«Под отечественным небом странствую с мирною душою»: образ Украины в русских травелогах начала XIX в. (В.В. Измайлов, П.И. Шаликов, А.И. Левшин) | Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4).

«Под отечественным небом странствую с мирною душою»: образ Украины в русских травелогах начала XIX в. (В.В. Измайлов, П.И. Шаликов, А.И. Левшин)

Статья посвящена культурно-историческим и художественным доминантам в российской рецепции Украины начала XIX в. Материалом анализа являются литературные путешествия В.В. Измайлова («Путешествие в полуденную Россию», 1800-1802), П.И. Шаликова («Путешествие в Малороссию», 1803) и А.И. Левшина («Письма из Малороссии», 1816). Образ Украины в их травелогах объединил в себе природно-географический, этнографический и исторический компоненты: роскошную природу, идиллический, еще полумладенческий народ с древним, но обветшавшим прошлый и мысль о прогрессе под эгидой Российской империи. Этот образ оказал глубочайшее влияние на восприятие Малороссии имперской публикой и выступил ориентиром для самоидентификации ассимилированных украинцев александровской эпохи.

Wanderings with a peaceful soul under the native sky": The image of Ukraine in Russian travelogues of the early 19th ce.pdf В начале ХГХ в. вышли в свет три произведения, в основу которых легли описания путешествий на Украину. Фактически в 1800-1810-е гг. таких травелогов было больше, однако одни оказались опубликованы значительно позднее («Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда» (1810) и «Путешествие в Киев» (1817) И.М. Долгорукого [1, 2]), другие включали украинские впечатления в небольшом объеме («Досуги крымского судьи, или Второе путешествие в Таври -ду» (1803) П.И. Сумарокова [3]; «Путешествие. в Киев ипо другим российским городам» (1804) митрополита Платона [4]; «Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию» (1810) Д.Н. Бантыш-Каменского [5]; «Записки русского путешественника» (1823) А.Г. Глаголева [6]). Решающее влияние на формирование образа современной Малороссии в имперской словесности оказали тем самым литературные путешествия В.В. Измайлова, П.И. Шаликова и более поздние записки A.И. Левшина. «Путешествие в полуденную Россию в 1799 году» B.В. Измайлова было издано в 1800-1802 гг. [7], в 1805 г. появилось второе издание, претерпевшее некоторые изменения вследствие авторской переработки (ем. анализ двух редакций и реконструкцию творческой истории «Путешествия» [8]). Почти одновременно П.И. Шаликов опубликовал «Путешествие в Малороссию» (1803) [9] и «Другое путешествие в Малороссию» (1804) [10], первоначально печатавшиеся отдельными фрагментами в его журнале «Аглая». «Письма из Малороссии» А.И. Левшина, подведшие своеобразный итог этой традиции, были изданы в Харькове в 1816 г. [11]. Столь большая популярность Украины среди путешественников обусловливалась комплексом культурно-исторических причин. Завершившиеся екатерининские реформы превратили Малороссию из экзотической полувоенной окраины в интегрированную часть страны, нуждавшуюся, дабы быть полноценно включенной в имперскую культуру, в освоении и описании. Высочайший образец подобного путешествия показал инспекторский вояж Екатерины II по южным провинциям в 1787 г. Финальной точкой его маршрута являлись Но-вороссия и Крым, заменившие в культурно-политическом сознании конца XVIII в. Грецию. Образ Украины - «новой Греции» и «славянской Авзонии», заявленный еще И.Г. Гердером, также не был чужд имперской идеологии, достаточно вспомнить об инициаторе «греческого проекта» малороссе А.А. Безбородко, напомнившем, опираясь на «Синопсис», о роли Киева в преемственности между Византией и Москвой [12, 13]. Слившись с проектом новороссийским, греческий проект выступил аллюзионной основой «Энеиды» И.П. Котляревского и позднее отозвался в разысканиях В.В. Капниста о «гипербореянах» и черноморской привязке странствий Одиссея [14, 15]. Сравнениями Украины с Грецией были богаты и путешествия: «Что была Аркадия, по описанию поэтов, в Греции, - замечал, например, П.И. Шаликов, - то или почтито Полтава в Украйне...» (цит. по изд.: [16. C. 549]). Наконец, растущий интерес к национальной истории сделал Малороссию воплощением древности, пространством летописно-фольклорных исторических памятников. Дополнительный импульс тому придали разделы Речи Посполитой 1792 и 1795 гг., поставившие вопрос об исторической легитимности имперских приобретений (Правобережная Украина) как прежней части Киевской Руси. Эта ис-торико-политическая установка отозвалась уже в первых малороссийских фрагментах В.В. Измайлова, где упоминалось и древнее прошлое, и отторжение части киевских земель соседями: «Я ступил ногою на ту землю, которая была театром великих происшествий в истории нашей, добычею соседних держав и отечеством самых миро-любивыхлюдей» [7. Ч. 1. С. 51-52]. Еще одну, более общую причину популярности малороссийских путешествий, типологически связанную с культурой Просвещения, выделил А.П. Толочко. Он указал на воспитательно-образовательную роль «южных» европейских туров (Италия, Греция), обязательных для молодого аристократа и называвшихся в английской традиции «the Grand Tour». В эпоху революций и войн рубежа XVIII-XIX вв. часть этого культурного пространства стала неудобной для посещения, что подвигло искать те или иные аналоги античного мира. Для русской культуры «своей Античностью» явилась Киевская Русь, территориально связанная с Украиной. На Швдень рос1яни подорожують так, як британщ подорожували б до 1тали. «Путешествие в Малороссию» е свого роду аналогом анг-лшського Великого континентального туру. Не даремно Малороая постае 3i сторшок записок як «росшська 1тал1я», топос, який виявить-ся не пльки надзвичайно продуктивним, але й напрочуд живучим в литератур! XIX ст. Ця аналопя ще до по1здки встановлюе «горизонт очшувань»: вирушаючи на швдень, мандавник розраховуе знайти витоки власно! icTopii', яка колись давно точилася на тих землях, але вщдавна вже полишила швденний край i перемютилася на niBHi4, по-лишивши по co6i ильки живописи! ру!ни серед мальовничого пейзажу... [17. C. 280]3. Открытием ее для широкой имперской публики стали путешествия В.В. Измайлова, П.И. Шаликова и А.И. Левшина, соединившие облик современной Малороссии с контекстом древней истории. Все они принадлежали традиции сентиментализма с его уходом от классицистической прямолинейности, культом природы и чувств. Вместе с тем жанровые2 установки авторов существенно различались. «Путешествие в полуденную Россию» В.В. Измайлова (в его окончательной редакции) и «Письма из Малороссии» А.И. Левшина принадлежали к просветительскому варианту сентиментального путешествия, два «Путешествия» П.И. Шаликова были доведенным до абсолюта образцом путешествия чувств и впечатлений. Отсюда и содержательные отличия. В.В. Измайлов и А.И. Левшин посвятили большую часть внимания описанию региона, сопровождавшемуся пейзажно-топографическим, этнографическим и историческим комментарием. Совсем по-иному расставлял приоритеты П.И. Шаликов, в путешествии которого исторический компонент - за исключением нескольких эпизодов - фактически отсутствовал. Так, дважды возникал образ Петра I: первый раз в связи с проездом по местам Полтавского сражения, второй раз во время пребывания в окрестностях Новороссийска и созерцания крепости на берегу Днепра, возведенной по приказу императора в период войны с Портой. Воспоминание об «обожаемой» монархине Екатерине Великой было связано с остановкой путешественника в Екатеринин-даре и служит, главным образом, источником сердечных излияний автора по поводу величия и добродетели императрицы («Ах! имя Екатерины, столь драгоценное везде и всякому, могли ли не трогать здесь и облагодетельствованных ею!.. Я также тронут был до глубины души моей...» [16. C. 564]). Кроме того, упоминался граф П.А. Румянцев, хотя и здесь автор ограничился констатацией счастливого бытия Малороссии в годы его правления. Современность также была передана крайне условно, что автор и не пытался скрыть, провозглашая в самом начале: «В сем путешествии нет ни статистических, ни географических описаний: одни впечатления путешественника описаны в нем.» [16. C. 516]. Природно-человеческий мир Малороссии служил лишь фоном, декорацией для проявления чувств. Это, в свою очередь, увеличивало условность при подаче материала, не случайно большую часть текста путешествия занимали «мечтания», эмоциональные излияния, пространные размышления. Подобное освещение предмета вызвало ироническую реакцию у журнальных критиков. Так, например, П.И. Макаров осуждал автора «Путешествия в Малороссию» за пренебрежение к действительному облику описываемого и замечал, что «всякая картина требует теней» [19]4. Не менее иронически об отсутствии реального содержания высказался В.А. Жуковский: «Я читал, повторяю, путешествие г. Шаликова с удовольствием и взял перо не с тем, чтобы написать на него критику, а желая единственно сказать, что я... читал его» [21. C. 11]. Сосредоточенность только на эмоциях, по мнению критика, делала вторичным породивший их источник; чтобы написать такое путешествие, можно было никуда не выезжать: «Иной, прочитав эту статью, скажет самому себе: поеду в Малороссию; там такие прекрасные вечера! Ах! если б скорее пришло лето! Но я скажу ему на ухо: не езди в Малороссию для одних летних прекрасных вечеров; они и здесь, в Москве, прекрасны» [21. C. 11-12]. Тем не менее уникальный в своем роде травелог П.И. Шаликова не случайно был связан с Украиной. Для массовой имперской публики, знакомой с Малороссией в основном по историко-мифологическим источникам, этот край вполне допускал условное описание, лишь придававшее большую эмоциональную убедительность полусказочному пространству. Подобная абстрактность хорошо согласовалась и с канонами сентиментального путешествия. Так, В.В. Измайлов первый вариант своего травелога, изданный в 1800 г., строил по синкретичной жанровой модели с равновеликостью лично-эмоционального и просветительского начал и только в варианте 1805 г. удалил «фрагменты назойливо сентиментального характера, ряд цитат и отсылок, ассоциаций с поиском Путешественником личного счастья наполнение мелкими деталями, ка-сающимисяжизни повествователя» [22. С. 17]. В целом, однако, «Путешествие» В.В. Измайлова и «Письма» А.И. Левшина включали несколько аспектов: описание современного состояния Малороссии, экскурс в историю, отражение мыслей и чувств по поводу увиденного и услышанного. Это проявлялось уже в названиях глав, которые давались по пространственному принципу («Серпухов», «Сумы», «Слобода Баромля», «Киев» и пр. у В.В. Измайлова; «Полтава», «Решетиловка», «Хорол», «Переяславль» у А. И. Левшина), в то время как у П.И. Шаликова они в основном отражали эмоциональные состояния или те события внешней жизни, которые каким-либо образом их вызвали («Рассуждение», «Сладкие воспоминания», «Неприятность», «Встреча» и т.д.). Травелоги В.В. Измайлова и А.И. Левшина содержали подробную информацию о состоянии малороссийских городов и деревень с описаниями улиц, архитектуры, замечаниями о жителях, их нравах и занятиях. Помимо храмов, монастырей путешественники проявляли интерес к заводам, мастерским, учебным заведениям и другим свидетельствам экономической или культурной жизни. Особую ценность для них имели места, связанные с теми или иными историческими событиями древнего или имперского прошлого Украины, а также культурные памятники. В совокупности эти тексты позволяли читателю увидеть Малороссию с разных сторон, отличаясь вместе с тем содержательной близостью, объясняемой рядом причин. Во-первых, при различии маршрутов путешествия подробному описанию подвергались, в сущности, одни и те же топосы. Это было связано с уже сложившимся в имперской культурной практике горизонтом ожидания, определяемым исторической парадигмой. К числу важнейших относились места, получившие подробное описание в древнерусских летописях, географические пункты, связанные с крупнейшими историческими событиями имперского периода (в первую очередь это Полтава), а также средоточия христианских святынь (Софийский собор, Киево-Печерская лавра, Успенский собор и пр.). Они, соответственно, определяли три тематических пласта повествования: древняя история - средоточия имперской славы - предметы религиозного паломничества. Вторая причина содержательной близости травелогов - презумпция единства Украины и России. Как справедливо констатировал A.И. Миллер, «отношение к малороссам как части русского народа сохранялось как официальная позиция властей и как убеждение большинства образованных русских в течение всего XIX века», не требуя «объяснений и доказательств» [23. С. 38]. Это определяло основной ракурс репрезентации, в рамках которого Украина мыслилась прародиной Российского государства, а Киев становился «матерью городов русских». Между двумя культурно-историческими простран-ствами устанавливалась нерасторжимая генетическая связь: Вот колыбель отечества нашего! - начинал свои письма А.И. Левшин. - Вот земля, которая была поприщем громких подвигов древних предков наших! Вот страна, в которой Россия приняла вид благоустроенной державы, озарилась лучами христианства, прославилась мужеством сынов своих, осветилась зарею просвещения и начала быстрый полет свой. [11. C. 1]. В схожем духе открывал малороссийскую часть травелога B.В. Измайлов, соединяя древнее прошлое Киевской Руси и идиллическое состояние современной Малороссии: Я ступил ногою на ту землю, которая была театром великих происшествий в истории нашей . Сей прекрасный климат, сия прекрасная земля, сей народ, ее населяющий, достойны были покоиться под тенью вечного мира, которым они наслаждаются, наконец, под Российской державою [7. Ч. 1. C. 51-52]. Для жанра путешествия, в принципе, характерна определенная драматизация вхождения в чужое пространство. При этом путнику, покидающему родные земли, как правило, сложно преодолеть не столько внешние границы, сколько рубежи культурно-психологические, ведь он оставляет родное и понятное ему позади, а впереди лежит неизведанное и, возможно, враждебное. У путешествующих в Малороссию подобных опасений не возникало принципиально. В сознании рассказчиков Россия и Украина представлялись чрезвычайно близкими - вплоть до полного отождествления, уничтожавшего границу между «своим» и «чужим»: «Под отечественным небом странствую с мирною душою» - с этими словами отправлялся в достаточно долгое и утомительное украинско-крымское путешествие В.В. Измайлов [7. Ч. 1. C. 5]; «Грустно, очень грустно! Но я еду не за моря, не на целые годы.» - подумал я и ободрился» - так утешал себя рассказчик П.И. Шаликова, воспринимая малороссийский вояж не более как каникулы в отдаленном поместье [16. C. 518]. Отдельные топосы также с легкостью приобретали статус русских, например, у А.И. Левшина: «Нигде, может быть, в России нет так много жидов, как в Киеве» (курсив наш. - В.К., Т.В.) [11. C. 185]. Чувство узнаваемости и близости не оставляло путешественников почти никогда, позволяя ощущать себя на Украине как в родном доме, подобно шали-ковскому путешественнику, слушавшему хор певчих в сельской церкви и представлявшему, будто он очутился «у Никиты Мученика в Москве» [16. C. 537]. Более того, повествователь сам родом из Малороссии, где прошли его детство и юность: Милая, бесценная Малороссия! под твоим кротким, ясным небом питалась душа моя и сердце первыми сладостями любви и дружбы; с твоим благодетельным воздухом вливалась в грудь мою чувствительность и страсти ; твоя прекрасная природа воспламенила воображение мое, научила любить Природу [16. C. 526]. Презумпция единства определяла «этнографический» компонент травелогов, вполне укладывавшийся в каноны «народа поющего и пляшущего». Фоном его выступало природно-ландшафтное окружение, рисовавшееся эстетически прекрасным, гармоничным, существующим в полном согласии с человеком, ее созерцание вызывало у повествователя либо умилительные, либо возвышенные ощущения. «Украина, по справедливому замечанию М.И. Назаренко, объявляется воплощением южной роскоши и неги, в честь чего и зовется если не Италией России, то Аркадией» [24. С. 161]. Наиболее зримо идеализация малороссийской природы проявила себя у П.И. Шаликова, который во всех случаях «делает сравнения только в ее пользу и тщательно избегает чего-либо принижающего» [25. С. 93]. В его изображении она воплощает собой образец идиллического пейзажа, мало изменяющегося в разных главах: .здесь, в счастливой Малороссии вам кажется, что апрель снес для вас с собою все небесные наслаждения: воздух, птички, зелень, ручейки, цветочки - все нечаянно, вдруг пленит чувства ваши; радуетесь, восхищаетесь, не думаете ни о чем, кроме наслаждения, и хотите вечно жить в тенистом, смиренном хуторе подле Киева [16. C. 528]. Характеристики других путешественников были гораздо разнообразнее и позволяли ознакомиться не только с общим обликом украинской природы, но и с ее топографическими вариантами (различие Черниговской и Полтавской губерний у А.И. Левшина [11. С. 143148, 192-206]), однако и в них доминировала мысль о гармоничности, естественности, определявшая, в представлениях эпохи Просвещения, образ жизни и нрав народа. Последовательнее всего ее выразил А.И. Левшин: .изобилие в прекрасных картинах природы, щедрость земли и счастливый климат Малороссии делают жителей здешних веселыми и склонными к забавам. Сими свойствами они бы могли назвать себя счастливыми, ежели бы большая часть их была попечительнее и пользовалась Творцом дарованными сокровищами. Благорас-творенный воздух и плодородные земли давали бы жителям здешним право называться любимыми детьми природы, ежели бы она многих из них не лишила нужнейшей к благосостоянию человека добродетели - трудолюбия, а чрез то - и средств быть богатыми [11. С. 69-70]. Для имперских путешественников черты «естественности», по сути, заменяли этнографическую составляющую, предлагая видеть украинцев лишь как более простой и близкий к природе вариант русских. «Оставим различные состояния людей, - писал тот же А.И. Лев-шин, - забудем отличия, производящие между ими неравенство, обратимся к человеку вообще. Согласимся с Руссо в том, что он одинаков во всех обществах и что, следовательно, большего уважения нашего заслуживают многочисленнейшие из них (т.е. крестьяне. - В.К., Т.В.)» [11. С. 65]. Левшинское описание национального характера сводилось к набору нравственных характеристик, присущих крестьянству, с которым и отождествляется современный, но все же патриархальный облик Малороссии. Среди этих черт - «благоговение к религии», «любовь к отчизне и славе предков своих», желание сражаться «за веру и государя», «честность», «семейственное согласие», «целомудрие» и др. Особую статью составляли проявления естественности: «чувствуя любовь, малороссияне не скрывают ее и не томятся», их примета - «веселость и склонность к забавам», однако другая сторона баловней природы - недостаток трудолюбия, суеверия и предрассудки ив том числе - дикарское недоверие к «москалям» [11. С. 65-77]. В путешествиях В.В. Измайлова и П.И. Шаликова отрицательные черты национального характера вообще не замечались, результатом чего становилась откровенная идеализация: «Малороссияне любят отечество и его славу . Взаимная любовь производит в их домашнем хозяйстве лучшую гармонию и порядок . Женщины добры, смирны и чадолюбивы. Законы супружества соблюдаются свято . Вкус малороссиян есть вкус изящного » [7. Ч. 1. С. 85-90]. Возвышению образа Украины способствовала специфика повествования, построенного на чередовании описательных и лирико-медитативных элементов: едва ли не каждый эпизод сопровождался эмоциональным излиянием или поэтическим размышлением, часто в стихотворной форме. Так, П.И. Шаликов обильно прослаивал прозаический текст цитатами из французской и русской поэзии (Ф. Кино (Кинольт), Ж. Делиля, Н.М. Карамзина и др.), включал в него свои стихи - песни, эпитафии, элегии и мадригалы. А.И. Левшин регулярно цитировал Горация и Виргилия, Г.Р. Державина и М.М. Хераскова. Еще одним источником идеализации выступал набор устойчивых сюжетов и образов сентиментального путешествия (см. о нем [26, 27, 28, 29, 30]). Это ситуация расставания с родными краями и связанный с ним мотив грусти о близких и друзьях, открывающий травелог и время от времени возникающий в связи с какими-либо происшествиями. Родственность Малороссии снимала остроту переживаний, однако не отменяла их полностью: «Ничего нет тяжелее слова прости, когда надобно сказать его любезным сердцу нашему.» [16. С. 517]. Мотиву расставания противопоставлено ожидание свежих впечатлений, в первую очередь знакомств. В малороссийских травелогах они, как правило, попадали в разряд приятных: неожиданные встречи с друзьями (П*, А* у П.И. Шаликова, К-ев у А.И. Левшина) и просто чем-либо примечательными людьми, общение со многими из которых вызывало умиление. Это мог быть старый воин, в прошлом честно служивший своему отечеству, ныне - инвалид, живущий воспоминаниями о прошлых победах. Образ солдата, прошедшего несколько кампаний в немецкой земле и Нидерландах, появлялся на страницах «Писем русского путешественника» Н.М. Карамзина, этот персонаж мы находим, например, у А.И. Левшина: «Сегодня поутру видел я древнего козака Малороссийского; сего дня поутру говорил я с почтенным 96-летним воином. Величественная его осанка и умное лицо суть остатки силы и молодости, во дни которой сражался он; а слова его - отголосок пламенной любви к отечеству» [11. С. 30]. Устойчивый тип сентиментального травелога - благотворитель, замечательный в своем бескорыстии и стремлении помочь людям. Его мы встречаем, в частности, у П.И. Шаликова - доктор, безденежно помогающий бедным в главе «Редкое бескорыстие». Не менее распространённые образы - благообразный нищий, которому путешественник дает милостыню и проникается трогательными чувствами (глава «Веприк» у В.В. Измайлова, «Горестный образ» у П.И. Шаликова); крестьянин-философ, сторонник горацианской умеренности и простоты (глава «Сумы» у В.В. Измайлова; «Яков-садовник» у П.И. Шаликова); местный ученый, чьи труды посвящены благу родного края (образы М.Ф. Берлинского и П.С. Палласа у В.В. Измайлова; П.В. Пустошин иЯ.И. Благодаров у А.И. Левшина) ит.п. Непременной принадлежностью травелога выступало посещение счастливого семейства - дворянского или крестьянского. Последнему, как правило, предшествовало какое-либо удручающее событие: внезапно разыгравшаяся непогода, гроза, поломка транспортного средства и т.д. Так путешественник по воле случая оказывается в кругу незнакомых, но приятных лиц, наблюдая семейную гармонию, идиллические отношения между супругами, детьми, уважение к старшим. Рассказчик В.В. Измайлова попадает в счастливую молодую семью, представляющую идеал тихого семейного счастья и трепетной любви. Отношения молодых так трогают сердце путешественника, что он невольно начинает мечтать о тихом семейном очаге («Липовая долина»). Рассказчик А.И. Левшина, повествуя о «скучнейшем» местечке - Новозыбкове, замечает, что его скуку скрасило прекрасное знакомство с приятным семейством П. И. Д...ва и далее описывает прелести проведенного в их кругу времени. Травелог П.И. Шаликова изобилует сюжетами подобного рода. Это и посещение дома любимого друга А*, именуемого автором «Аркадией», «полями Елисейскими» (глава «Друг»), и прекрасного сельского дома, «убранного руками граций» помещика Б** («Любимец фортуны»), и семьи почтенного старца, окруженного любящими внуками («Усыновление»). He избегали авторы и сюжетов романтического характера: это могла быть встреча с утонченной чувствительной дамой, рассказывавшей о драматических перипетиях своей судьбы («Слобода Баром-ля» у В.В. Измайлова, «Торжество невинности» П.И. Шаликова), свидание с прекрасной крестьянкой, будившей у путешественника сладкие чувства («Кофе» П.И. Шаликова), услышанное и пересказанное автором предание о высокой и чистой любви, окончившейся воссоединением двух любящих сердец или, напротив, трагично оборвавшейся жизнью одного из влюбленных, и т.д. Наконец народные традиции лучше всего раскрывались через описания путешествующими игрищ, забав, примет: «Здесь сохраняется древнее обыкновение праздновать окончание жатвы - остаток времен языческого богослужения.» [16. С. 557]; «На что это?» - спросил я у первого попавшегося мне малороссиянина, увидя белые платки, привязанные ко крестам, поставленным на могилах. «Для того, - отвечал он, - чтобы мертвый по восстании своем мог оным утереться» [11. С. 12-13]. Насыщенность стереотипными элементами, усиливающими идиллический колорит, не отменяла, однако, познавательной направленности, которую у В.В. Измайлова и А.И. Левшина определял в первую очередь исторический материал. Тем не менее их путешествия не были «учеными» и не преследовали цели археологические. Напротив, авторы верили в поэтическую память, хранящую историю вне зависимости наличия или отсутствия достоверных свидетельств. Мерилом истинности выступал, скорее, содержащийся в том или ином сюжете эмоциональный заряд. Ради него можно пожертвовать самой исторической подлинностью. Путешественники были нацелены на «оживление» истории, освежение ее воздействия на читателя. Несоблюдение строгих границ между преданием и знанием, по мнению А. Шенле, было сознательной установкой: «Отказываясь отделить историографию от легенд, он (В.В. Измайлов. - В.К., Т.В.) отметает и жесткое противопоставление ума как «орудия истины» «обманчивому» воображению - дихотомию, энергично поддерживающуюся историками-просветителями» [25. С. 112]. Этим объясняется частое упоминание в текстах В.В. Измайлова и А.И. Левшина легендарных исторических персонажей и углубление в этимологию названий, пересказ разнообразных преданий. Тем самым образ Киевской Руси, создававшийся на страницах путешествия, был очень близок историко-мифологическому образу героических повестей, баллад или поэм рубежа XVIII-XIX вв. Главное же его отличие состояло в повествовательном подходе: если повесть не нуждалась в привязке к реальным артефактам, то в травелоге поводом для исторического сюжета становился определенный объект - курган, город, храм, крепость, будившие фантазию путешественника. Выразительным примером подобного визионерского повествования, населяющим панораму историческими фантомами, может служить описание В.В. Измайловым киевской церкви святого Василия: Вот церковь святого Василия. На сем месте стоял дом князя Владимира^... > Не в сем ли же самом владимировом жилище было покушение на жизнь его и самое трогательное приключение? Рогнеда, распаленная мщением, захотела некогда, чтобы объятия любви и наслаждения превратились для ее супруга в объятия смерти. Женщина вознесла убийственную руку на своего любимца и в то самое время, когда он покоился в сладком сне на груди ея; но - Владимир просыпается в сию самую минуту. Вообразите его пробуждение. Живописцы, поэты и ты, певец Владимира! простите, что я осмелился изобразить слабою кистию сие происшествие [7. Ч. 1. С. 146, 148, 152]. Дабы оживить повествование, путешественник здесь прибегает к историческому сюжету, отсылающему не столько к летописным источникам, сколько к искусству XVIII в. - к «Идеям для живописных картин из русской истории» М.В. Ломоносова, к картине А.П. Лосенко «Владимир перед Рогнедою» (1770), к поэме М.М. Хераскова «Владимир возрожденный» (1785). При этом церковь святого Василия, ставшая поводом рассказа, отодвигается на дальний план повествования, что превращает ее для читателя в предмет едва ли не воображаемый, тогда как историческая фантазия обретает пластическую убедительность. Не чужд был подобного подхода и А.И. Левшин, как в описании дороги на Киев: Оставалось 19 верст. Это час езды, думал я, и перенесясь воображением в прежнюю столицу отечества нашего, мысленно осматривал достопримечательности ея; любовался местоположением; с почтением взирал на памятники древности; вспоминал воинственных предков наших, которые на борзых конях, с булатными мечами, в блестящих панцирях и шлемах являлись сюда на защиту отечества; внимал, казалось, словам громогласного Бояна, который носился соловьем по деревьям, серым волком по земле, сизым орлом под облаками [11. С. 86-87]. В целом, однако, историко-поэтических картин в его «Письмах» было гораздо меньше, даже процитированный фрагмент он снабдил примечанием, вносящим элемент академизма: «Так выражается сочинитель песни о походе Игоря на половцев» [11. С. 87]. Материалы для исторического комментария А.И. Левшин заимствовал в первую очередь из книжных источников - из «Повести временных лет», «Степенной книги» и историографических трудов XVIII в. (от Вольтера до В.Н. Татищева), ссылками на которые пестрели страницы его труда5. Беллетристический образ Киевской Руси, допускавший оживотворение и игру воображения, и контекст письменных свидетельств составляли в его путешествии два параллельных плана, характерную черту украинофильства уже более позднего периода конца 1810-х - 1820-х гг. Репертуар древнерусских сюжетов и образов отличался в травело-гах устойчивостью и был привязан к топографии. У В.В. Измайлова этот тематический план начинался с Киева, по дороге к которому путешественник погружался в исторические мечтания и воскрешал образы легендарной эпохи: Мрачные сосны, возносящиеся к облакам, опирались вековыми корнями на сыпучий белый песок; святая древность цвела на их кудрявых вершинах . Я видел тут разительный образ того времени, когда Киевское княжество стенало под игом чуждых народов, когда гремели цепи, наложенные рукою победителя, и гибельное варварство производило явления, одне других ужаснейшие. Оне мечтались мне [7. Ч. 1. С. 93]. В самом Киеве поводом для них становилось посещение Успенского (образ князя Георгия) и Софийского соборов (князь Ярослав, «победитель печенегов»), Десятинной церкви (князь Владимир), церкви Андрея Первозванного и святого Василия (сюжет Рогнеды), Андреевской горы (Кий, Щек и Хорив). Переславль вызвал в памяти рассказчика образы Бориса и Глеба, город Борислав заставил вспомнить князя Святослава. «Письма» А.И. Левшина значительно расширяли измайловскую канву, оставляя основные ее элементы неизменными. Его «древнерусский текст» начинался с Хорола, «древней границы Русской» [11. С. 15], продолжался Лубной, где «в 1107 году (следуя Нестору) россияне одержали славную победу над половцами» [11. С. 22], Переяславлем (битва при Альте, этимология названия), Киевом (версии основания города, комплекс сюжетов, связанных с храмами), Черниговым (легенды об основании, единоборство Мстислава и Редеди) и заканчивался Городней и Новгород-Северским (борьба с половцами). Тем самым центром исторических реминисценций путешественников закономерно выступали Киев и фигура Владимира Святославича, а основной фон составляли события войн со степью, основания городов и храмов. В содержательном плане они укладывались в концепцию неотвратимого движения времени, уносящего страны и народы, но не могущего отменить постепенного совершенствования человеческой жизни, ее прогресса, связанного, в случае Малороссии, с возвращением в лоно единой Российской империи. Историософское обоснование тому предложил В.В. Измайлов: Мнения переменяются; человек исчезает; но род человеческий возрастает в целом, переживает заблуждения и цветет среди разрушений царств и народов. Из сего следует, что философический дух нашего времени требует, чтобы наблюдатель означил шаг народа в ходе всемирного ума [7. Ч. 1. С. 196-197]. В травелоге А.И. Левшина просветительско-нравоучительное видение прогресса обогатилось интересом к местному колориту, стремлением увидеть характерные черты народа, позволявшим объяснить некоторые отличия украинцев и великороссов: Пробежав бытописания Малороссии, которая несколько веков составляла воинственное и независимое от России государство, которой первобытные жители смешались с черкесами, татарами, поляками и, может быть, со многими другими неизвестными для нас народами; которая долго не имела других законов, кроме законов, человеку врожденных, других занятий, кроме войны, других постановлений, кроме свободы, равенства, простой и дружественной жизни козаков, сделавшихся страшными для всех соседственных держав; пробежав, говорю, историю Малороссии, бывшей независимою, и рассмотрев состояние ее под игом Польши и под владычеством России, мы удобно открываем причину, производящую различие и доставляющую жителям здешним некоторые преимущества, ценою предков купленные [11. С. 58-59]. «Естественное» состояние малороссиян имело, как констатировали путешественники, грань воинственную и идиллическую. Первая, воплотившаяся в казачестве, и в первую очередь Запорожской Сечи, выступала скорее препятствием для приобщения к истинному прогрессу и вела, по мнению В.В. Измайлова, к анархии и падению казачьей республики, зато вторая требовала культивации и выступала залогом приобщения к успехам «всемирного ума». Подобные черты культурного роста Малороссии внимательно отмечали авторы траве-логов, сетуя лишь на его медленный ход: Заключим: киевские жители прикасаются еще только к развитию всех нравственных способностей, которое составляет человека в высочайшем смысле сего слова . Между тем, по необходимому закону вещей, нравы и народы сближаются. Киевские жители заимствуют новые обычаи и мнения [7. Ч. 1. С. 210-211]. Главным источником прогресса выступала, тем самым, русская культура. В историческом плане это означало редуцирование «темных» времен литовско-польского владычества, отлучивших украинцев от движения цивилизации, и подчеркивание благой роли России после воссоединения. Закономерно, что в малороссийских травелогах очень велик пласт имперской истории и чрезвычайно мало упоминаний об эпохе XIII-XVI вв., хотя тот же В.В. Измайлов много беседовал с М.Ф. Берлинским, знатоком украинской древности, и читал его краеведческий труд о Киеве. У П.И. Шаликова этот контекст отсутствовал полностью; у В.В. Измайлова он сводился к двум фрагментам, где упоминались Запорожская сечь и ее судьба («Там жили козаки, как новые Мальтийские рыцари, не имея жен и воюя против неверных; оттуда посылали они поражать неприятеля; там от руки их погибли миллионы жертв; но победоносное оружие России нашло их в глубине сечи, и варварство покорилось перед героизмом» [7. Ч. 1. С. 268-269], см. также [7. Ч. 3. С. 13-21]), и панегирику Северину На-ливайко (?-1597) при посещении гробниц в Успенском соборе; А.И. Левшин также обошелся лишь обобщенными констатациями, касавшимися польского влияния на характер, язык и систему управления Украины («Малороссияне управляются собственными, от поляков принятыми законами, или, лучше сказать, Магдебургскими правами, которые король Казимир Ягеллович ввел в Малороссии » [11. С. 60-61]). В имперской истории региона абсолютный перевес также оставался за русским влиянием. Из местных политических деятелей упоминались только Богдан Хмельницкий и Иван Мазепа, к которым А.И. Левшин добавил Данилу Апостола, чей портрет видел в Мгар-ском монастыре («Лубны»). Хмельницкий и Мазепа в травелогах, следующих за уже установившейся традицией (см. о ней [31, 32, 33, 34]), составляли контрастную оппозицию: первый представал идеальным героем - победителем ненавистных поляков и освободителем Малороссии от их гнета, образ второго укладывался в канон гетмана-изменника, предавшего императора и желавшего отдать свою страну врагам. В.В. Измайлов и здесь обошелся без детализации, воздав славу Хмельницкому («Вот и тот славный Хмельницкий, который умел освободить своих соотечественников от ига Польши; ему обязана Малороссия своим спасением. Он достоин признательности народа » [7. Ч. 1. С. 108]) и упомянув о черных замыслах Мазепы. В «Письмах» А.И. Левшина оба образа фигурировали неоднократно начиная с главы «Белоцерковка», где они оказываются ассоциативно связанными как образцы злодейства и чести: Мы там, где несчастные Искра и Кочубей пали от удара свирепого Мазепы и где головы их, злодейской рукою палача отсеченные, скатились с них. Малороссияне любят предков своих, любят славу их и чтут память тех козаков, которые храбро защищались и поражали поляков под предводительством Хмельницкого [11. С. 14-15]. Показательно, что они парно появлялись в главе «Переславль», где говорилось о подписании договора между Хмельницким и царем Алексеем Михайловичем - и вскоре сообщалось о евангелии, подаренном Мазепой местному собору, и в письме с описанием гробниц в Киево-Печерской лавре, в том числе могил Хмельницкого - и Кочубея с Искрой, жертв Мазепы. Два гетмана стали у А.И. Левшина символами народной памяти малороссов, чествующей героя, а вместе с ним единство с Россией и отвергающей предателя с его сепаратистскими замыслами. Вершиной своей имперский контекст имел, безусловно, деяния российских императоров, которые не мог не упомянуть даже П.И. Шаликов, посвятивший единственный исторический фрагмент своего путешествия Полтаве. С Полтавского поля начал свой травелог A.И. Левшин, а В.В. Измайлов им закончил малороссийскую часть. Сакральная фигура Петра I и особая роль Полтавской битвы в имперском историческом каноне придавали окончательную санкцию единству России и Украины, украшенному столь блестящей славой. Эти страницы травелогов отличаются наибольшей патетичностью. Так, посвящая несколько полтавских глав личности Петра Великого, B.В. Измайлов живописует ее в почти мистических красках, приравнивая деяния императора к божественным: « подобно благодетельному Богу или предвечному хранителю природы, воздвигал бури и громы для того, чтобы очистить атмосферу; чтобы ясные дни воссияли в нравственном мире . Нигде не является так живо сам Бог в деле творения» [7. Ч. 1. С. 244-247]. Семантика творения нового мира легко переходила из сферы военной в область культуры и повседневной жизни.

Ключевые слова

Украина, русская литература, травелог, В.В. Измайлов, П.И. Шаликов, А.И. Левшин, Ukraine, Russian literature, travelogue, V.V. Izmaylov, P.I. Shalikov, A.I. Levshin

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Киселев Виталий СергеевичТомский государственный университдоц., д-р филол. наук, проф. кафедры русской и зарубежной литературыkv-uliss@mail.ru
Васильева Татьяна АлександровнаТомский государственный университмладший научный сотрудник лаборатории «Компаративистика и имагология»tatiana_w_1988@mail.ru
Всего: 2

Ссылки

Долгорукий И.М. Славны бубны за горами, или Путешествие мое кое-куда, 1810 года // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1869. Кн. 2, отд. 2. С. 1-170.
Долгорукий И.М. Дневник путешествия в Киев 1817 г. // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1870. Кн. 2, отд. 2. С. 1-208.
Сумароков П.И. Досуги крымского судьи, или Второе путешествие в Тавриду. СПб., 1803. Ч. 1
[Платон (Левшин П.Г.)] Путешествие Высокопреосвященнейшего Платона, митрополита Московского и разных орденов кавалера, в Киев и по другим российским городам в 1804 г. СПб., 1813.
Бантыш-Каменский Д.Н. Путешествие в Молдавию, Валахию и Сербию. М., 1810.
Глаголев А.Г. Записки русского путешественника А. Глаголева с 1823 по 1827 год. Ч. 1: Россия. Австрия. СПб., 1837.
Измайлов В.В. Путешествие в полуденную Россию: В письмах, изданных Владимиром Измайловым: в 4 ч. М., 1800-1802.
Соловьев А.Ю. «Путешествие в полуденную Россию» В.В. Измайлова в контексте русской литературы путешествий конца XVIII - начала XIX веков: дис. канд. филол. наук. СПб., 2011 (глава вторая «Творческая история текста "Путешествия"»).
Шаликов П.И. Путешествие в Малороссию. М., 1803.
Шаликов П.И. Другое путешествие в Малороссию. М., 1804.
Левшин А.И. Письма из Малороссии. Харьков: В университетской типографии, 1816.
Маркова О.П. О происхождении так называемого греческого проекта (80-е годы XVIII в.) // История СССР. 1958. № 4. С. 52-78.
Зорин А.Н. Кормя двуглавого орла.: Литература и государственная идеология в России последней трети XVIII - первой трети XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2004. С. 31-64.
Майофис М.Л. Западноевропейские источники «Краткого изыскания о гипербореанах» В.В. Капниста // Русская филология-8: сб. науч. работ молодых филологов. Тарту, 1997. С. 59-66.
Майофис М.Л. Воззвание к Европе: литературное общество «Арзамас» и российский модернизационный проект 1815-1818 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 384-390.
Шаликов П.И. Путешествие в Малороссию // Ландшафт моих воображений: Страницы прозы русского сентиментализма / сост. В.И. Коровин. М.: Современник, 1990. С. 516-570.
Верстюк В.Ф., Горобець В.М., Толочко О.П. Укра1на i Рошя в юторичнш ретроспектив!: Украшсьга проекта в Росшскт iMnepii. Ки1в: Наукова думка, 2004.
Толочко А.П. Киевская Русь и Малороссия в XIX веке. Ки1в: Laurus, 2012.
Московский Меркурий. 1803. № 2. С. 122.
Дементьева А.С Литературная позиция журнала П.И. Макарова «Московский Меркурий» (1803): дис.. канд. филол. наук. М., 2006.
Жуковский В.А. О «Путешествии в Малороссию» // Жуковский В.А. Поли. собр. соч. и писем: в 20 т. Т. 12: Эстетика и критика. М., 2012. С. 9-12.
Соловьев А.Ю. «Путешествие в полуденную Россию» В.В. Измайлова в контексте русской литературы путешествий конца XVIII - начала XIX веков: автореф. дис.. канд. филол. наук. СПб., 2011.
Миллер А.И. Украинский вопрос в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX века). М.: Алетейя, 2000.
Назаренко М.И. Сокращенный рай: Украина между Гоголем и Шевченко // Новый мир. 2009. № 7. С. 160-172.
Шенле А. Подлинность и вымысел в авторском самосознании русской литературы путешествий 1790-1840 гг. / пер. с англ. Д. Соловьева. СПб.: Аккаде-мический проект, 2004.
Роболи Т. Литература путешествий // Русская проза: сб. ст. Л., 1926. С. 42-73.
Кучеров А.Я. Сентиментальная повесть и литература путешествий // История русской литературы: в 10 т. М.; Л., 1941. Т. 5. С. 101-120.
Ивашина Е.С. Жанр литературного путешествия в России конца XVIII -первой трети XIX века: автореф. дис.. канд. филол. наук. М., 1980.
Лотман Ю.М., Успенский Б.А. «Письма русского путешественника» Карамзина и их место в развитии русской культуры // Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. Л., 1987. С. 525-607.
Лебедева О.Б. История русской литературы XVIII века. М.: Высш. шк., 2003. С. 359-361, 366-374.
Мельник Л.Г. Гетьман Богдан Хмельницький у втизнянш юторюграфп. Ки1в: РВЦ Ки1вськийушверситет, 1997.
Горошко С.Л. Богдан Хмельницький. Дискусшш питания. Проблемш судження. Жашюв: Видавець C.I. Горошко, 2008.
Артамонов В.А., Кочегаров К.А., Курукин И.В. Вторжение шведской армии на Гетманщину в 1708 г.: Образы и трагедия гетмана Мазепы. СПб.: Общество памяти игумении Таисии, 2008.
Таирова-Яковлева Т.Г. Иван Мазепа и Российская империя: история «предательства». М.: Центрполиграф, 2011.
 «Под отечественным небом странствую с мирною душою»: образ Украины в русских травелогах начала XIX в. (В.В. Измайлов, П.И. Шаликов, А.И. Левшин) | Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4).

«Под отечественным небом странствую с мирною душою»: образ Украины в русских травелогах начала XIX в. (В.В. Измайлов, П.И. Шаликов, А.И. Левшин) | Имагология и компаративистика. 2015. № 2 (4).