Языческое и христианское в стихотворении В.М. Шукшина «Это было давно…» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2011. № 348.

Языческое и христианское в стихотворении В.М. Шукшина «Это было давно…»

На материале неизученного стихотворного текста Василия Шукшина рассматривается традиционно-фольклорная поэтика его произведений. Установлено, что в структуре произведения наблюдается пересечение языческой и христианской символики, зачастую один и тот же эпизод или деталь поданы автором в двойном плане: такая семантическая конструкция обогащает поэтику Шукшина. Высказывается предположение о присутствии в стихотворении Шукшина элементов магически-религиозного текста как результата синкретизма книжно-церковных и народно-бытовых архаических представлений.

Pagan and CHRISTIAN In RHYME of Vasiliy Shukshin «It was for a long time…».pdf Стихотворные тексты Василия Макаровича Шук-шина, как и все прозаическое наследие художника, все-гда вызывали повышенный интерес читателей, знато-ков жизни и творчества писателя, однако по негласно-му мнению специалистов, эта весьма небольшая частьего литературного архива все же занимала определеннопериферийное положение; если невысокие оценки это-го рода текстам и не выносились публично, то они, поменьшей мере, подразумевались. Между тем назрела,видимо, необходимость в критическом пересмотре ус-тоявшихся положений и выработке нового взгляда наэтот вопрос. Этот пересмотр можно начать с анализамалоизвестного стихотворного произведения, условноназванного по первой строке «Это было давно…»:Это было давно,колоколило небо,Бог, потревоженный,в тучах носился.Землю, как грудь,распинали конем.Стон и ревпо долинам катился.Мы торопились.Тугие ветры рвали нам губы.Мы улыбались,мы улыбались...Несли мы, несли топор,не леску.Голова ты моя,чердак славянский,С богатырских плечпокатилась в анютины глазки.Заслонила мне светрубаха красная.Тихо перевернулся мир.Топчут тело мое чужие кони,Плачет русская матьперед Иисусом сладчайшим...Други милые, нечем кричать,- Я испил до концасвою смертную чашу.Сотвори невозможное,дерзкое чудо!Воскреси меня тоже,праведный боже,Я приду поклонитьсятвоей красоте.А потом тебя уничтожу.Но стоишь ты,злаченая, в звонах зеленых,Сила моя, веселая сила.Я хочу, чтобы умная русская матьСнова меня под сердцем носила[1. C. 513].Текст стихотворения имеет не менее четырех пе-чатно зафиксированных вариантов: впервые оно былонапечатано в составе статьи М. Кочнева «Зеркало Пи-кета» (1989), помещено в составе книги воспоминанийо Шукшине «...Далеко раздвигался горизонт» (1995),далее с изменениями воспроизведено в 1998 г. в книге«С высоты шукшинского Пикета»; наконец, свод вари-антов и свою версию текста стихотворения дает редак-тор новейшего Собрания сочинений (2009), которыйвпервые был ознакомлен с вариантом, предоставлен-ным Л.Н. Федосеевой (к сожалению, не сообщается, скакого рода источником мы имеем здесь дело: руписьюсамого Шушина или еще одним - пусть и наиболееавторитетным - вариантом; дело в том, что, как и мно-гие стихотворные тексты Шукшина, эти произведениязаписывались «на слух» во время выступлений самогоавтора или так же устно воспроизводились самойЛ.Н. Федосеевой по неким неизвестным источникам).Вариантность текста приобретает такие формы, чтонередко в составе одного стихотворения творческиобъединены несколько разных произведений, причемнужно подчеркнуть не механистичность такого совме-щения, а именно «переработку», создание некоторой«композиционности», которая, по тем или иным при-чинам или воле публикаторов, представляется им обос-нованной и художественно оправданной. Все это сви-детельствует о весьма подвижных, живых и близких кфольклорным принципах и приёмах обращения с ав-торским шукшинским поэтическим текстом.Для мифосимволики стихотворения релевантныэлементы умирания - воскресения, причем предиката-ми здесь является не только очевидная христианскаямодель, но и архаические планы: фольклорная стихиярусского (шире - славянского) языческого мира с еебылинными сюжетами о поверженном богатыре и оче-видными параллелями к весенне-летнему календарно-му обряду. При этом соединение в творческом созна-нии писателя нескольких семантических пластов соз-даёт своеобразный эффект палимпсеста: дальнейшиенаслоения, затрудняющие понимание стихотворения,обогащают художественный смысл произведения, приэтом не разрушая его целостности.Так, например, образ Бога имеет как минимум не-сколько вариантов прочтения. Это, с одной стороны,ветхозаветный Саваоф («Господь воинств Израиле-вых», или «Господь воинств Ангельских»), для значе-ния которого актуальны элементы «всемогущества»,«воинственности», повелительности силами небесногои земного миров. С другой стороны, это, возможно, иПерун - верховный бог в древнерусской языческоймифологии, покровитель князя и его дружины, богвойны, который связан с громом и молнией. Послепринятия христианства на Руси некоторые элементыобраза Перуна были перенесены на образ Ильи Проро-ка (Ильи Громовника). Среди орудий Перуна особовыделяются меч или сабля, ритуальные топорики-секиры, палицы. Когда Перун мечет камни и стрелы наземлю, возникает гроза.«Потревоженный» Бог в стихотворении Шукшинасвязан со стихийными природными силами, приведен-ными в движение сверхъестественным существом, кото-рое в некотором смысле выступает как герой-помощникволшебных сказок: не случайно, думается, в руках у то-ропящихся всадников оказывается атрибут Перуна -топор. Вместе с тем топор оппозиционно противопос-тавляется евангельской символике - третьему элементутеургической картины мира у Шукшина. Имя Иисуса(Исуса в варианте стихотворения) непосредственно на-звано в тексте. Но противоборство языческого стихий-но-неуправляемого («в тучах носился» - хаотического инепредсказуемого, сулящего, скорее, гибель, кару, чемнадежду) и ветхозаветно-воинственного подкрепленовесьма красноречивой эмблематичностью: топор и лескапримут позицию противопоставления убийственногоатрибута насилия и евангельской эмблемы, которая про-читывается как «сеть - христианское вероучение» в со-ставе более крупного символа рыбной ловли (рыбы каксимвола Христа).Наконец, очевидным претекстом для образа «но-сившегося» Бога является Ветхий Завет: «Земля жебыла безвидна и пуста, и тьма над бездною, и дух бо-жий носился над водою» (Бытие 1 : 2).Взаимонаслоение, взаимопроникновение мотивовхристианских и языческих (архаических) может бытьобнаружено и при комментировании эпизода отруба-ния головы: для высокой христианской традиции этотсюжет неминуемо указывает на Евангельский рассказоб усекновении главы Иоанна Предтечи, однако культсвятого наложился на Руси на раннюю обрядностьИвана Купалы. Для фольклорной традиции Иоанн Кре-ститель приобрел солярные черты; у восточных славянон соединился с культом летнего бога Купалы, а деньего рождения стал народным праздником с большимколичеством унаследованных обрядов, связанных сосменой сезонов. Купальская обрядность, хорошо изу-ченная отечественной фольклористикой, дает ключ кинтерпретации яркого образа отрубленной головы, по-катившейся в анютины глазки.Латинское название этого растения - Viola tricolor,а народное название фиалки трёхцветной - Иван-да-Марья. В христианской культуре анютины глазки ино-гда связывают со Святой Троицей; средневековые хри-стиане видели в цветке всевидящее око, а в треугольни-ке (образуемом в центре цветка) - три лица св. Троицы,берущие свое начало из всевидящего ока - Бога Отца.Согласно Вяч.Вс. Иванову и В.Н. Топорову, образ это-го цветка отсылает к трансформационной мифологемео борьбе Громовержца (Перуна) со змеей [2. C. 217-243], что вновь возвращает нас к выявленной генетиче-ской связи текста Шукшина с языческой культурноймоделью. По заключению исследователей, «Иван иМарья не только являются главными героями основно-го ритуала годового цикла славян, но и выступают вряде трансформаций, относящихся к различным пред-метным сферам, что подчеркивает архетипическуюважность этих персонажей в мифологической картинемира» [3]. Связь языческих и христианских представ-лений соприкасается во временной локализации: деньусекновения главы Иоанна Предтечи 29 августа(11 сентября) в некоторой степени «атрибутирует» хро-нотопический континуум шукшинского стихотворногосюжета.Солярные представления частично декодируют иобраз всадника в красной рубахе: в русских народныхсказках основными временными рубежами являютсярассвет, восход солнца и наступление ночи, эти рубежисвязываются с образами трех всадников (белого, крас-ного и черного), соответственно красный - начало дня,восход солнца.Солнечная символика - как своеобразная метони-мия самой казни - находима в сценарии неснятогофильма «Степан Разин» («Я пришел дать вам во-лю…»): «Странник, который отправляется на богомо-лье в Соловки, получает от Степана Разина тяжелыймешок в подарок монастырю:- Помолись и за меня.Проходит время, и странник переступает, наконец-то, порог монастыря:- Вот, пришел помолиться за себя и за Степана Ти-мофеевича Разина. И дар от него принес.- Какой дар? Его самого уже нет в живых. Казнен.- Долго же я шел! - поразится странник и полезет вмешок за Степановым подношением, которое высокоподнимает над головой. Огромный золотой поднос,переливаясь и слепя глаза, превратится в солнце» [4.C. 213]. Этот эпизод, в некотором смысле, символизи-рует акт мистического воскресения Разина, «претворе-ния» его в вечный символ жизненного и неистребимогоначала, что напрямую соотносится с соответствующиммотивом шукшинского стихотворения.В продолжение мифологических сопоставлений об-раза анютиных глазок укажем еще на ряд немаловаж-ных параллелей, непосредственно объединяющих, ка-залось бы, разностоящие и даже кажущиеся на первыйвзгляд эклектичными элементы шукшинского стихо-творения. А.Н. Афанасьев описал явление и функцио-нальность так называемого «Перунова цвета», соотно-симого по ряду признаков с традиционным иваном-да-марьей купальской обрядности [5. C. 699]. Этот цветокявляется ключом к затаенным сокровищам солнечногосвета («золота»). Важно и то, что, призывая Перунапролить на землю дождь, славяне молили божестводаровать им удачу в рыбной ловле, что еще раз косвен-но подтверждает прочтение «леска» если не взамен, тов параллель «ласка». После принятия христианстваустойчивость этого моления переадресовано апостолуПетру, который был рыбаком. Важно и то, что дарова-ние удачи в рыбной ловле сопровождалось целым мас-сивом хорошо сохранившихся и зафиксированных за-клятий и заговоров, в которых прямо упоминается сеть;при этом образность рыболовной снасти, волшебногоцветка, являющегося «ключом» к изобилию, находитсяв одной и той же мифосюжетной плоскости. А.Н. Афа-насьев отмечает: «Цвет-трава в руках Богородицы -нечистой силы» [5. C. 700-701].Далее: Перунов цвет получает дополнительныесмысловые наполнения: по весне этот чудесный цветокстановится «низводителем слёз» - плакун-травой. Эторастение, по Афанасьеву, зарождается «на обидящемместе» [5. C. 701], т.е. там, где проливалась кровь. Всеэти элементы архаического мифа могут быть использо-ваны для реконструкции замысла стихотворения Шук-шина: помимо явной «кровавой» интенции (определен-но соотносимой с «кровным законом» [6. C. 109-167]шукшинского Разина), тут имеет значение и преодоле-ние «слезоточивой» традиции непрочитываемым внеэтого контекста двойным повторением «Мы улыба-лись, мы улыбались...», т.е. не поддавались «чарам»волшебного растения, шли против преград, преодоле-вая стихии и самих себя.А.Н. Афанасьев приводит стих из Голубиной книги,который относит происхождение плакун-травы ко вре-мени распятия Христа:Мать Пречистая БогородицаПо Исусу Христу сильно плакала,По своему сыну по возлюбленном,Ронила слезы пречистьеНа матушку на сырую землю...[5. C. 701].(Ср.: «Плачет русская мать перед Иисусом слад-чайшим» Шукшина).Чудесные растения-помощники, имеющие общуюкупальскую основу, необходимы для обнаруженияспрятанных кладов, среди которых первенствующееположение занимают знаменитые «разинские клады».Согласно народным поверьям, сам Разин, не принятыйземлёй из-за своих грехов, день и ночь стережёт своибогатства, готовясь к новому своему «пришествию» вмир живых: «русское предание связывает пробуж-дение Стеньки Разина с кончиной мира и беспощад-ным, кровавым побоищем, какое ожидается при этомвсемирном событии...» [5. C. 723]. (Ср.: «Воскреси ме-ня тоже, праведный Боже, Я приду поклониться твоейкрасоте, А потом тебя уничтожу» - так может говоритьсам атаман, заранее зная о своей предначертаннойбеспощадной участи).Может показаться довольно рискованной гипотезаоб обрядовой сущности некоторых элементов шукшин-ского текста; между тем, некоторые отдельные наблю-дения на другом материале позволяют по меньшей ме-ре допустить такое предположение [7; 8. C. 61-66]. Во-первых, в стихотворении прямо показан элемент струк-туры заговорного текста - молитвенное вступление(молитва матери). Во-вторых, некоторые элементы тек-ста можно интерпретировать как описание путешест-вия в иной, потусторонний мир (движение в неведомойцели, преодоление как природных, так и сверхестест-венных преград). Затем - пребывание героя в неживомсостоянии и переход его (или хотя бы попытка) вовновь живое (мотив мертвой и живой воды в широкомпонимании). Самый главный элемент - заклинание(пожелание) - текст явственно ненарративного харак-тера, появление субъекта как актора (в виде падежныхформ местоимения первого лица): «я испил... я приду...я хочу...» - в стихотворении Шукшина, тогда как пер-вая часть текста маркирована последовательным «мы»(«мы торопились...», «мы улыбались...», «несли мы...»).Заклинательная часть заговора нередко бывает основа-на на так называемом «двучленном параллелизме»,следуя формуле «как - так»: если герой принес некие«жертвы» или перенес определённые потери, то теперьон просит (заклинает) так же «возвратить» ему частьфункций. В нашем случае эта формула может бытьреализована конструкцией «Я испил до конца своючашу. → Сотвори невозможное, дерзкое чудо!».Шукшин (через свою мать Марию Сергеевну) былзнаком с заговорной традицией и практикой, о чемсвидетельствуют его заметки из «Выдуманных расска-зов», в частности запись «Письмо» (без вербализациизаговорного обряда) [1. C. 202-203]. Таким образом, нелишено некоторых оснований предположение о при-сутствии в стихотворении Шукшина элементов маги-ческо-религиозного текста как результата синкретизмакнижно-церковных и народно-бытовых архаическихпредставлений.Как справедливо установлено исследователями,«фольклоризм Шукшина связан в первую очередь срасширением проблемы национального характера инациональной судьбы, с попытками ответить на глав-ные вопросы бытия… » [9. C. 143].зрения господствовавшего культурного представлениятого времени), Шукшин - как художник с ярко выра-женной «парадоксальностью» логического мировиде-ния - именно в неразвившейся в нечто законченноеформе «стихотворения» (при всей условности отнесе-ния текста «Это было давно...» к исключительно лири-ческому роду литературы) проявил в некотором роде«авангардистские» принципы организации текстовогоматериала. Эти принципы, в своей основе имеющие,видимо, внимательное изучение (или, по меньшей ме-ре, «припоминание») творческого наследия русскогоавангарда 10-20-х гг. ХХ в. (с последними «магикана-ми» русского авангарда Шукшин встречался в конце60-х гг. благодаря знакомству с К.С. Мельниковым), атакже большому интересу кинематографической средытех лет к наследию художников-авангардистов, нало-жились в творчестве писателя на глубокое знание имнародно-поэтического творчества. Это соединение(родственное тому открытию глубинных мифологиче-ских пластов народного искусства, сделанного теми жерусскими авангардистами десятилетиями ранее) былоподдержано общей атмосферой «возвращения» неиз-вестного ранее, недоступного искусства начала века, атакже оживлением культурного, социального и поли-тического диалога «оттепельного» и постоттепельногопериодов (как в интеллектуальных кругах «неомодер-нистов», так и первых выступлениях «неославянофи-лов», причем Шукшин был одинаково принят в обеихэтих формирующихся группах).«Случай» Шукшина - почти классический образец«выхода» из низовых форм существования культуры(естественно, «низовые» здесь вовсе не понимаются воценочном смысле, а лишь в системе устоявшейся ие-рархичной описательности социокультурной модели).Приобщение к классическим художественным дости-жениям «высокой» культуры стало для Шукшина обре-тением «нового богатства» без отрицания уже имею-щегося фольклорно-мифологического «багажа». «Пе-реплавка» (а иногда и «сшибка») таких пластов дала втворчестве писателя образцы «обнажения» и «срезов»,когда в целом обнаруживаются элементы более глу-бинного, архаического или, наоборот, современногоуровней, а смешение не приводит к хаосу, но подчёр-кивает богатство и значимость.Это влечёт «диалогичность» структуры шукшин-ского стихотворения, приводит к выстраиванию отно-шений между элементами, частями и структурами, чтодля Шукшина, проповедовавшего именно открытодиалогические принципы поэтики, чрезвычайно важнои ценно. Живая, функционирующая «культурная па-мять», актуализирующаяся при таком диалоге, приво-дит к оживлению тех элементов и систем, которые са-ми по себе уже не являются актуальными и релевант-ными в данной культурной эпохе, но, включенные вобщую ткань литературного текста, приобретают ди-намические и творческие черты, что и демонстрируетобращение к казалось бы «периферийному» текстустихотворения В.М. Шукшина.

Ключевые слова

Шукшин, поэтика, традиция, фольклор, русская литература, Shukshin, poetics, tradition, folklore, Russian literature

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Глушаков Павел СергеевичЛатвийский университет (г. Рига, Латвия)PhD, кандидат филологических наук, научный сотрудник отделения русистики и славистикиglushakovp@mail.ru
Всего: 1

Ссылки

Шукшин В.М. Собр. соч.: В 8 т. Барнаул: Барнаул, 2009. Т. 7. 320 с.
Иванов В.В., Топоров В.Н. Исследования в области славянских древностей. М.: Наука, 1974. 246 с.
Березович Е.Л. Две семантические реконструкции: 1. Иван-да-Марья: к интерпретации образов северорусского дожинального обряда; 2. Вороного коня в поле не видать. URL: http://www.ruthenia.ru/folklore/berezovich6.htm
Пономарева Т. Потаенная любовь Шукшина. М.: Алгоритм, 2001. 320 с.
Славянская мифология. М.; СПб.: Эксмо, 2008. 1087 с.
Черносвитов Е. Кровный закон // Черносвитов Е. Пройти по краю: Василий Шукшин... М.: Современник, 1989. С. 109-167.
Бобровская И.В. Агиографическая традиция в творчестве В.М. Шукшина: Автореф. дис. … канд. филол. наук. Барнаул: АГУ, 2004.
Глушаков П.С. О некоторых «суеверных мотивах» в творчестве Василия Шукшина // Шукшинские чтения. Феномен Шукшина в литературе и искусстве второй половины ХХ века. Барнаул: АГУ, 2004. С. 61-66.
Плохотнюк Т.Г. Шукшин и фольклор // Творчество В.М. Шукшина: энциклопедический словарь-справочник. Барнул, 2006. Т. 2. С. 143-147.
 Языческое и христианское в стихотворении В.М. Шукшина «Это было давно…» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2011. № 348.

Языческое и христианское в стихотворении В.М. Шукшина «Это было давно…» | Вестн. Том. гос. ун-та. 2011. № 348.

Полнотекстовая версия