Западная граница в украинском и русском представлении: между пропагандой и политикой (1914-1919 гг.) | Русин. 2013. № 1 (31). DOI: 10.17223/18572685/31/5

Западная граница в украинском и русском представлении: между пропагандой и политикой (1914-1919 гг.)

В статье на фоне сложного, переходного периода от континентальных империй Европы к новым государственным образованиям рассматриваются взгляды на будущее украинских и русских интеллектуалов и политиков в отношении западной границы Украины и юго-западных губерний России. Статья базируется на малоизвестных публикациях и документах описываемой эпохи.

The western frontier in Ukrainian and Russian views: between propaganda and politics (1914-1919).pdf Вторая половина XIX в., отсчет которой положили революции 1848 г., ознаменовалась выходом на первый план европейской политической и этнической истории национальных государств. Этот факт не только оживил длившиеся уже долгое время дискуссии о том, что такое нация, но и выдвинул несколько новых положений. Так, с одной стороны, нация стала рассматриваться как некая культурная общность, служащая источником власти и объектом государственной лояльности1. С другой стороны, единство культурного поля и сопутствующее ему единство политической традиции породили концепцию объединения всех представителей нации в одном этнополитическом государственном организме. Ярким примером такой концепции стала идеология пангерманизма. Германский пример оказался весьма привлекательным для народов Восточной Европы. Прежде всего это коснулось населения восточных провинций Австрии и юго-западного региона России. Если публикации современников однозначно указывали на то, что превалирующая часть русинов симпатизирует социализму, а не нацио-нализму2, то американско-украинский историк Джон-Пол Химка отмечал, что у крестьянских масс, составлявших наибольший сегмент населения, не «отсутствовало этническое сознание - просто они не мыслили политически», в связи с чем «национальное движение не достигло, да и не могло достигнуть крестьян»3, оставшись уделом интеллигенции. В этом смысле можно согласиться с известным теоретиком национализма Э. Геллнером в том, что именно культурная однородность индустриального общества, разительно отличавшаяся от неоднородности аграрных обществ4, каким по характеру было русинское, в данном случае подпитывала пангерманскую идеологию. По мере развития украинофильского движения (возникшего в противовес старому, русофильскому) и появления на рубеже XIX- XX вв. идеи независимой Украины его представители столкнулись с определенными проблемами. Во-первых, формировавшаяся национально-политическая доктрина в свете упомянутой культурной неоднородности не имела никаких осязаемых ориентиров, способных объединить представителей различных регионов. Во-вторых, территории, на основе которых планировалось создание государства, были в неравной пропорции разделены между двумя континентальными империями - Австро-Венгрией и Россией. Именно в указанное время у украинофильских авторов появилось новое определение - границы будущей независимой Украины. В одноименной брошюре, впервые опубликованной во Львове в 1900 г., они определялись двумя горными системами: Карпатами на западе и Кавказом на юге. Как многозначительно говорилось в тексте, со времени вынужденной конфедерации с Россией и наступившего в 1654 г. «антракта исторической драмы украинской нации» весь цвет нации жил с мыслью об этих границах5. Будущий вдохновитель интегрального украинского национализма Дмитрий Донцов в своем выступлении на студенческом съезде во Львове в 1913 г. обвинил Россию в искусственности ее государственности, достигнутой, как он считал, за счет Украины, и провозгласил главной целью украинского движения возвращение к «этнографическим границам»6. Если в России украинские губернии и относимые к ним украи-нофилами области (такие, как Кубань) располагались в целом достаточно монолитно, то в австрийских Галиции, Буковине и Прикарпатье существовала настоящая культурно-языковая чересполосица. Случаи приписки различных этносов как к русинам, так и к полякам и венграм по принципу религии или родного языка были обычным явлением7. Так, во время переписи 1910 г. в Восточной Галиции ри-мо-католиками себя назвали 1,13 млн, греко-католиками - 3 млн человек, при этом 2,1 млн назвали родным языком польский, а 3,1 млн человек - русинский8. Учитывая, что указанные конфессии были основными для славянского населения этой области (православные составляли лишь очень малый процент), получается, что свыше 1 млн человек, относивших себя к полякам или русинам, этнически не являлись таковыми. В России в конце XIX - начале XX в. идея присоединения Галиции была достаточно популярной в патриотических и национально ориентированных кругах - как в обществе, так и в государственных сферах. В основе этого дискурса лежало сочетание националистических и имперских устремлений. В первом случае это были рассуждения, относящиеся к национализму, а во втором - соображения имперской политики и теория «естественных границ», аккумулировавшая доводы национального и геополитического характера. Так, в докладе на собрании Галицко-русского благотворительного общества И. Манасеин утверждал, что им движут не особые славянофильские чувства, а представление о том, что каждая нация должна жить только в своем государстве9. Он считал ненормальным то, что часть «малороссийского племени» жила вне России, подобно тому, как часть греков жила вне Греции и т. п.10. Согласно Э. Геллнеру, это классический националистический подход, уравнивающий понятия «нация», «государство» и «народ»11. Основу коренных имперских интересов России в Галиции сформулировал еще в 1886 г. глава Генерального штаба генерал Н.Н. Обручев. Он утверждал, что польская нация всегда станет на сторону той державы, которая нападет на Россию12. Центр польской политики, по мнению Обручева, находился в Галиции. Поэтому для России было очень важно его искоренить посредством присоединения Прикарпатской Руси. По мысли генерала, именно она была ключом к польскому вопросу, который, в свою очередь, был крайне принципиален для Российской империи. Поражение в этом вопросе, считал он, отбросило бы Россию к Днепру и Западной Двине. Проблема, таким образом, вовсе не сводилась к присоединению к огромной империи еще одной провинции, а была гораздо глубже. Суть теории «естественных границ» состояла в том, что каждое государство, с одной стороны, должно включать в себя весь ареал проживания образующего его этноса. С другой стороны, оно, с точки зрения этой теории, не может замыкаться исключительно в этнических пределах. Его границы должны формироваться с учетом географического и стратегического аспектов. По мнению военного специалиста Генерального штаба полковника П. Базарова, эти факторы уступали национальному, но все же их роль не умалялась. Вслед за требованием наибольшего соответствия этнографической картине в той или иной местности граница должна была удовлетворять стратегические и экономические потребности государств, отвечать, кроме того, сложившимся историческим и политическим условиям13. В узко стратегическом смысле присоединение Галиции к России обеспечивало бы империи удобную границу по южному склону Карпатских гор. Однако нетрудно догадаться, что перечисленные Базаровым условия могли находиться в разительном противоречии друг с другом. Так было и в случае с Восточной Галицией. Как известно, эта область с XIV в. жила жизнью, обособленной от СевероВосточной Руси, что не могло не сказаться на ее этнокультурном облике. Это заставляло как ученых, так и военных с осторожностью относиться к перспективе присоединения области. Так, А.Н. Пыпин напоминал, что русины Галиции, несмотря на общее с русскими прошлое, к началу ХХ в. сильно обособились в этническом отношении14. Эти сомнения разделяли не только в академической, но и в военной среде. В 1900 г. военный министр А.Н. Куропаткин в докладе императору Николаю II доказывал, что присоединение Галиции ослабит внутреннее положение империи, так как этот край сыграет роль Эльзас-Лотарингии в Восточной Европе15. Наряду с этим еще до войны в работе с местными русофилами наметились трудности, касавшиеся как самого русофильского движения, ослабленного первой волной русинской эмиграции16, так и структурного доминирования других наций в социально-экономической (немцы и евреи) и культурной (поляки в Галиции, венгры в Прикарпатской Руси) сферах. Так, деятели галицко-русского движения, обвиняя поляков в «ненасытности», а украинофилов за стремление обособиться - в «малодушии»17, в реальности с трудом давали отпор массированным кампаниям обеих сторон по ограничению русофильства и нивелированию его влияния. Не было структурированной поддержки и со стороны России: австрийская контрразведка отмечала недостаточное финансирование необходимых пропагандистских и политических мероприятий18. О будущей границе у руководства России в целом существовало нечеткое и во многом априорное представление. Как считает российский историк А.Ю. Бахтурина, не следует преувеличивать масштаб конкретных замыслов русского правительства, которое в поддержке русофильства видело средство для поддержания баланса сил в регионе19. Так, после начала военных действий летом 1914 г. оказалось, что Россия не имеет точного плана организации захваченной у Австрии территории Галиции20. Для украинофилов же начавшаяся Первая мировая война стала новым стимулом к продвижению идей независимой Украины - в этот раз уже под эгидой Германии и Австро-Венгрии. Образованный 2 августа 1914 г. во Львове Союз освобождения Украины организовал настоящую информационную атаку на аудиторию как воюющих, так и нейтральных стран. За три года (1914-1917) одних брошюр им было выпущено около ста на двенадцати европейских языках, тогда как, по подсчетам Н.М. Пашаевой, в России в 1914-1916 гг. вышло всего 35 популярных изданий и статей на русском, посвященных восточным провинциям Австрии, в том числе Галиции21. По украинской проблематике на австрийские субсидии выходили восемь изданий на пяти языках: «Вкник Союзу Визволення УкраУ-ни» (с 1918 г. - «Вкник полггики, лггератури й життя»), «Ukrainisches Korrespondenzblatt» («Украинский вестник»), «Ukrainische Nachrichten» («Украинские известия») и «Ukrainische Rundschau» («Украинское обозрение») в Вене, «Ukrania» («Украина») в Будапеште, «La Revue ukrainienne», «L'Ukraine» и «The Ukraine» в Лозанне. Продукция была дифференцирована по содержанию и потенциальному воздействию. Если у «Вкника СВУ», «Украинского вестника» и «Украинских известий» была схожая структура (последовательно - аналитика, пропаганда, информационные материалы) и выходили они каждую неделю, то «Украина» и «Украинское обозрение» появлялись соответственно два раза и раз в месяц и позиционировались как «толстые» интеллектуальные журналы. «Дублерами» австрийских изданий для нейтральных стран служили аналогичные по названию и содержанию швейцарские. Помимо этого, многочисленные брошюры и газеты22 выходили в специализированных лагерях военнопленных для выходцев из Украины: Вецларе, Раштатте и Зальцведеле (Германия), Фрайштадте (Австрия) и Дунасердагеле (Венгрия, ныне - Словакия). Так, фрай-штадтская лагерная газета «Мотылек», призывая к борьбе против «злой мачехи» России, писала, что «медвежья лапа, которая столько времени душила украинцев в России, теперь хочет уничтожить зачатки возрождения в Галиции»23. Вслед за германской концепцией биологической принадлежности к нации стали распространяться материалы, подчеркивавшие расовые различия украинцев, русских и поляков24. Подобного пропагандистского разнообразия у российской стороны не наблюдалось. Как отмечает российский историк А. Асташов, у русского руководства на момент начала войны сложилось убеждение, что пропаганда сама по себе неважна, а «идеологический натиск» призван лишь дополнять военные действия25. При этом стоит отметить, что офицеры русской армии сами не понимали государственной пропаганды, например, причисляя дружественно настроенных к русским войскам лемков к идеологическим противникам - украинофилам и запрещая солдатам контактировать с ними26. В целом отношение к славянскому населению Австро-Венгрии строилось на априорном убеждении о принадлежности всех славянских этносов к одному народу, безотносительно политической традиции. У русской пропаганды в Галиции, таким образом, были две ключевые темы - освобождение от Австрии и завершение собирания русских земель27. Эти тезисы проистекали из распространенной в то время в России концепции неославизма, которая отличалась двойственностью: если либералы видели в славянском единении почву для преобразований, то правые придавали ей «панрусский» характер. Именно эта двойственность, как представляется, стала роковой для всей последующей политики России в регионе28. К ней добавились отсутствие унифицированного руководства пропагандой и сложности с ее финансированием и логистикой на занятых русскими войсками территориях29. Кроме того, очень скоро возникло взаимное недоверие между российским МИДом и русофильскими изданиями. Это было связано с цензуированием выходивших в них материалов, которые казались русским чиновникам политизированными, с уклоном в национальную сторону и, следовательно, небезопасными для существовавшей династической лояльности. К слову, у Австро-Венгрии таких проблем не возникало из-за того, что австрийцем считался любой подданный страны, лояльный властям, независимо от его национальной принадлежности30. В отношении проведения границы у русского правительства в целом преобладала идея о включении населенных русинами областей в состав России, так как их население рассматривалось как «продолжение населения Волынской и Подольской губерний»31. Трудность заключалась в отсутствии инструментов реального политического влияния России в крае ввиду того, что все значимые русофильские организации были ликвидированы австрийскими властями еще до войны либо в самом ее начале. Более того, конкретные обещания послевоенного устройства были даны лишь полякам - оппонентам русинов32. У украинских националистов устойчивые штампы геополитических построений также были по большей части воображаемыми. Связанные как с реальными, так и с мнимыми украинскими территориями, они переходили из статьи в статью и из книги в книгу. Однако с началом войны националистам пришлось более конкретно очертить контур границы, в которой они видели будущую независимую Украину. В 1915 г. в Берлине увидела свет брошюра географа Степана Рудницкого «Украина и украинцы». В ней автор, помимо ставшего уже традиционным контура украинских границ по трем горным системам (Карпаты - крымская Яйла - Кавказ), дал достаточно подробную характеристику западной границы, которая должна была охватить всю, как ему казалось, украинскую этнографическую область. Так, граница должна была проходить от верховьев Днестра (очевидно, имелся в виду район Добромиль-Хыров) до реки Попрад, оттуда по линии Грибов - Горлице - Дукля - Санок подниматься по реке Сан до Ярослава, а затем восточнее Замостья и Красностава идти к Нареву33. Эта карта была воспроизведена в немецком справочнике по Украине34 в следующем году (см. стр. 84). Несмотря на то, что граница обрисована достаточно схематично, заметно, что на первом отрезке она узкой полосой глубоко вдается в Западную Галицию, включая Пшемысль. Затем, когда граница двигается на север, захватываются значительные территории на юго-востоке и северо-востоке нынешней Польши и Западной Белоруссии. Положенная в основу предполагаемой границы идея «украинской соборности», таким образом, прибавила к будущему государству часть русофильской Лемковщины и сильно полонизированные Холмщину и Подляшье, а также районы компактного расселения белорусов близ Белостока, то есть совершенно некомпануемые ни между собой, ни в составе Украины территории. Это, тем не менее, не смущало украинских интеллектуалов, спокойно смешивавших два несовместимых типа государственной лояльности35. Однако в условиях того, что предполагаемая западная граница Украины постоянно находилась в зоне боевых действий, вопрос о ее реальном проведении не стоял на повестке дня. Ситуация стала меняться после Февральской революции в России, когда в августе 1917 г. была образована Украинская народная республика (УНР), а затем - после Октябрьской, когда, наряду с руководством РСФСР, правительство УНР начало переговоры о заключении мира с Центральными державами. На состоявшейся 3-6 января 1918 г. встрече с австрийскими и германскими представителями глава украинской делегации Всеволод Голубович выступил с предложением «мира без аннексий и контрибуций и права на самоопределение наций» при согласии Австрии на установление ранее обо- ТэтЬо* Charkow Berditschew' / I с . sj Жсгеп 'Taganroj UKRAINE A,SOWSCtttS (EtnographischeKarte des einheitlichen ukra-.nischen Gebiets ohne Enklsven) ....... Staarsgrenzen Tra^sy' jrfcchinsj? ' 2ahien Pr

Ключевые слова

Буковина, Галиция, Россия, русины, украинцы, первая мировая война, Russians, World War I, Russian, Ukrainian

Авторы

ФИООрганизацияДополнительноE-mail
Стрелков Иван ПавловичМосковский государственный университет им. М.В. Ломоносовааспирант исторического факультетаmathist@mail.ru
Баринов Игорь ИгоревичМосковский государственный университет им. М.В. Ломоносовааспирант исторического факультетаbarinovnoble@gmail.com
Всего: 2

Ссылки

The Ukraine. Handbook prepared under the Direction of the Historical Section of the Foreign Office. L., 1920. P. 54
Himka J.-P. Galician Villagers and the Ukrainian National Movement in the Nineteenth Century. Edmonton, 1988. P. XXI, 1
Геллнер Э. Нация и национализм. М., 1991. С. 96
Малахов В.С. Национализм как политическая идеология. М., 2010. С. 39
Самостiйна Україна. Вецляр, 1917. С. 4, 7-9, 23
Донцов Д. Сучасне полiтичне положенє нацiї. Львiв, 1913. С. 18
Купчанко Г.И. Галичина и еи русски жители. Вѣдень, 1896. С. 36- 38
Guttry A. von. Galizien. Land und Leute. München-Leipzig, 1916. S. 55
Пушкаш А.И. Цивилизация или варварство. Закарпатье 1918-1945. М., 2006. С. 33
Bachmann K. Ein Herd der Feindschaft gegen Russland. Galizien als Krisenherd in den Beziehungen der Donaumonarchie mit Russland (1907- 1914). Wien-München, 2001. S. 30
Геллнер Э. Указ. соч. С.23
Хобсбаум Э. Нация и национализм после 1780 г. СПб., 1998. С. 33
Манасеин И. К вопросу об установлении идеальной границы на западе России. Доклад, прочитанный в общем собрании Галицко-русского благотворительного общества в С.-Петербурге 19 января 1913 г. СПб., 1913. С. 3
Коренные интересы России глазами ее государственных деятелей, дипломатов, военных и публицистов. СПб., 2004
Миллер А.И. Империя Романовых и национализм. М., 2008. С. 38
Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.). М., 2004. С. 118-119
Базаров П. Государственная граница. Пг., 1917. С. 9
Купчанко Г.И. Указ. соч. С. 19, 31
Ронге М. Разведка и контрразведка. М., 1939. С. 52
Бахтурина А.Ю. Окраины Российской империи: государственное управление и национальная политика в годы Первой мировой войны (1914-1917 гг.). М., 2000. С. 123
Бахтурина А.Ю. Политика России в Восточной Галиции в годы Пер- вой мировой войны. С. 60
Ostwald P. Die Ukraine und die ukrainische Bewegung. Essen, 1916. S. 8
Кузеля З. З культурного життя України. Зальцведель, 1918. С. 18
Пашаева Н.М. Галиция под властью Австрии в русской и советской исторической литературе (1772-1918 гг.). URL: http://ukrstor.com/ukrstor/ pashaeva-galiziawrussovlit.html (дата обращения: 11.05.2013)
Асташов А.Б. Пропаганда на Русском фронте в годы Первой мировой войны. М., 2012. С. 10-11
Тарнович Ю. Iлюстрована iсторiя Лемкiвщини. Львiв, 1936. С. 248
Метелик. Ч. 1 (1916). С. 4
Асташов А.Б. Указ. соч. С. 10-11
Rudnyzkyj S. Ukraina und die Ukrainer. Berlin, 1915. S. 4-5
Бахтурина А.Ю. Политика Российской империи в Восточной Галиции в годы Первой мировой войны. М., 2000. С. 58
Галичина, Буковина, Угорская Русь. М., 1915. С. 11
Асташов А.Б. Указ. соч. С. 14
Буковина. № 2-3 (1918). С. 5
Михутина И.В. Украинский Брестский мир. М., 2007. С. 158
Taylor A.J.P. The Habsburg monarchy, 1815-1918. London, 1942. P. 16. 31
Скляров С.А. Польско-украинский территориальный спор и великие державы в 1918-1919 гг. URL: http//www.hist.msu.ru/labs/UkrBel/sklarov. htm (дата обращения: 11.05.2013)
Kessler O. Die Ukraine. Beiträge zur Geschichte, Kultur und Volkswirtschaft. München, 1916
Вістник політики, літератури й життя. Ч. 39 (1918). С. 529
The Ukrainians and the war // The Ukrainian Problems. № 1. Vienna, 1919. P. 4
Михайловский Г.Н. Записки. Т. 1. М., 1993. С. 486
Doroshenko D. History of Ukraine 1917-1923. Vol. 2. Winnipeg, 1974. P. 21, 29
Reitlinger G. The House Built on Sand. The Conflicts of Germany Policy in Russia, 1939-1945. L., 1960. P. 161
Архив внешней политики Российской империи (АВПРИ). Ф. 257. Оп. 556. Д. 56. Л. 7
Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. Р-3439. Оп. 1. Д. 7. Л. 10
Пушкаш А.И. Указ. соч. С. 26
Why is War carried on in East Galicia between the Ukrainians and the Poles? // The Ukrainian Problems. № 2. Vienna, 1919. P. 1
АВПРИ. Ф. 257. Оп. 556. Д. 56. Л. 8
Kateryniuk P. Bericht über die ukrainische Aufklärungsarbeit im Lager Rastatt (vom Mai 1915 - Ende Juli 1917). Rastatt, [1917]. S. 8
Ukraina. Hrsg. von Heinrich Lanz. Berlin, 1918. S. 28
Пушкаш А.И. Указ. соч. С. 31
Ukrainische Nachrichten. № 16 (1915). S. 6
Ukraine. A monthly review of Ukrainian affairs and the problems of Eastern Europe. Vol 1. № 1 (1918). P. 25
Why is War carried on in East Galicia between the Ukrainians and the Poles? // The Ukrainian Problems. № 2. P. 2. 59. ГАРФ. Ф. Р-5936. Оп. 1. Д. 191. Л. 3
Gassenko G. von. Ist Cholmland polnisch oder ukrainisch? Lausanne, 1918. S. 5. 6.1 ГАРФ. Ф. Р-5936. Оп. 1. Д. 187. Л. 6
La Paix de Versailles. Les questions Territoriales: Tchecoslovaquie. Pologne. Ukraine. Roumanie. Yougislavie. Paris, 1939. P. 265-275
Les deliberations du Conseil des quatre. V. 2. P. 7
Пушкаш А.И. Указ. соч. С. 30
Les deliberations du Conseil des quatre. V. 2. Paris, 1955. P. 7
ГАРФ. Ф. Р-200. Оп. 1. Д. 369. Л. 152
 Западная граница в украинском и русском представлении: между пропагандой и политикой (1914-1919 гг.) | Русин. 2013. № 1 (31). DOI: 10.17223/18572685/31/5

Западная граница в украинском и русском представлении: между пропагандой и политикой (1914-1919 гг.) | Русин. 2013. № 1 (31). DOI: 10.17223/18572685/31/5