школа права, а затем и позитивизм XIX в. развивали представление о том, что «сначала появляются субъективные права, в первую очередь собственность - прототип субъективного права, хотя и выступающий в виде первичного присвоения; затем появляется объективное право как государственный порядок, защищающий, признающий и гарантирующий субъективные права...» [16. C. 454]. Однако идея исторической пер-вопорядковости правового субъекта противоположна позиции, в соответствии с которой доминирование коллективных ценностей и величие объективного права позволяют определить субъект права как искусственной продукт творчества объективного права [17. C. 574]. Наличие связи исследуемого понятия с институтом частной собственности обнаруживал Г. Кельзен, который утверждал, что понятия «субъект права», «лицо» и «субъективное право» содержательно подогнаны под собственника и являются порождением фактов гражданско-правовых договоров, а не результатом самоопределения индивидов в области права [16. C. 454-455]. Поскольку истоки гражданского права лежат в римском праве, то можно предположить содержательно-логическую связь между понятием субъекта права с понятием лица, широко используемого римскими юристами. В свою очередь, данная позиция не совпадает с выводами исследований древних российских источников права, в которых понятие субъекта права не обнаруживается. Более того, как писал М.Ф. Владимирский-Буданов, «в литературных и законодательных памятниках с древнейших времен встречаются переводные термины: "лице" с греч. прюбопои и "особа" с лат. Persona, но из них первый означает не лицо в нашем смысле, а напротив, отрицание достоинства лица, а именно один из видов рабства. В русских памятниках. лицом называется раб-пленник или вещь...» [18. C. 373]. Такая интерпретация понятия физического лица нашла отражение в древнерусском семейном и вещном праве. Еще одна точка зрения на происхождение понятия субъекта права связана с деятельностью средневековых юрисконсультов [19. C. 53-55], которые объединяли с помощью этого понятия исключающие друг друга понятия физического лица и корпорации. «Конфликт» значений этих понятий был очевиден для римских юристов. Им была чужда мысль о том, что коллегии, являвшиеся наряду с корпорациями прообразами юридического лица (res inanimate, persona ficta), могут рассматриваться как особи, имеющие душу и личную правоспособность. Зато такая «фикция нужна была юрисконсультам XIII в., чтобы найти примирение этой обособленной гражданской личности классического мира со своей действительностью. Такова основа канонического построения личности в праве, вполне отличная от римской практической и их культурной основы для понятия цивильной личности» [20. C. 532]. На версию еще более позднего возникновении понятия субъекта права косвенно указывает В.Е. Чир-кин, который считает, что понятие «юридическое лицо» возникло в немецкой литературе в первой половине XIX в. и тогда же стало использоваться в законодательстве: «Можно полагать, что впервые на уровне кодификации формулировка "юридическое лицо" появилась в Германском гражданском уложении 1896 г.» [21. C. 17]. Итак, отсутствие однозначных свидетельств о происхождении понятия «субъект права» дает основание утверждать, что оно не является «изобретением» позитивного права, отражающим тенденции развития гражданско-правовых отношений. Думается, что источник его происхождения - необходимость идеологического разрешения конфликта, имманентно присущего всем правовым нормам: с одной стороны, нормы должны гарантировать соблюдение прав отдельному человеку, а с другой - форма их предоставления может быть только коллективной, нивелирующей притязания частного лица с помощью вменения обязанностей. Как следствие, идеологический спор между индивидуализмом и коллективизмом предопределил возникновение вопроса о правах субъектов [3. C. 26-27], а также проявился в постоянном изменении содержания понятия субъекта права в контексте развития прав человека. Может возникнуть вопрос: почему в результате селекции понятий была выработана терминологическая конструкция «субъект права», заменившая имеющее глубокие исторические корни понятие «лица»? Думается, что ответ на него состоит в том, что в классической научной картине мира гносеологические позиции принято обозначать понятиями «субъект» и «объект». Поэтому, соблюдая традиции классического научного дискурса, понятие субъекта права изначально инкорпорировано в структуру субъективного права и противопоставляется государственному порядку как объективному праву. Итак, анализ истории формирования понятия субъекта права позволяет определить его в качестве понятия с открытым содержанием и утверждать непродуктивность применения к его исследованию ранее заявленного формально-логического метода. Многозначность понятий субъекта права5, аберрации и эквивокации, возникающая в результате его использования за пределами гражданского права6, а также неустранимость его отождествлений с понятиями правосубъектности, правоспособности, правовой личности, правового статуса, лица и т.д. 7 доказывают его отменяемость. Способность порождения ризомной логической среды приводит к тому, что любые попытки определить понятие субъекта права средствами формальной логики приводят лишь к созданию новых понятий, которые в результате их использования утрачивают связь с исходным понятием. Поэтому следует признать справедливым вывод Н.В. Андрианова о том, что «субъект права. не является операционально-замкнутой системой, поскольку операционально связан и с системой норм, и с системой правоотношений, и с системой нормотворчества, и с системой правопонимания (-ий), и, разумеется, с культурно-историческим контекстом» [25. C. 369]. Горизонты понятия «субъект права» в феноменологии права Проверка применения таких классических методов научного познания, как принцип историзма и формально-логический подход к исследованию понятия субъекта права показала их ограниченность. Однако было бы необоснованным преувеличением считать вслед за Г. Еллинеком и Г.Ф. Шершеневи-чем, что это понятие является настолько абстрактным, что наполнение его изначально «пустого» содержания зависит от объективного права8. Для выхода из проблемной познавательной ситуации необходимо восстановить утраченные смысловые измерения понятия субъекта права. Прежде всего следует воспользоваться феноменологической редукцией и отказаться от того, чтобы считать данное понятие «изобретением» классического позитивного права9. Затем следует признать, что его содержание является темпоральным, т.е. обусловленным движением мыслей участников правовых отношений и фактическими констатациями тех или иных положений дел. Доказательства этих утверждений содержатся в наследии А. Райнаха и Н.Н. Алексеева, а также немногих других представителей феноменологии права. Так, Адольф Райнах обращается к понятию субъекта права в работе «Априорные основания гражданского права»10 в контексте исследования обещания как априори договорных отношений. Как отмечал А. Райнах, реализация обещания предполагает наличие правовых субъектов11, которые вместе и одновременно должны осознать, что возникшая между ними связь позволяет одному из них что-то требовать, а другому вменяется обязательство нечто выполнять. Осознание этой связи и ее последствий является основной характеристикой субъекта права, которая детализируется А. Райнахом с помощью дополнительных параметров. Во-первых, специфика субъекта обязательства и субъекта требования определяется различиями отношений к содержанию обещания: «В то время как обязательства по своей сущности могут относиться лишь к собственному действию - независимо от того, наличествуют ли они абсолютно или относительно, - применительно к правам мы должны различать два случая. Относительные права могут относиться лишь к чужому действию, абсолютные же, напротив, лишь к своему собственному» [27. C. 167]. Во-вторых, субъекту права должно быть присуще осознание значимости (ценности) собственных обязательств или требований, которая проявляется в нравственном обосновании права на развитие собственной личности и требовании помощи. Это предполагает то, что «существование образа действий определенного лица, каковое составляет содержание обязательства этого лица, наделено нравственной правотой само по себе или вследствие правоты других, связанных с ним положений дел» [27. C. 168]. В-третьих, субъект права является деятельностным Я, так как «любое обязательство заключается в будущем действии [Verhalten] его носителя, безразлично, заключается ли это действие в деянии, недеянии или претерпевании» [27. C. 165]. Конечной же целью действий субъекта права является адресат обязательства, т.е. обладатель соответствующего требования. К феноменологическому прояснению сущности деятельностного субъекта права А. Райнах обращался неоднократно. В результате им была представлена дескрипция последовательности констируирования правового деятеля. «Источником энергии» деятель-ностного Я12 следует считать спонтанные акты, производные от внутренних деяний субъекта. Они проявляют себя сразу же, как только субъект обращается к какой-либо вещи в акте интенциональности, который затем преобразуется в формирование намерения. Будучи «точечным переживанием», данный акт стремится перейти в более определенное состояние - обладание намерением. А на основе намерения совершается последний внутренний акт - принятие какого-то решения. Как подчеркивает А. Райнах, перечисленные акты могут реализоваться как чисто внутренние деяния, т.е. без изъявления вовне. Но социальные акты, к которым относится обещание, нуждаются в том, чтобы им вняли, поэтому они направлены на другое лицо и имеют целью закрепиться в его душе [27. C. 176]. Дальнейшее развитие концепции деятельностно-го Я приводит А. Райнаха к выводу от том, что в отличие от нравственного субъекта, для которого обязательства и требования имеют безусловный характер, субъект права обладает определенной свободой, так как для него они возникают и исчезают благодаря спонтанным социальным актам. На этот аспект априорной теории права обращал внимание Х. Ко-нрад-Мартиус, который утверждал, что А. Райнах впервые дал феноменологическое пояснение странным, на первый взгляд, следствиям, которые вытекают из акта общения. Так, «обещая кому-то сделать что-нибудь, я отказываюсь в определенном отношении и определенном смысле от личной свободы. ... Я персонально предоставляю себя этому лицу в этом определенном отношении и определенном смысле» [29. C. 26]. Однако это самоограничение и есть чистая свобода, так как «на это способно только лицо как таковое, ибо только оно по отношению к самому себе располагает свободой трансцендировать самого себя!» [29. C. 26]. Кроме того, благодаря присущей правовому субъекту свободной трансцендентной субъективности он обладает юридической силой производить, изменять обязательства и требования, а «право на отказ с несомненной ясностью дает нам пример права на собственный образ действий, относящихся к праву» [27. C. 231]. Мысль А. Райнаха о том, что самоопределение правового субъекта обладает модусом свободы, находит развитие в феноменологии права Н.Н. Алексеева. Но в отличие от Райнаха, для которого свобода имманентна возможности «интеллектуально усматривать логические последствия сделанного обещания, достигая тем самым познания некоторых априорных истин, обнаруживающих логическую необходимость вытекающих из обещания последствий» [2. C. 69], Н.Н. Алексеев дополняет ее экзистенциальным измерением. В частности, он выделяет две ипостаси субъекта права: быть правовым деятелем и быть признанной и охраняемой государством ценностью. Как правовой деятель он демонстрирует осмысленное поведение, основанное на способности единолично устанавливать, реализовы-вать, переживать и осуществлять связь между правомочиями и правообязанностями [2. C. 85-86]. Однако будучи одновременно правовой ценностью, субъект права не может быть носителем обязанностей, так как это «...скорее означает нечто противоположное: "быть средством для выполнения некоторой цели", "исполнять некоторое заданное назначение", "служить какой-то ценности"» [2. C. 86]. Думается, синергия этих в некоторых случаях разнонаправленных ипостасей субъекта права достигается свободным образом в таких актах трансцендентной субъективности, как самосознание и само- 13 определение13. В соответствии с рассуждениями А. Райнаха и Н.Н. Алексеева можно сделать вывод о том, что любое логически выверенное определение понятия субъекта права будет недостаточным и умножающим сущности. Все это дает основание предположить, что исследуемое понятие является не фактическим, а конститутивным, производным от возможных актов осмысления предметностей права. Кроме того в ходе анализа предложенных феноменологических концепций обнаружилась необходимость соотнесения понятия субъекта права с понятием субъективности, включающей в себя данности правового субъекта в качестве аспектов его деятельности. Разумеется, речь не идет о подмене понятия субъекта понятием субъективности, а о восстановлении подлинного смысла первого понятия с помощью второго. Для подтверждения того, что такой подход возможен и необходим, обратимся к феноменологии Э. Гуссерля. Тематика субъективности в феноменологии Э. Гуссерля как основание дескрипции субъекта права Необходимо обратить внимание на то, что в трудах Э. Гуссерля практически не используется понятие субъекта. Это объясняется тем, что данное понятие, а также связанные с ним понятия человека, личности, индивида и т.д. входят в словари объективных и позитивных наук, в которых эти понятия трактуются как предметности с коннотациями бытийной значимости и естественного опыта. С позиции феноменологии важно прояснение значений не только в словесном, но и эйдическом мышлении. Поэтому в результате применения феноменологической редукции к понятию человека «возникает переход от эмпирии к царству чистых возможностей как высшему принципиальному единству чистой идеи одушевленного, телесно-духовного существа вообще» [30. C. 120]. Эта чистая идея «существа» обозначается Гуссерлем как Я, которое уже не является тем человеком, который «обнаруживает себя благодаря естественному опыту своей собственной данности в качестве человека, как и не есть тот человек, который при абстрактном ограничении чистым составом внутреннего, чисто психологического опыта своей собственной данности обнаруживает свой собственный чистый mens sive animus sive intellectus, или душу, выделенную и постигнутую в себе» [31. C. 39-40]. В отличие от «классического» субъекта феноменологическое Я представляет собой единство сложного и постоянно изменяющегося многообразия проявлений самого себя. Это и есть определяющая причина необходимости введения понятия субъективности в тематическую область Я. Субъективность понимается Э. Гуссерлем как форма жизни сознания, благодаря которой «получает свой смысл и свою бытийную значимость весь мир и я сам как объект, как сущий в мире человек» [32. C. 349]. Она является первичным источником смыслов, заполняющих «зияющую пропасть» (Э. Гуссерль) между сознанием и реальностью. Хабитуальные особенности сознания, мыслительные акты и образованные ими процессы, т.е. все то, что определяет субъективность, должны быть осмыслены как данности Я, а затем спроецированы на субъекта. Если субъективность обусловливает бытийную значимость субъекта, то должны существовать формы, в которых обнаруживается эта зависимость. Каковы эти формы? С целью поиска ответа на этот вопрос обратимся к описаниям субъективности, содержащимся в работах Э. Гуссерля. Первый атрибут субъективности - это готовность к принятию ответственной позиции, которую следует считать результатом признания первопорядковости Я. В этом случае субъективность формируется с помощью таких актов, как самопознание, самооценка, практическое самоопределение в смысле требовательности к себе и своему самосовершенствованию [30. C. 123]. Подчеркнем, что утверждение Э. Гуссерлем первопорядковости Я не означает отказ от мира, а позиционируется как условие снятия отчуждения Я, конституирования осмысленного и человекосообраз-ного мира14. Вторая форма субъективности предстает как преодоление негаций15. При этом первый тип негаций возникает в опыте наличного бытия Я и представлен различиями между Я и предметным миром, включающим в себя Другого или Других. Действительно, последние всегда находятся «Там», а первопорядко-вое Я - «Здесь». Пространственная и ментальная граница между ними непреодолима, поэтому возможность интеграции Я с опытом сознания сообщества либо неочевидна, либо происходит за счет вытеснения одной из конкурирующих сторон. Как следствие, Я свойственно руководствоваться критическими соображениями относительно единичных и всеобщих установок собственного сознания. Второй тип нега-ций образован различными проявлениями негативных самоопределений Я, предполагающих исключение своей отрицательности. Как утверждал Э. Гуссерль, в этом случае субъективность предстает как «способность "останавливать" воздействие своих пассивных побуждений (определяя сознательно свои устремления) и предпосылки, и принимать волевое решение только на основе получившегося в результате знания о положении вещей, о возможностях, вообще могущих быть реализованными в мире, и об их соотносительной ценности» [30. C. 123]. Такое двойное отрицание не только не ограничивает позитивную продуктивность субъективности, но, наоборот, определяет возможность совершать свободные, независимые от собственной ничтожности действия. Третья форма субъективности - это результат разумного стремления преодолеть негации и последующего наполнения субъективности позитивно расцениваемым содержанием ценностей и норм [30. C. 124]. Не останавливаясь на вопросе о конституиро-вании этого содержания16, согласимся с мнением Э. Гуссерля о том, что именно свободное замещение негаций признанием ценностей и норм приводит к тому, что субъект начинает жить «в борьбе за "наполненную ценностями", защищенную от обесценивания, падения ценностей, разочарования, возрастающую в своем ценностном содержании жизнь, за жизнь, которая может обеспечить согласованное и явное общее удовлетворение» [30. C. 124]. Однако в процессе свободных размышлений возможен переход к решению более сложных задач: как сделать исходный мотив «ценности личностного бытия» очевидным и понятным, как обеспечить внешнее признание достижения целевых ценностей? Это стремление к ясности и является источником норм. Как писал Э. Гуссерль, «своеобразие разумного стремления понимается как стремление придать личностной жизни форму понятности в отношении тех или иных ее позиций в суждениях, оценках или практике, и, в соответствии с ней, форму законности или разумности» [30. C. 125]. Поскольку субъективности как характеристике субъекта права присуща сущностная связь с нормами, необходимо уточнить содержание понятия нормативности. Э. Гуссерль обращается к нему в «Логических исследованиях» в связи с исследованием «первого методологического принципа» - принципа очевидности или «переживания» истины. В частности, он писал: «Переживание совпадения между мысленно полагаемым и (самим) присутствующим, которое в нем подразумевается, между (актуальным) смыслом высказывания и (самим данным) положением дел есть очевидность, а идея этого совпадения есть истина» [35. C. 168]. В этом статусе принцип очевидности противопоставляется всему произвольному или случайному и приобретает нормативный смысл, производный от идей разума и порядка. Кроме того, по мнению Гуссерля, любая норма - это определенный вид ценностного положения. Поэтому она является основанием для одобрения стремления к очевидности и признания осмысленной деятельности, а также условием отрицания и дистанцирования от любой бессмыслицы. Итак, способность субъекта мыслить нормативным образом интегрирована в его переживание истины и стремление к осмысленному существованию. Однако возможна ли абсолютная нормативность? С одной стороны, положительный ответ на этот вопрос содержится в выделении Гуссерлем группы сопряженных норм в особое положение, которое может быть названо фундаментальной нормой. В качестве примеров такой нормы он указывает на «категорический императив в группе нормативных положений, составляющих этику Канта; таков же принцип «возможно большего счастья большего числа людей» [35. C. 55]. Но одновременно с этим Гуссерль уточняет, что абсолютна только идея нормирования (долженствования), в то время как норму отличает меняющееся содержание. Это объясняется тем, что она, будучи регулятивным принципом, конфигурирует и уравновешивает значимость так-бытие мира и для-себя-самого-бытие Я. Как предмет она может быть определена в качестве полюса тождественности, который «всегда осознается вместе с некоторым предварительно подразумеваемым (vorgemeinten) и подлежащим осуществлению смыслом; в каждом моменте сознания предмет есть индекс, с присущей ему в соответствии с его смыслом ноэтической ин-тенциональностью, которая, если возникает о ней вопрос, может быть эксплицирована» [31. C. 64]. Другими словами, субъективность как нормативность подразумевает определенность и всеобщность. Однако вследствие постоянного трансцендирования субъективности неизбежны «сдвиги» ее смыслового горизонта. Итак, предложенное феноменологическое исследование субъективности как интегративной характеристики Я позволяет существенно расширить границы традиционной трактовки понятия субъекта права. Не претендуя на формально-логическую дефиницию, можно утверждать, что субъект права - это интегра-тивная дескрипция потенциальных и актуальных данностей правосознания. А имеющие место в юриспруденции отождествления или подмены понятий «субъект права», «лицо», «правовая личность», «правосубъектность» объясняются тем, что все они являются дескрипторами правосознания, установление различий между которыми возможно с помощью феноменологической методологии. Представленные выше характеристики субъективности соответствуют этим дескрипторам. В частности, к ним можно отнести следующие идентифицирующие позиции субъекта права: - «быть деятелем»; - «быть ценностью»; - «быть первоисточником конституирования смыслов»; - «готовность к принятию ответственной позиции»; - «способность снятия негаций, изначально присущих правосознанию»; - «способность позитивно расценивать содержание ценностей и норм»; - «способность мыслить нормативным образом». Права человека как актуальная субъективность и форма бытия субъекта права Как справедливо отмечал Э. Вольф, право является промежуточным регионом, который не принадлежит ни естественно-наивной, ни чисто трансцендентальной сфере опыта. Поэтому «всяческий правовой опыт человека, находящегося в правовой установке, сомнителен, а абстрактное, действительное вне времени право вовлечено в текучую социальную действительность соразмерно ее задачам, оно "зависает" (verzeitet)» [36. C. 193]. Из этого утверждения следует, что любое феноменологическое исследование правового образования, в том числе дескрипция понятия субъекта права, не может считаться завершенным без того, чтобы «превратиться в бытийствующее (Daseiende), или, как обычно говорят, "осуществиться"» [36. C. 193]. Поэтому следующим шагом должна стать проверка выводов, полученных в результате исследования понятия субъекта права за счет их соотнесения с явлениями правовой жизни. Однако обращение к ее эмпирическим формам может привести к вытеснению представлений о субъективированных данностях правового субъекта. Для преодоления этой опасности необходимо найти такое правовое образование, смыслы которого в познавательном аспекте были бы подобны дескрипторам субъекта права, а в прикладном аспекте обладали бы относительной независимостью от объективного права. Всем этим условиям отвечает такое понятие и правовое явление, как права человека. Приведем несколько аргументов в доказательство этого утверждения. Во-первых, наличие содержательно-генетической связи между понятиями «субъект права» и «права человека» доказывается тем, что права человека имманентны темпоральным процессам правосознания и включены в конституирование правового субъекта. Как следствие, понимание и возможность реализации права человека в полной мере коррелируются с признаваемым набором дескрипторов субъекта права. Во-вторых, как справедливо утверждает Р. Бернас-кони, великие исторические формулировки прав человека возникли в экстремальных условиях конфликта или надвигающегося конфликта [37. P. 228]. Действительно, они часто оказываются достаточными для заключения «перемирия»; так, будучи результатом трансцендирования к предельным преставлениям о правовом субъекте, выполняют функцию общего места в политических и правовых спорах между конфликтующими сторонами. В-третьих, сложно найти другое такое правовое образование, которое бы не вызывало столько скепсиса и обоснованной критики, как права человека. Негативное отношение к ним обусловлено тем, что в политическом дискурсе правам человека зачастую приписываются признаки, которые не соответствуют актуальным дескрипторам субъекта права. Например, принято считать, что права человека универсальны, поскольку их бенефициаром является любой человек. Права человека фундаментальны, поэтому они защищают базовые способности, интересы и потребности человека. А так как права человека укоренены в универсальном содержании морали, они приоритетны, т.е. не могут быть отменены нормами позитивного права [38. C. 23-24]. Предметом подобных деклараций является не субъект права с его субъективными данностями, а либо какой-то конкретный человек, либо абстрактный нравственный человек. Не удивительно, что столь неочевидные представления о правах человека вступают в противоречие с фактами правовой жизни и порождают множество вопросов. Р. Бернаскони предлагает некоторые из них: «Если права человека универсальны, то почему Соединенные Штаты настаивают на том, что они обнаружили их, требуют неоспариваемого владения, а также привилегированного их понимания? Если эти права являются неотъемлемыми и неотчуждаемыми, то почему так часто они сопровождаются массовыми исключениями из правил [37. P. 228]? К этим вопросам можно добавить еще и вопросы о том, насколько права человека являются тотально необходимыми для народов, правовая культура которых не приемлет западноевропейские правовые ценности? Почему национальные и международное законодательства защищают права граждан, а не людей вообще? Наличие этих вопросов доказывает, что в настоящее время права человека зачастую реализуются в искаженном виде, провоцируя девальвацию заложенных в них данностей субъекта права. Для выхода из сложившейся ситуации Р. Бернаскони, вслед за Х. Арендт, Ю. Кристевой и Дж. Агамбеном, предлагает пересмотреть дискурс о правах человека. Думается, что такое решение не соответствует остроте проблем реализации прав человека. Поскольку «ниже поверхности юридических заявлений и судебных решений лежит, тем не менее, умственная деятельность, составляющая правовой опыт» [11. P. 11], то и основания смысловых и фактических противоречий прав человека следует искать в области сознания правового субъекта. Поэтому наиболее продуктивной представляется точка зрения Р. Алекси, который считает, что права человека являются лишь соображениями, которые могут быть вытеснены другими соображениями [39. P. 57]. Причем процесс конституирования прав человека является рекурсивным, т.е. возвращающимся к исходным ее данностям субъекта права. Подчеркнем, что данная точка зрения не совпадает с обоснованием этих прав в реформаторских теориях XVII и XVIII вв., которые строи

Ключевые слова

Э. Гуссерль, А. Райнах, феноменология права, субъект права, субъективность, права человека, Husserl, Reinach, phenomenology of law, subject of law, subjectivity, human rights

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Пантыкина Марина ИвановнаТольяттинский государственный университетд-р филос. наук, заместитель директора по учебно-методической работе Гуманитарно-педагогического институтаpantikina@tltsu.ru
Всего: 1

Ссылки

Архипов С.И. Субъект права: теоретическое исследование. СПб. : Юридические центр Пресс, 2004. 469 с.
Алексеев Н.Н. Основы философии права. СПб. : Лань, 1999. 251 с.
Бержель Ж.-Л. Общая теория права. М. : Nota bene, 2000. 576 с.
Тарасов Н.Н. Юридическая наука: границы и проблемы самоопределения (методологические эскизы) // Российский ежегодник теории права № 2. СПб. : Издательский дом СПбГУ, 2011. С. 627-663.
Харт Г.Л.А. Приписывание ответственности и прав // Юриспруденция в поисках идентичности : сб. ст., переводов. Самара : СаГА, 2010. С. 242-270.
Раз Дж. Возможна ли теория права? // Российский ежегодник теории права. 2009. № 2. СПб. : Издательский дом СПбГУ, 2011. С. 158-185.
Бикс Б. Правовая теория: типы и цели // Юриспруденция в поисках идентичности : сб. ст., переводов, рефератов. Самара : Самар. гуманит. акад., 2010. С. 186-198.
Шауэр Ф., Спелман Б.А. Калибровка юридических суждений // Актуальные проблемы экономики и права. 2017. Т. 11, № 3. С. 208-226.
Endicott T.A.O. Herbert Hart and the Semantic Sting // Legal Theory. 1998. Vol. 4, No 9. P. 283-300. DOI: https://doi.org/10.1017/S1352325 200001038 Published online: 16 February 2009
Marmor A. Interpretation and Legal Theory. Oxford; Portland : Hart Publishing, 2005. 179 p.
Schiff D. Phenomenology and Jurisprudence // Liverpool Law Review. A Journal of Contemporary Legal and Social Policy Issues. 1982. Vol. IV. P. 5-18.
Гуссерль Э. Логические исследования. Т. II. Ч. 1: Исследования по феноменологии и теории познания. М. : Академический проект, 2011. 565 с.
Гуссерль Э. Кризис европейских наук и трансцендентальная философия. Введение в феноменологическую философию. СПб. : Фонд Университет; Владимир Даль, 2004. 398 с.
Дювернуа Н.Л. Из курса лекций по гражданскому праву: Введение и часть общая (учение о лицах). СПб. : Типо-лит. А.Е. Ландау, 1895. 550 с.
Дернбург Г. Пандекты. Т. 1: Общая часть. М. : Изд-во Унив. тип., 1906. 481 с.
Кельзен Г. Чистое учение о праве: Введение в проблематику науки о праве // Российский ежегодник теории права. 2011. № 4. СПб. : Университетский издательский консорциум, 2012. С. 418-498.
Шершеневич Г.Ф. Общая теория права. М. : Издание Бр. Башмаковых, 1910. 839 с.
Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов н/Д. : Феникс, 1995. 640 с.
Иоффе О.С. Избранные труды по гражданскому праву: Из истории цивилистической мысли. Гражданское правоотношение. Критика теории «хозяйственного права». М. : Статут, 2000. 777 с.
Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. Т. 1: Введение и часть общая. Вып. 2. Лица. Вещи. СПб. : Тип. М.М. Стасюлевича, 1902. 446 с.
Чиркин В.Е. Юридическое лицо публичного права // Журнал российского права. 2005. № 5. С. 16-26.
Чиркин В.Е. Юридическое лицо публичного права. М. : Норма, 2007. 352 с.
Алексеев С.С. Проблемы теории права : курс лекций : в 2 т. Т. 1: Основные вопросы общей теории социалистического права. Свердловск : Свердл. юрид. ин-т, 1972. 396 с.
Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Т. 1: Общая часть. СПб. : Тип. М.М. Стасюлевича, 1911. 793 с.
Андрианов Н.В. Правосубъектность: резоны и ризомы // Российский ежегодник теории права. 2008. № 1. СПб. : ООО «Университетский издательский консорциум», 2009. С. 357-371.
Еллинек Г. Общее учение о государстве. СПб. : Юридический центр-Пресс, 2004. 752 с.
Райнах А. Априорные основания гражданского права // Райнах А. Собрание сочинений. М. : Дом интеллектуальной книги, 2001. С. 153-326.
Baltzer-Jaray K. Phenomenological Jurisprudence: A Reinterpretation of Adolf Reinach's Jarhrbuch Essay // Phenomenology for the Twenty-First Century. Palgrave Macmillan, London, 2016. P. 117-137.
Конрад-Мартиус Х. Введение // Собрания сочинений. М. : Дом интеллектуальной книги, 2001. С. 9-42.
Гуссерль Э. Статьи об обновлении // Вопросы философии. 1997. № 4. С. 109-135.
Гуссерль Э. Картезианские медитации. М. : Академический проект, 2010. 229 с.
Гуссерль Э. Парижские доклады // Гуссерль Э. Избранные работы. М. : Издательский дом «Территория будущего», 2005. С. 341-376.
Пантыкина М.И. Условия позитивности правосознания в контексте феноменологии Э. Гуссерля // Вопросы философии. 2018. № 1. С. 66-77.
Пантыкина М.И. Аксиология нормы // Общетеоретический и отраслевой аспекты норм права. М. : Юрлитинформ, 2018. С. 29-65.
Гуссерль Э. Логические исследования. Т. I: Пролегомены к чистой логике. М. : Академический Проект, 2011. 253 с.
Вольф Э. Право и мир (замечания по поводу одноименного сочинения Герхарта Гуссерля) // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2015. № 3. С. 189-206.
Bernasconi R. Toward a Phenomenology of Human Right // Political Phenomenology. Contributions To Phenomenology. Publishing Switzerland, 2016. P. 227-239.
Алекси Р. Существование прав человека // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2011. № 4. С. 21-32.
Alexy P. A Theory of Constitutional Rights. Oxford University Press, 2010. 462 р.
Абашидзе А. А., Солнцев А.М. Новое поколение прав человека: соматические права // Московский журнал международного права. 2009. № 1 (73). С. 69-81.
Крусс В.И. Личностные («соматические») права человека в конституционном и философско-правовом измерении: к постановке проблемы // Государство и право. 2000. № 10. С. 43-50.
Лаврик М.А. К теории соматических прав человека // Сибирский юридический вестник. 2005. № 3. С. 16-26.
Агамбен Дж. Homo sacer. Суверенная власть и голая жизнь. М. : Европа, 2011. 256 с.
Бушмакина О.Н. Онтологический статус проблемы прав человека // Вестник Удмуртского университета. Сер. Философия. Психология. Педагогика. 2015. Т. 25, вып. 2. С. 5-14.
Соловьев Э.Ю. От обязанности к призванию // Одиссей. Человек в истории. 1990. М. : Наука, 1990. С. 48-55.
Коссио К. Интуиция, мышление и знание в сфере права // Российский ежегодник теории права. 2009. № 2. СПб. : Изд. дом СПбГУ, 2011. С. 407-428.
 Понятие «субъект права»: опыт феноменологического переосмысления | Вестн. Том. гос. ун-та. 2020. № 453. DOI: 10.17223/15617793/453/10

Понятие «субъект права»: опыт феноменологического переосмысления | Вестн. Том. гос. ун-та. 2020. № 453. DOI: 10.17223/15617793/453/10